38. Некий мирянин пришел отречься от мира. В одно воскресное утро после службы мы пришли к старцу в киновии (ибо он не оставался в кельях после нападения персов, а жил с нами). Говорит мне старец: «Что скажешь, чадо, о брате мирянине?» Я отвечаю ему: «Хорош, честный отче, и равное с отцами делает, и что ему велят, делает: иные говорят то, другие — сё». Говорит он мне: «Чадо, ты хочешь иметь осла, который ни ест, ни пьет, ни ревет, ни лягается? Да ты просто не хочешь иметь никого». Я же, осознав силу его слова, сказал: «Да, благословенный отче, ибо я все имею». Он же мне: «Ступай, чадо, прими брата, ибо он хорош».

39. И обратившись к братьям, начал увещевать, говоря им: «Чада мои, да имеем страх Божий и любовь его совершенную в сердцах наших. И да не презрим никого, тем более что говорит апостол: Тыже почто осуждавши брата твоего? Или ты что уничижавши брата твоего? Своему Господеви стоит или падает. Станет же, силен бо Бог поставити его[205].И Господь говорит:Что же видиши сучец во оце брата твоего, бервна же, иже есть во оце твоем не чуеши?[206]Великий грех, братие, оставлять собственную язву и порицать язву ближнего или собственного не замечать и тщательно взвешивать чужое, как будто бы сам был чист, что невозможно. Небо, — сказано, — нечисто пред Тобой[207]. Если же человек, оскверненный и будучи гнилью, имеет какую страсть, что из того? Если же и хвалится кто из вас, что имеет обновленное сердце, хотя бы и столько лет будучи в монашестве, то, несомненно, заблуждается он и осуетился. Но нет же, Он обвиняет мирянина, отрекающегося от мира. Вот ведь столько лет потратили, сокрушая себя в монашестве в пустыне, и не ухватили начала верви, каковое есть в том, чтобы иметь самих себя грешными и заботиться о собственных злобах и не кичиться мнением праведности, порицая ближнего. Скажите мне, братья, ради чего совершенно отреклись от мира, в котором богатство, слава, наслаждение, и ушли в пустыню, где их нет? Ради грехов наших и страстей, чтобы покаяться, или как безгрешные, бегущие страстных и грешных? А если как страстные, чтобы покаяться, то не являемся господами и судьями, чтобы когда хотим считать себя свободными и полагать уже очистившимися от страстей, но — когда хочет справедливый Судия. Если же, как бесстрастные и праведные, бежим грешных, да еще превозносимся перед ближним, попирая его, то имеем грозным обличителем мытаря, который высокоумным фарисеем осмеян, а сердцеведцем Богом предпочтен. Итак, два дела, противоположные друг другу — смирение и превозношение. Превозношение вопит все время:Взыду выше облак, выше звезд поставлю престол мой, буду подобен вышнему[208].Награда же этой высоте такова:Ныне же во ад снидеши[209].Смирение же призывает по-отечески, говоря:Приидите ко мне, все труждающиеся и обремененный, и аз упокою вы. Возьмите иго мое на себе, и научитеся от мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим[210].И поверьте мне, чада, что, если сотворит человек новое небо и новую землю[211]и будет превозноситься над ближним, презирая его, — суетен труд его и жребий его с лицемерами.Аще же исповедаем грехи наша, —как говорит богослов Иоанн, —веренБог,да оставит нам грехи наша[212].Что же, братья, малую и большую страсть не равно ли отпустит? Что же, говорю я? Одна-единственная страсть, один грех, почитаемый ни за что, может погубить. Говорящийбрату своему"рака",повинен есть сонмищу, а иже речет"уроде", по меньшей мереповинен есть геенне огненней[213].Видите, возлюбленные? Один грех, и не почитаемый за грех, ведет в огнь гееннский.Пианицы и досадители Царствия Божия не наследят[214].Что же погубило сынов Илия?[215]Не отведывание ли жертвенных мяс? И что же — Ахава?[216]Не за кражу ли чего-то малого со всем домом, скотом и имуществом побит был камнями? Итак, братья, находясь в грехе, хотя бы он казался и мал, не осудим великого греха ближнего. Не принесет это нам пользы. Ибо скажи мне, если кто-то перед нами разрублен на куски, а мы уязвлены иглой, какую боль мы почувствуем — разрубленного перед нами или иглы, уязвляющей наше тело? И если город, окруженный войском, имеет одного-единственного предателя, от чего он более пострадает? Не более ли от внутреннего предателя, чем от нападающих снаружи? Так и мы, чада мои, не такой вред терпим от ближнего, будь он и блудник, или прелюбодей, или убийца, или волхв — что большее из всех зол, — нежели когда имеем единую какую страсть в нас, ибо страстными тогда обретаемся. Кто же сможет из нас похвалиться, что бесстрастен или безгрешен? Ибо нет страсти ничтожнее и презреннее превозношения. Насколько больше проникает она в ум, настолько означенное [превозношение] делает обладаемого пустоголовым. Ибо всякий, кто по крайней мере справедлив и благотворит немощным, ясно — подвизается, продвигаясь в истинном знании. Великий же и кажущийся совершенным в праведности, как один из святых, если похваляется этим без меры и ближнего, попирая, злобно поносит, то суетно его суждение, и праведность, и похвальба. Итак,начало премудрости — страх Господень[217].Смиренномудрием же направляемы и ограждаемы[218], [достигнем] в союзе совершения любви Божией в мужа совершенна[219], во Христе Иисусе Господе нашем».

40. Я же, пораженный сокрушением, безрассудно помыслил в себе спать на голой земле; и, узнав это, старец дал мне немного потрудиться. Когда же прошло немного дней, лицо мое побледнело, и плоть моя иссохла, и весь я переменился. И говорят братья: «Чем ты болен? Ибо ты переменился». Я же говорю: «Нету меня недуга». Старец же, пожалев меня, чтобы не согнулся и не стал калекой, говорит мне: «Чадо, пойдем в келью твоего служения, где ты спишь, ибо хочу поговорить с тобой наедине». Я говорю ему: «Чего ради здесь не говоришь со мной?» — не желая, как он и понимал, чтобы видел он мое безрассудное делание. Он же говорит мне: «Чадо, где могу сесть?» Я же, как будто бы подметал келью, отвязал подвязанную подстилку и положил ему. И святой говорит мне: «Если хочешь это делать, возьми серп и, выйдя, накоси сена, и сделай связки, и кинь под себя, и спи». Я же, сделав так, поскольку затем спал на разостланном, — совершенно не терпел вреда.

41. Некий брат пришел в монастырь из Райфа, как казалось, имеющий знания и общительный. Он пытался прилепиться ко мне. Старец же не позволял этого. Верьте мне, честные отцы, что, где бы ни стояли мы, беседуя, тотчас показывался старец, и в мое служение, и в церкви — приходил и отрывал меня под каким бы то ни было предлогом от него, так что наконец я и скорбел об этом. Показало же испытание после его кончины, с какой целью он это делал, совершенно не обвиняя брата в каком-либо зле. Ибо много огорчил меня этот брат во многих делах и относительно неправых догматов. Ибо и родом был галат*.

42. Однажды после обеда говорю ему: «Пойду к потоку и соберу семена каперсов*». И отвечает он мне: «Пойду с тобой», оберегая меня. Ибо был поток очень одичавшим после персов из-за зверей и нечистых духов. Итак, придя к тропинке келий, он говорит мне: «Спустись, чадо, в эти каперсы, и собирай. Я подожду тебя здесь». Итак, я пошел и собирал. Когда же прошел час, он крикнул мне, говоря: «Иди, чадо, ибо я устал». И когда я пришел, он говорит мне: «Покажи, что собрал». И я показал ему маленькую корзинку, наполненную на треть. И он со стенанием сказал: «Увы, чадо, плохи дела мира. Ибо помню, что до персов, когда мы, келиоты, приходили в киновию к церковной вечерне, спускался кто-нибудь в эти каперсы и собирал полную корзинку. И снова на следующее утро, когда выходили мы в кельи, собирали столько же». Говорю ему: «Что же это, отец?» Он говорит мне: «Тогда мужи святые ходили и бродили по земле, и благословлялась земля и все, что на ней. Ныне же мужи злодеи и убийцы обращаются на ней. И вот воровство, и лютое прелюбодеяние, и убийство наводнили землю, и кровь смешивают с кровью, и осквернена земля и проклята. И как может быть благословенно то, что на ней?» И когда он так говорил и учил, взошло мне на сердце записать все о нем.