32. Но время нас зовет сказать и обо мне, и как я прилепился к старцу. Когда я в моей жизни исполнился многих неисчислимых грехов и был поврежден беспутством и нечистотой, благоволил многомилостивый и человеколюбец Бог,иже всем человеком хощет спастися и в разум истины приити[198],не хочетсмерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему[199],и на меня, негодного и грешного, простереть благодать и щедроты, и милости по неизреченной благости своей. И оставив отцовский дом, я тайно вышел, так что никто из моих близких об этом не знал, взяв одного из моих товарищей. Думали мы войти в Райф*, но поскольку сарацины опустошали и грабили большие дороги, не смогли этого сделать. Следуя указаниям неких святых отцов, мы пришли в Хозиву. И приняты были бывшим в то время игуменом и пострижены спустя малое время. Не знаю, что вздумалось моему товарищу, но, пойдя в Святой град с игуменом, ушел он тайно в Райф, я же сокрушался и оплакивал разлуку с моим товарищем и хотел его найти. Поскольку авва Дорофей имел к нам большую любовь, он удерживал меня от этого дела.

33. А так как не преуспел, увещевая и упрашивая, то когда старец в воскресенье пришел в киновию, сообщил ему все относительно меня. И старец, приняв меня наедине, начал меня увещевать и говорить: «Чадо, не думай, что место есть то, чего ищет монах, но образ*. Опять же, не отца или мать, или сродников, или друзей, но — расположение. Ибо никто не будет предстательствовать за нас в тот великий и страшный день, но единственно дела каждого. Се, — гласит Божественное Писание, — человек и дело его[200]. И снова,яко воздаси комуждо по делом его[201].Если же отрекаешься, чадо, от мира и дел его, что бежишь обратно, к его обычаям, ища мирского товарищества, и дружбы, и общения. Говорит же Господь в Евангелии:Аще кто не отвержется отца или матери, или родных и друзей, еще же и своей души и не носит креста своего и вслед мене грядет, не может быти мой ученик[202].Крест же, чадо, знаменует во всяком искушении, и скорби, и гонении, и мучении до смерти ради Христа твердое терпение. Итак, к кому прибег, чадо, прилепись к нему, и ничто от века сего не разлучит тебя с ним до смерти. Говорит же Божественный апостол:Кийждо в немже призван быстъ, братие,в том да пребывает пред Богом[203]. Если же хотел бы Бог, чтобы вы были в Райфе, то как вывел вас своей благостью из мира, из такого развлечения, так и туда еще более мог вас со всей легкостью перенести. Знай же, чадо, что, если кто только что отрекся от мира и устремился враг через какой бы то ни было предлог его подвигнуть попытать счастья в другом месте, то таковой должен и терпя лишения оставаться на месте. Презревшего же отца и мать — говорю о духовном рождении, — как его спасет чужбина, если впоследствии, по прошествии времени, не станет добродетельным и не научитсявхождение свое и исхождение свое[204]исправлять по Богу? Посему, чадо, послушай моего смирения и останься пока в этом месте*, и будешь иметь и меня отныне заботящимся о твоих делах». Услышав это и больше этого, я, сотворив поклон, сказал: «Вот, честный отче, Богу, Владычице и тебе предоставляю себя. Как хочешь, сотвори со мною милость, грешным и страстным, и спаси смиренную мою душу».

34. С того дня почти ничего не делал я без него. Принял же я служение кандиловжигателя*, и когда старец приходил в воскресенье и пребывал в церкви, ночь и день был от него неотлучен. Когда я переносил многие брани, и немощи, и искушения, и труды, старец помогал и исцелял меня и душевно, и телесно. Когда же пришли персы в Диосполь, я исповедал ему помысел, говоря: «Вот игумен бежит в Аравию и зовет меня пойти с ним и с другими братьями желающими». И говорит он мне: «Чадо, полезно нам, где мы отреклись, оставаться или в жизни, или в смерти, и даже в этой земле погибнуть. Ибо Господь наш, если и наказует нас ради грехов наших, как благоутробный и нежно любящий Отец, не оставит свой Святой град, но очи Его взирают на него все время и на эту землю обетованную, до скончания века — таково Его обетование». Послушавшись его, я остался, и мы вышли с братьями в пещеры. И часто я подвергался опасности, попадаясь на глаза сарацинам и евреям*, но никогда совершенно не был схвачен, хранимый молитвами старца, потому что внял его слову.

35. После нашествия персов*, когда мы сидели в Иерихоне в гостинице*, сделали меня келарем. И я был тяжело борим рассеянием и необходимостью давать и принимать от мирян и женщин. И сказал я игумену: «Если хочешь, чтобы мы вернулись и пребывали в монастыре, с радостью останусь в этом месте. Если же нет, тогда не могу остаться». Не убедив его, поскольку его склоняли тамошние братья, я тогда, тайно выйдя, пошел во Святой град к старцу и сообщил ему свою брань. Он же, помолившись за меня, уврачевал меня словом и делом, и удержал при себе же. Ощутив столь быстрое облегчение, говорю ему: «Если хочешь, снова вернусь». Он же говорит мне: «Чадо, останься, и утром придут за тобой». Так и произошло. На следующий день пришли двое пресвитеров и один диакон и попросили старца убедить меня пойти с ними, ибо игумен смягчился и отцы уже вернулись в монастырь. Я же очень обрадовался и вернулся с ними. И меня оставили при моем служении, и я послал звать старца прийти к нам.

36. И придя через несколько дней, он велел мне постлать кентон* на землю в киновии перед восточной дверью, изголовьем на запад. И говорит мне: «Чадо, не тревожься и не разговаривай со мной, и другому не позволяй ко мне приближаться». И, растянувшись на спине, покрылся покровом*. И остался на три дня, не шевелясь, не поворачиваясь и совершенно не вставая. И говорят мне братья: «Вынесем и похороним старца, чтобы не пропах, а позже опасно будет его хоронить». Я же, коснувшись его ног, нашел их теплыми. И убедив, отпустил братьев, одновременно соблюдая и его распоряжение. Сев же рядом с ним, печалился и горько плакал. И на третий день, когда я сидел около него, внезапно он сильно вздрогнул и, обнажившись, сел. И с частым дыханием и стеная, сказал: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Я же сотворил поклон и сказал: «Почто, отче, так заставил меня горевать?» Он же говорит: «Не сказал ли я тебе, чадо, не тревожься и не разговаривай со мной?» Я же, снова сотворив поклон, просил рассказать мне видение. Он же говорит мне: «Чадо, ни слухом, ни разумом не вынесешь теперь это услышать. Скажу же, когда приспеет время». А сказал он это, сбивая меня с толку, чтобы я не принуждал его рассказать мне [о видении]. Ибо и воистину страшен был вид его, который он явил, и выражение лица его, с которым он дивился видению. Я же, суетный, по простоте душевной не принудил его, и теперь раскаиваюсь.

37. Как-то он ел со мной в мое служение, и я, сотворив ему земной поклон, сказал: «Благослови служение твоего раба, честный отче, ибо дела идут туго». Он же сказал: «Бог да благословит и да умножит твое служение, чадо». И сотворил, что в сосуде с елеем остановился на месте елей и не расходовался три недели, когда вся киновия пользовалась из него. Покуда кто-то из поваров, искушаясь, не сказал мне: «Сотвори любовь, авва келарь, ты наливал елей в сосуд?» Я же сказал ему: «Да». Он же ответил: «Три недели черпаю из него, и ни вверх, ни вниз уровень не сдвинулся». Я сказал ему: «Бог да простит тебе, брат, что ты искусился». И с того времени расходовался елей. Так же и с вином, и с хлебом: когда внезапно наехали гости, и их недоставало, я узнал благословение, происшедшее по молитвам святого*.