Дозволь, Феодул, дозволь мне рассказать тебе нечто из моего детства, нечто личное и сокровенное, хоть и не столь приятное, что и по сей день не может стереться из моей памяти. В [городке] Валево есть знаменитый Свято–Ильинский рынок. Как–то раз, еще ребенком, увязавшись за своими старшими родственниками, прогуливался я по его рядам. Пестрота и буйное ярмарочное разноцветье веселило и поражало мою детскую душу, раскрытую, как подсолнух, что с изумлением смотрит на солнце. Внезапно набрели мы на огромный шатер, фасад которого был в таком богатом убранстве, что я подумал: «Там внутри, вероятно, Сам Бог и рай Божий». Ворота инкрустированные, украшенные флажками; тут тебе и полотно, разрисованное яркими красками, и зажженные китайские фонарики, и дивные изображения райских птиц, и звон колокольчиков, и мерный звук труб, и человек в бархатном кафтане с золотыми пуговицами, зазывающий людей войти и посмотреть на невиданное чудо Божие.

— Дядя, давай войдем, — сказал я.

— Брось ты это, дитя, всё неправда, — ответил мой дядя. (Мы, крестьяне, Феодул, всегда опасались городских плутней и обманов. А уж тем более тех, что творятся на рынках, в сердце этих городов!) Но тут пристали [к нему] и остальные мои родственники, и мы оплатили вход и вошли.

Что же мы увидели? Мерзость. В обширном пустом помещении, полумрачном и неказистом, стоял худой теленок с двумя головами. И ничего другого.

Ах, Феодул, да заплатили бы мы в десять раз больше, чтобы только этого не видеть!

Но, видимо, и это было по Божию Промыслу. Не предполагал я и не догадывался, что эта картина послужит мне впоследствии верным отображением необозримого языческого мiра на протяжении всей истории человечества.

Кто был заинтересован в показе подобного уродца, явного неблагообразия, тела с двумя головами? Хозяин теленка и художник. Первый зарабатывал деньги, демонстрируя ненормальное тело, а последний получал щедрую мзду от первого, стараясь как можно вычурнее разрисовать и приукрасить фасад павильона.

Жрец и художник, Феодул, суть основные столпы язычества и главные служители сатаны в течение всей истории человеческого рода до Христова пришествия.

Ты ждешь доказательств? Начнем с Афин, с этого оплота западного язычества. Поднимемся на Акрополь. Что видишь ты? Мрамормый остов эллинского идолопоклонства. Еще не выпавшие зубы лжи, над которой в некогда бывшем храме Минервы ныне высится крест Христов. Руины многих алтарей, посвященных целым сонмам божеств. Какой прекрасный материал этот греческий мрамор! Сколь непревзойденны произведения искусства Фидия и Праксителя, изящно вырезанные и сплетенные из мрамора, как из белого воска! А лестницы, а статуи богов, а кариатиды, а фризы бога Зевса и Пана и прочих божеств обоего пола. И однако же, всё разрушено, всё покрыто трещинами и щербинами, всё мертвее и бездыханее самой смерти и безрассуднее сумрачного сна; но в то же время всё тешит взор, и глаза не могут наглядеться. Неудивительно, что два выродившихся европейца, вытравившие в себе всё Христово: хромой англичанин Байрон и французский расстрига Ренан — воспевали хвалы этому скелету эллинского идолослужения. Так и впредь будут поступать все те, кто — кроме телячьих глаз — лишен всякого иного зрения и, помимо чувственных мерил, не имеет других принципов.

Но ведь все это разукрашенный и привлекательный фасад, а что внутри? Это шелуха, скорлупа, а что в ядре? Ничего, Феодул, И впрямь ничего. Ничего не только теперь, но и тогда, в период расцвета новизны и невежества. Гнусное тело с двумя головами! В пустых каменных храмах по одной статуе, перед которой жрец воскурял ладан и собирал деньги, чтобы поделиться ими с художниками, каменотесами, живописцами и ювелирами. Это всё. Ни света — ни для этой, ни для той жизни, — ни утешения, ни исцеления, ни радости, ни истины, ни здоровья, а меньше всего — любви к Богу и к людям. В этих каменных зданиях люди помирили ссорящихся богов. Не боги людей, как требовал бы порядок, а люди богов. Здесь все олимпийские божества, воплощенные в камне, стояли одно подле другого, и только здесь. Окаменелое сборище врагов. А народ приходил, чтобы вручить богам их долю, дабы те оставили его в покое. Через величественные аркады из белого и позолоченного мрамора проходили и самые мудрые эллины, Сократ и Платон, Аристотель и Перикл, дивясь внешней оболочке и, вероятно, гнушаясь изгнившим ядром, [хотя и] не [выражали это] публично. Никогда в сем мраморном стойбище звероподобных богов не раздавалось слово истины, пока оный согбенный еврей Павел не произнес речь пред афинскими жрецами, и художниками, и вельможами о Боге неведомом и о воскресении мертвых (Деян. 17, 15–34).

Пойдем в Дельфы, в самое прославленное святилище древних греков. Встань на ту поваленную колонну, а я на эту. Какое чудное изящество эти мраморные изделия под нашими ногами. А посмотри, сколько их еще вокруг! Все ниспровержено и поломано. Вот руины некогда знаменитого храма Аполлона, дельфийского оракула. Цари и полководцы из Афин и Спарты, а также народ со всех греческих островов и из Азии некогда толпами валили в это святилище, чтобы услышать предсказание о чем–то грядущем. И пророчицы, пифии, сидя на стульях–треножниках над восходящим паром, окутанные кадильным дымом, прорицали — причем всегда двусмысленно, кому что принесет будущее. Снаружи храм был шедевром красоты, подобным белому лебедю, но внутри в нем не было ничего, и даже хуже, чем ничего. В полной пустоте храма тщательно заботились о благополучии некой змеи! То есть о чем–то еще более отвратительном, чем двухголовый теленок. К счастью, эта принаряженная ложь теперь лежит в развалинах и пепле, а в окрестностях Дельф белеют крохотные церковки, посвященные имени Спасителя мiра, Господу Иисусу Христу.

В Ефесе же не заметно и пепла от восхитительного храма Дианы (Артемиды) Ефесской. Храм сей был цел и невредим в то время, когда апостол Павел проповедал Радостную весть о Царстве Небесном и о Христе Спасителе. Цел и невредим был сей храм и в [о всей] Азии [был] знаменитее даже самого города Ефеса. Но против Павла и его друзей вспыхнуло возмущение. Кто поднял его? Жрецы и художники. Руководил всеми ювелир Димитрий, серебряник, делавший серебряные храмы Артемиды и доставляший художникам немалую прибыль (в серб.: …и дававший мастерам немалую работу. — Пер.). Собрал он своих умельцев и объявил им: Друзья! вы знаете, что от этого ремесла зависит благосостояние наше. Но этот Павел… почти по всей Асии… совратил немалое число людей (в серб.: …отвращает народ по всей Азии. — Пер.), говоря, что делаемые руками человеческими не суть боги. «Беда! — кричит Димитрий. — Несчастье и для нашего ремесла, которое потерпит крах, но еще большее горе для народа, ведь от людского пренебрежения и храм великой богини Артемиды ничего не будет значить, и испровергнется величие той, которую почитает вся Асия и вселенная». В этом якобы величайшее бедствие. И тогда разъяренные художники и мастера закричали: Велика Артемида Ефесская! (Деян. 19, 23–40). Так своим громким голосом подавали они знак тем, для которых прибыток стоял выше истины.

Как было в Ефесе, так произошло это и в Сирии, в Баальбеке[61]. Исполинские колонны, величественный храм, резьба, позолота — все восхищает глаз. Но все это так удивительно [только] снаружи — словно пестрая змея, полная яда. А внутри? Внутри стоял громадный медный вол, которого время от времени нагревали до раскаленного состояния, а затем внутрь его бросали детей в жертву Молоху. Ах, Феодул, представь себе малых невинных дитятей, Ангелы которых видят лице Отца Небесного (Мф. 18,10), а их плотские родители предают их ненасытному огню! Неужто не догадываешься, отчего благой Иисус заповедал: И отцем себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах (Мф. 23, 9).

Как [это было] в Сирии, так и в Халдее, в Ассирии и в земле Ханаанской. Всюду изящные храмы с причудливыми фасадами, расписными вратами, вылепленными человеческими головами, сочлененными с телом быка, с бородатыми лицами царя Саргона, Ксеркса, Артаксеркса, Навуходоносора, Сарданапала, Дария и прочих, но тело быка везде неизменно присутствует. Все принаряжено и убрано в последовательно разработанном стиле. Громадный труд, непомерные расходы. Впрочем, так захотел демон, так замыслил жрец, так изготовил ваятель и именно за это выплатил награду польщенный царь. Так это снаружи. А внутри — пустота, и бессодержательность, и отчаяние.

Два тельца (букв.: коровы. — Ред.) из чистого золота — кто не подивился бы художнику, изготовившему и вылившему нечто такое? Но увы, когда [израильский] царь Иеровоам провозгласил сих двух животных богами и встал кадить перед ними, призвав и народ кланяться этим статуям, — то поистине должен был художник постыдиться своих дел, по слову праведных пророков Бога Живаго (3 Цар. 12, 28–33; 13,1–10).

Но что тогда сказать об искусстве Египта и Индии, а также всего желтокожего и краснокожего Востока вплоть до Мексики? Замирает в человеке дыхание и немеет слово, когда взирает он на храмы и пирамиды в Египте, или на разукрашенные пагоды в Индии, на Цейлоне и на Яве, или на вычурные зонтичные храмы в Китае, или на руины мексиканских святилищ и жертвенников. Искусствоведы нашего времени стоят перед сими творениями человеческих рук просто ошеломленные. Не знают, чему больше дивиться: колоссальным ли размерам каменных блоков в пирамидах, или таким же гигантским столбам–монолитам в храмах, особенно в Карнаке; или блистательному великолепию немеркнущих красок в святилищах, на саркофагах и вообще на любом предмете, посвященном богам; или зодческому мастерству, [проявленному] при возведении пагод, древнейших небоскребов, построенных по типу улья; или же непомерному множеству богатых скульптурных изображений на этих ажурных постройках.

Глаза современного жителя Запада смыкаются от восхищения и изумления при виде утонченного искусства восточных храмов, не имеющего аналогов. Но стоит ему лишь войти в эти святилища, чтобы увидеть их наполнение и услышать об их предназначении, как с выпученными глазами и с разинутым ртом, охваченный ужасом поворачивается он и бежит прочь. В Египте один монументальный храм посвящен черному быку Апису, другой — еще какому–то животному, третий — третьему. В одних кумирнях по–господски лелеяли волов, в других — крокодилов, в третьих — сов. В Индии в одной пагоде священные животные — коровы, во второй — обезьяны, в третьей — змеи. Так это и по сей день. Говорят, на острове Ява выстроили самый большой храм на земле, неописуемо красивое произведение искусства. Посвящен же он исключительно змеям, причем священнослужители кормят и выхаживают этих многочисленных аспидов как во дворе храма, так и в нем самом.

Когда рассмотришь все это [как следует], Феодул, и осознаешь, как много ваятели и художники поспособствовали упрочению заблуждений в человечестве, то, полагаю, не сможешь без великого насилия над со– бой проникнуться неким уважением к сим корифеям искусств. И поныне таковы они, какими были всегда. А были они соработниками жрецов, которые, в свою очередь, служили орудием того, чье имя Господь потребил в век и во век века ( Пс. 9,6). Но сей «непоминаемый» смеется слаще всего, когда ученые головы с профессорскими очками отрицают его существование.

Святые Божии пророки громогласно ополчались против творцов «вольного» искусства, состоящих в услужении у ложных богов. Проклят, кто сделает изваянный или литый кумир (в серб.: лик резной или литой. — Пер.), мерзость пред Господом, произведение рук художника (Втор. 27,15). Так [говорит] Моисей. Вторит ему и Исаия: Идола выливает художник, и золотилиьщик покрывает его золотом (Ис. 40,19). В другом же месте он же с усмешкой отмечает, как плотник (в серб.: художник. — Пер.) срубает дерево в лесу, чтобы одну его часть сжечь в огне [для обогрева, другой частью сварить и поджарить себе снедь. — Пер.], а из остатков… делает бога, идола своего (Ис. 44, 13–17). Впрочем, ничье слово не способно так отобразить приукрашенную ложь идольских храмов, как Христова укоризна, адресованная фарисеям: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. (Мф. 23,27).

Многие исследователи древнего зодчества утверждают, что языческие храмы по своей стройности, грандиозности и по богатой палитре материалов далеко превосходнее христианских базилик. Пусть так, но при этом сии изыскатели не хотят признаться, что все это великолепие — лишь пестрая оболочка фальши. Ложь — ее содержание. Ложь — суть этих святилищ. Ложь — то, что образует их подоплеку. В самом сокровенном углу их внутреннего микромiра лежит свившаяся кольцом змея. Но при этом наружное одеяние лжи столь нарядно и притязательно, что не легко перед ним устоять. Эту внешнюю личину языческой фальши сотворили художники. И тем самым стали основными глашатаями и агентами идолопоклонства по всей земле.

[Кстати сказать], не упомянули мы еще о поэтах, о языческих литераторах и стихотворцах. Доселе шла речь о зданиях, о камнетесах, резчиках, ваятелях, золотильщиках и живописцах. А ведь поэты и писатели внесли ничуть не меньший вклад в консолидацию языческой лжи в народах. Ибо слово, а нарочито слово художественное, — это пламя, распаляющее людские грезы. А если учесть и то обстоятельство, что не всякий эллин имел возможность отправиться в Дельфы и лицезреть знаменитый храм оракулов, но каждый из них мог слышать от слепых странников или от своих дедов и прадедов стихи и гимны из «Илиады» и «Одиссеи» в похвалу разным призрачным богам, то можно даже сказать, что поэты несут пред Господом Богом вину большую, чем все прочие служители муз. Хорошо знал об этом и оный великий пророк Иеремия, сетовавший о лживой трости книжников (Иер. 8, 8). И Спаситель мiра с печалью говорил Своим Апостолам, что надлежит Ему много пострадать от книжников в Иерусалиме и что они убьют Его, но в третий день Он воскреснет (Мф. 16,21).

Действительно, языческие поэты и писатели во времена древние не были ни пророками, ни предтечами, ни тайнозрителями Христа Бога. Все великое в Христовом Евангелии у них было малым, и наоборот. Характерно это как для Гомера с его «Илиадой» и «Одиссеей», так и для фундаментальных индийских эпосов, «Махабхараты» и «Рамаяны». Все эти поэмы представляют собой огромные и грациозные врата язычества, а значит — и врата ада. Снаружи цепкая (букв.: щекочущая. — Пер.) реклама, внутри — теленок с двумя головами! Гомер дал образец [творчества], воодушевив всех поэтов, эллинских и римских. Да и как мог породить стихотворцев и философов Рим со своей процветающей экономикой, разве что тех, кто следовал по стопам Гомера и Платона! (Вергилий был учеником и подражателем Гомера в поэзии («Энеида»), а Плотин явил в себе ученика, строго внимавшего Платону как философу.) Впрочем, как любой [богатый] домовладыка, да еще и победитель, мнит себя лучшим и превосходнейшим во всем, нежели [люди] бедные и подчиненные, так и римские августы и кесари, мечом покорившие множество даровитейших, чем они сами, народов, полагали, что и в поэзии, и в философии смогут они превзойти поверженных эллинов и азиатов. Настойчиво пытались они создать собственную поэзию, но не поднялась она выше уровня скудного стихосложения; а их философия не сумела заполучить для себя даже место подмастерья у афинских мудрецов–софистов, которые, в свою очередь, едва годились в ученики философам и поэтам индийским.

В Египте не было ни поэм, ни поэтов. «Илиаду» и «Махабхарату» там заменяет «Книга мертвых». Она всецело прозаична и скорбна, так что не дает ни утешения, ни отрады и вообще не вселяет надежды на то, что наступает после смерти. Весь Египет — это саркофаг и мумия. Всё под знаком смерти, всё отдано на милость [и немилость] демонических богов. Снаружи — изобилие цветов и красок, внутри — всё черно как сажа. Европейские хапуги (букв.: барсуки. — Пер.) похищали египетские саркофаги и мумии, перевозя их в свои столицы, чтобы свою тьму сделать еще более непроглядной, упрочив собственное маловерие. Вот и Бонапарт, один из таких «барсуков» перенес некий обелиск из Египта в Париж, дабы только похвастаться, что над людской мыслью и скорбью властвует сапог, а на самом деле — дабы [невольно] лишь сгустить и усугубить тень смерти, нависшую на его стольным градом и его собственным народом.

Что еще остается нам сказать, Феодул, при виде столь безотрадной панорамы языческого мiра? Ничего, в самом деле — ничего. Повторим лишь, что художники того и другого рода, то есть как те, что используют видимый материал, так и те, что прибегают к незримому слову, больше всего послужили тому, чтобы прелесть язычества, а по сути — ложь диавольская, утвердилась во всем мiре, включая даже самые одаренные народы белой расы, каковы суть индийцы и греки.

Обозревая эти жуткие и необъятные просторы соблазна, мы находим утешение лишь в следующих словах любимого Христова ученика, святого евангелиста Иоанна, благовествующего:

Для сего–то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола (1 Ин. 3,8).

Пастушья хижина

Ах, мой Феодул, как худо будет судить мiр обо мне и о тебе! Скажут люди, что надоел я тебе своими сказами, а сам не не даю тебе и слова молвить. Осудит мiр и тебя за то, что ты слушаешь меня с показным терпением кроткого агнца. Впрочем, как обычно, мiр и в этом случае заблуждается. Не ведает он, что надоедаешь ты мне больше своими вопросами, нежели я тебе ответами. Но эта докучливость для меня слаще меда.

Сегодня воскресенье. Даем друг другу зарок, что будем весь день молчать и, если представится нам такая возможность, слушать кого–нибудь третьего. Неглубок кладезь мудрости кого бы то ни было — быстро он осушается. Нужно либо доливать в него из вечного и неиссякаемого родника премудрости Божественной, либо заимствовать влагу у людей, упоенных Божиим Духом. Вон там виднеется какая–то пастушья хижина. Пойдем туда, чтобы безмолвием, молитвой и размышлением наполнить меха своего любомудрия.

О чем вещаешь ты, Божий служитель? Говоришь, что это церковь? И что видишь крест на той деревянной хибарке и погост вокруг нее? Тем лучше. Проведем этот день как христиане: благочестиво, в храме Божием, — и, вероятно, услышим некое утешительное слово от предстоятеля Божия алтаря.

И вправду это храм. Маленькая сельская церквушка. Меньше всех домов на селе. Настоящая пастушья хижина. Но вот, полна она народа. Войдем, Феодул. Мы немного опоздали. Вон священник выходит с крестом, чтобы сказать проповедь, как мы того и хотели. Сам Бог привел нас сюда.