Посмотри, Феодул, какими бликами играет (букв:. пестрый, сколь пестр, — Ред.) окружающий нас мiр. Как пестрит он цветами и формами, масштабами и размерами — причем как внизу, на земле, так и вверху, на небосводе. [Но] что есть все это, если не прах и пепел — точно так же, как и мое и твое тело; и мои и твои глаза; и мое и твое сердце?

Поистине мiр сей — разноликий город (букв. зд. и далее: Пестроград. — Ред.). Кто воздвиг его? Как он выстроен? Для чего построен? Вот три мучительных вопроса, а четвертому не бывать. Знаем мы только, что возведен он из праха.

Из праха — нагорья и долины, горные хребты и равнины у их подножий, леса и скалы, травы и цветы, города и дворцы — всё из праха и всюду пыль. И люди [?] Да, и люди. Восседая в этой пыли, кто весть, на чье лице мы облокачиваемся, или на чьи глаза, или на чье сердце. Ветер мог поднять пыль, оставшуюся от мертвых тел, и развеять ее по всему свету. И, конечно, он это сделал, да и непрестанно так поступает. Ветер — единственная сила, не оставляющая в покое ни живых, ни мертвых. Ветер внешний и — ураган внутренний.

И в прахе есть энергия. Собственно, в нем и содержатся все силы природы. В нем земля и ветер, огонь и вода. В нем магнетизм и электрические заряды. В нем молекулы и атомы, электроны и протоны, а к тому же сила притяжения и отталкивания. Мало–помалу поглощает он лучи космических светил и неприметно сам лучится. Словно принимает дар и слышит приветствие, воздавая встречным даром и ответной здравицей. Говорят, что уразумевший пылинку смог бы постичь всю вселенную.

Доселе этого никто не уразумел. Станет ли это когда–нибудь для кого–то понятным? Аналитическим препарированием (букв.: делением и измельчением. — Пер.) люди пытались вникнуть в суть праха. Однако, нисходя к его все более мелким компонентам, сталкивались они со все величайшей тайной, с превосходнейшим чудом. Самые крохотные частицы одной пылинки — столь же грандиозное чудо, что и космические звезды–гиганты. Наблюдаемое людьми в телескоп и микроскоп — равно поразительно. Исследователи, полагая, что находятся в конце, на самом деле еще топчутся в начале. Расстояние между познаваемым и непостижимым вовсе не сокращается; напротив — оно увеличивается. В жизненном лабиринте сего бытия люди до сих пор не могли самостоятельно нащупать ни дверь, ни окно. Непрерывно открываются им новые изгибы, перевалы, излучины [этого всемiрного ребуса], но нет и следа ни дверей, ни окон.

Да и есть ли вообще в этом разноликом городе двери и окна? Существуют ли ключи от него и кто хранит их, не выпуская из рук? Это старые–престарые вопросы, ни в одном поколении не оставлявшие безучастным ум человека и не смолкавшие на языке его. Для всех было ясно только одно: встаем мы из брения и низвергаемся в прах. Колыбель никогда не могла дать насыщение кладбищу, равно как и кладбище не способно противостать ветру, чтобы не будоражил он [почивающий на нем] могильный прах и не употреблял [его] на новые тела.

Солнце очерчивает различия, тьма все стушевывает и сглаживает. Безлунная ночь уравнивает все, как могила. И в такой ночи разноликий город теряет свои пестрые контуры. Так и бодрствующий человек различает предметы, тогда как для человека спящего все одинаково, как ночь, как подземелье. Неужто не подозреваешь ты, Феодул, что есть в человеке как нечто сродное с солнцем, так и нечто подобное мраку? А иначе как обладал бы человек и различительным свойством солнца, и нивелирующим свойством тьмы?

Что в человеке первое, а что второе? Се также вопрос, издревле мучающий жителей разноликого города и странников в теснинах бытия. Не по зубам он людям и не удобопонятен (букв.: неудобопереваривает. — Ред.) для разума; решали его многократно, да так и не раскусили. Приводит он в замешательство всех, кто — как я и ты доселе — вещает о человеке лишь как о прахе. Ибо, по всей видимости, в прахе людского бытия — не всё прах и таит он в себе нечто такое, что не подвержено тлению; что немного выныривает из бренного мiра, как утопающий из бурного потока; что [управляет] прахом [и] даже владычествует [им].

О Феодул, надо нам окунуться в какой–нибудь более древний прах. Ведь этот, на котором сидим, кажется слишком свежим, только что нанесенным порывами ветра. Да и люди, по–видимому, мало размышляли, сидя на нем, и постигли лишь крохотную толику его загадок. А посему давай отправимся в Индию, в землю– мать всех философий, всех мысленных усилий и всех заблуждений, имевших место прежде [пришествия] чаемого Мессии и Спасителя мiра.