Литургия — залог любви, Феодул, Божией любви к людям. Литургией Бог удостоверил Свою любовь к роду человеческому. Залог сей состоит не только в жертвовании чем–то Своим, но [прежде всего] — в самопожертвовании. В отдании на смерть не [чего–то] Своего, а Самого Себя. Большего удостоверения любви невозможно ни искать, ни найти во всем мiре. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). Такую любовь проявил Бог, жертвуя Своим Единородным Сыном за всех тех, кто уверует в Него; а это и есть друзья Божии.

Спаситель мiра пожертвовал за род человеческий всем Себе присущим и наконец — Самим Собой. Засвидетельствовал Он Свою любовь словами и делами, слезами и молитвами, а также и непрестанными трудами и потами, истязуя Себя голодом и жаждой, бдением и утомлением и нищетой. Предположим, Феодул, что некие злодеи бросили тебя в темницу. И если бы услышал ты, что какой–то незнакомый человек, которому ты не сделал ничего доброго в жизни, прилагал всевозможные труды и старания к твоему освобождению, жертвуя тем же, что и Иисус — пусть даже без смерти, — разве не стало бы для тебя это веским доказательством того, что тот человек чрезвычайно любит тебя? Конечно, ты воспринял бы это как достаточное и преизобильное свидетельство любви. Ведь было бы бесчеловечным и неестественным, если бы ты потребовал от него, сверх всего, чтобы он еще и умер за тебя, — и лишь тогда ты, дескать, поверишь в его любовь. Поистине явилось бы это чем–то диким и чудовищным. Однако Христова любовь не естественна, а сверхъестественна: это любовь Бога. Его любовь, как и всю Его Личность, никак нельзя заключить в трехмерное пространство. Это с исключительной [точностью] подметил апостол Павел, в изумлении вещающий ефесянам [и желающий]:

чтобы они, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота,

и уразуметь превосходящую разумение (в серб.: преобладающую над разумом. — Пер.) любовь Христову (Еф. 3,18–19).

Преобладающую над разумом любовь Христову, — слышишь ли это, Феодул? Невозможно человеческим разумом, поврежденным и приземленным, понять Христову любовь либо достигнуть ее. Тот же самый апостол, рассуждая по разуму человеческому, дает в другом месте такое объяснение:

Едва ли кто умрет за праведника; разве за благодетеля (в серб.: за [человека] доброго. — Пер.), может быть, кто и решится умереть.

Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками (Рим. 5,7–8).

Как раз в этом и заключется божественное наслаждение: жертвовать ради того, кто не надеется на жертву от тебя, и умереть за ненавидящего тебя.

На это способен только Бог или обоженный человек, в котором Бог сотворил для Себя обитель.

Удивительна птица пеликан (неясыть). Питает она своих птенцов рыбками из воды, пока может отыскать их. Но если не в состоянии она принести такую пищу своему выводку, то расклевывает свою утробу и дает птенцам в пропитание собственную кровь, чтобы только остались они в живых. Эта птица всегда служила символом Христа. Отдав все, что имел Своим верным и возлюбленным, Господь напоследок предложил им Свое тело и Свою кровь, чтобы духовно напитать их и привести к престолу вечной жизни.

Дивно и животное ягненок. Есть ли кто–то более чудный, кроткий и незлобивый, чем он? В пантеонах языческих народов найдешь обожествленными всех животных сильных и коварных, хищных и кровожадных. Встретишь там львов и слонов, змей и крокодилов, быков и козлов, сов и кобчиков, обезьян и волков — всех до единого, но нигде не найдешь ягненка. И действительно, это [тема] для размышлений. Ведь ягненком (Агнцем) наречен Сын Божий, Мессия. Ягненок не убивает, но [сам] бывает [закалаем,] убит. Ибо отец лжи и человекоубийца от начала (Ин. 8,44) понудил людей к обоготворению всех сильных, лукавых и хищных животных, которые убивают других. А ягненку не ведомы ни хитрость, ни насилие. Ни лжи, ни хищничества нет в нем. Посему оный стервятник никогда не внушал людям мысль о том, чтобы ягненка провозгласить богом и где–нибудь на свете воздвигнуть ему храм. Обезьянам — да, крокодилам — да, змеям — да, сипам и кречетам — да, — всем, но только не ягненку. Нигде на свете ягненок не был боготворим, и никакие святилища в его память не сооружались. Но с эпохи Христа и вплоть до наших дней тысячи и тысячи храмов построены в честь «ягненка» — в честь Агнца Божия. Разрушено великое множество кумирен, посвященных кровожадным животным в Европе, Америке и Австралии, а также отчасти в Азии и Африке, а вместо них возведено несметное число храмов в честь Агнца. В христианском мiре и нет другого храма, кроме храма Агнца. Последнее стало первым, а первое — последним.

Иудейские священники ежедневно из века в век закалали жертвенных агнцев. Едва успевали они омывать руки «до локтя» от агнчей крови. Набив руку в закалании ягнят, они свирепо ополчились и против всех тех добрых людей, которые были подобны агнцам. Так, перебили они почти всех своих пророков, великих и малых, и бессчетных праведников. Посему и было изречено слово Господне: Не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима (Лк. 13, 33), то есть за пределами той скотобойни, где натренированными мясниками были священники. Здесь надлежало погибнуть и Христу — от рук тех же палачей.

Знал Он об этом со всей ясностью. Посему и спешил в последние перед кончиной дни высказать все, что подобало, сделать все, предсказать все, преподать все — и быть готовым к окончательной и высшей жертве: к пролитию собственной крови, к отданию на смерть Себя Самого.

Поэтому в последнюю ночь [Своего пребывания] на земле совершает Он первую Литургию в истории мiра. В наше время ежедневно во имя Христово служатся тысячи Литургий на свете, но мы говорим о той первой из них, совершенной в оный первый Великий Четверг в иерусалимской горнице: был Он [и] Приносящим жертву, и [самой] жертвой, и храмом.

И когда настал час, Он возлег (в серб, букв.: Он сел за стол. — Пер.), и двенадцать Апостолов с Ним,

И сказал им: очень желал Я есть с вами сию пасху прежде Моего страдания (Лк. 22,14–15).

Предвидит Он, Яснозритель, что в грядущую ночь предстоят Ему страдания. Знает Он, что ад кипит и клокочет и что бессознательные рабы преисподней в городе Давидовом дышат против Него пламенеющей ненавистью. И сатана, и иудейские вожди хотят только одного: убить Его. Смертоносцы желают смерти Жизнодавцу; волки и змеи разинули свои смрадные пасти на Агнца Божия, окружив Его со всех сторон. Нашли себе единомышленника и проводника даже в одном из двенадцати Апостолов. Евреи и бесы желают смерти Агнца по двум причинам: евреи хотят убить Его, чтобы не было Его больше среди них и чтобы не мешал Он им; бесы жаждут заполучить Его душу, пленить и поработить ее, как и души всех умерших до Него людей. Так по схоластическим расчетам темных сил и их адептов в человеческом облике смерть Его должна послужить к выгоде и тех, и других. Даже не снилось им, что Божия высшая математика переиграет их примитивную арифметику.

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое.

И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая (в серб.: которая за многих прольется. — Пер.) во оставление грехов (Мф. 26, 26–28).

И чудо, и любовь.

И не столько здесь чуда, сколько любви.

Для еретических теологов и надменных философов Запада чудо — здесь, естественно, главный вопрос. Как это хлеб может стать Телом, а вино — Кровью Христовой? Будто ежедневно хлеб и вино не делаются в нас нашими же телом и кровью. Но это, твердят они, согласно естественному процессу! Словно этот процесс [идет] сам по себе, а не от Бога. Своим словом Бог устроил, что зубы, язык, желудок и кишечные соки претворяют хлеб в наше тело, а вино — в нашу кровь. Это опосредованный метод действия Творца. Однако Он может действовать и непосредственно Своим словом — и в одно мгновение, без промежуточных стадий осуществить то дело, которое желудок совершает долго и медлительно[23]. Ибо слово Божие сильнее желудка. Ведь желудок — произведение Божия слова. Христос и без единого слова, одной только мыслью, претворил шесть сосудов воды в вино в Кане Галилейской. А здесь, на Литургии, произнося слово, называет Он хлеб Своим Телом, а вино — Своей Кровью[24]. Там, в Кане, [все совершилось] без слова и без прикосновения, одним усилием мысли; здесь же употребляет Он и касание руками, и слово, и благодарение Небесному Отцу. Впрочем, трудно спорить с замороженными мозгами еретичествующих теологов и иудаизированных философов Запада. Ведь все еретики и иудеи готовы прибегнуть [и] к убийству оппонента, которого не могут одолеть ни разумом, ни — еще менее — любовью.

Кровь образуется и из других родов пищи, однако Иисус избрал две самые чистые ее разновидности, пшеницу и виноградную лозу, чтобы предызображали они Его Тело и Кровь. И пшеница, и виноградная лоза созревают на сухих и возвышенных местах, требуя много солнечного света и мало влаги. Во образ поста и молитвы.

Знавали мы многих монахов в окрестностях Иерусалима и на Святой Горе, которые на протяжении долгого времени — иногда по тридцать и по пятьдесят лет — питались лишь сухим хлебом, добавляя к нему немного вина, и в глубокой старости были здоровыми, бодрыми и веселыми, прославляя Бога день и ночь. В сербской народной поэзии ничто не воспевается с такой нежностью, как «белоликая пшеница и виноградная лозица». И ничто у сербов не почитается выше хлеба и вина. Ибо считают они большим грехом наступить на крошку хлеба и пролить каплю вина в нечистое место. Все это осознанно связывается с Христовой жертвой любви, с Христовой Литургией.

Ведь главное здесь — любовь, которая, отдав все свое, напоследок отдает и саму себя. Это главное и основное, а вещество имеет второстепенное значение.

Пеликан, не будучи в состоянии дать что–либо своим голодным птенцам, расклевывает свое чрево и дает им собственную кровь, не думая о своей смерти. [Помысли,] Феодул не думая о своей смерти — но только о жизни своих возлюбленных чад.

Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня (Мф. 26, 21).

Предательство — как гром среди ясного солнечного неба любви! Это все равно что змея, затаившаяся в прозрачном источнике.

Не я ли? Не я ли, Господи? — вопрошали Апостолы, не уверенные сами в себе на тех глубинах жизни, общниками которых сделал их Учитель.

Не я ли, Равви? — спросил Его и Иуда–предатель. Ты сказал, — ответил ему Иисус.

Но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться (Мф. 26,22.25.24).

Но даже это ужасное предостережение не переменило сердце Иуды. Тридцать сребреников для него были дороже Бога. Его омраченный ум не мог произвести даже самого обыкновенного расчета. Мы не знаем, во что ценились в ту пору тридцать сребреников, но, если взять их стоимость по максимуму, они могли обеспечить привольную жизнь в течение какой–нибудь сотни дней. Учитель же его обещал ему, как и другим верующим, не сотню дней, а сотню тысяч лет; да и не только это, но и всю безмерную вечность райского блаженства. Но, считал [Иуда], этого еще нужно ждать, а тут тебе всё сразу и наличными. Все сразу и наличными, — такими напевами тешил сатана его душу. Поэтому и протянул он руку, и принял из рук Иисуса кусок [хлеба], омоченный в соли. И после сего куска вошел в него сатана.

Тогда сказал ему Иисус: Что делаешь, делай скорее (Ин. 13, 27).

Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь (Ин. 13, 30). Ночь вокруг него, и ночь в нем. Тщетно уничижил Себя Учитель, нагнувшись и омыв ему ноги; напрасно и протянул ему кусок хлеба в знак любви, — в Иуде слышалось лишь позвякивание проклятого серебра и шепот диавола, понукавшего его идти, куда пошел. Ноги омыты, но сердце осквернено. Ведь и те, кто серебром заплатил ему за предательство, ежечасно омывали руки «по локоть», однако сердце их было, как гроб, полный мертвых костей и зловония.

На самом деле, Феодул, Иуда принял лишь кусок хлеба, но не прикоснулся к чаше и не причастился Христовой Кровью. А Господь ясно сказал: Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни (Ии. 6, 53).

Некоторые еретические «церкви» до сего дня не дают своим верующим Христовой Крови, преподавая им лишь кусок хлеба, и причем бесквасный и несоленый (под стать иудейскому опресноку). Так причащался только Иуда–предатель, тогда как все остальные Апостолы приняли полноту Святых Даров, Тело и Кровь. Сие апостольское Причащение строго содержит Православная Церковь, испокон веку преподавая — по заповеди Христовой — своим верным чадам Святые Дары в обоих видах, как это и было на оной первой Литургии. Из–за упомянутых еретиков, лишающих народ причастия Господней Крови (то есть предвидя их появление в будущем. — Пер.), Господь и сказал Апостолам[, подавая им чашу]: Пейте из нее все (Мф. 26,27). Преломив же и разделив хлеб, не произнес слова все, но лишь сказал: Приимите, ядите: сие есть Тело Мое (Мф. 26, 26). Но засим протянув им чашу, заповедал: Пейте из нее все. Почему в первом случае Иисус не произносит слово все, а во втором произносит? Потому что всевидящий Господь, проницая в будущее, ясно зрел появление сего соблазна, то есть что священники в ряде стран лишат мiрян причащения под обоими видами, преподавая народу только хлеб без вина и тем самым затворяя ему врата вечной жизни. Ибо кто осмелится, упразднив Христово слово, уповать на вечную жизнь? Со страхом и трепетом Восточная, Православная Церковь принимает слово Спасителя мipa: Идущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день (Ин. 6, 54). Принимая это святое слово, Православная Церковь и на деле исполняет его, причащая весь народ Его Телом и Кровью — так, как и Он причастил Своих Апостолов на той первой и учредительной Литургии и как Сам Господь впоследствии, по Воскресении, возвестил о сем [то есть о том, как нужно причащаться] великому апостолу Павлу (1 Кор. И, 23–34).

Помимо птицы пеликана, и любая мать, грудью кормящая свое чадо, — это символ Христовой любви и Христовой жертвенности. Ибо, кормя ребенка из своей груди, мать насыщает его своим телом и своей кровью, поскольку и то, и другое содержится в молоке. Посему если когда увидишь мать, кормящую свое дитя, — мать, а не наемницу, — то знай, что видишь образ Христовой Литургии, естественно, в смысле узком и ограниченном. Ведь Христос отдал Себя не за одного человека, а за миллионы и миллионы людей, включая даже неправедников и грешников. Вдал Он Себя праведникам в пищу, а грешникам в цельбу, — но действительно всем, чтобы все походили на Него, как дети на своего Отца, дабы Его Ангелы узнали их пред вратами Небесного Царства и пропустили внутрь к Нему.

О если бы каждый знал, что Христос горит к нему любовью гораздо большей, чем его родная мать! Ибо мать, вскармливавшая его грудью, давала ему [лишь] нечто от себя и из себя и, причем, только одну часть, а Христос всего Себя отдает в жертву за него — всего, вплоть до конечного издыхания и до последней капли крови. Материнская любовь — лишь бледный отсвет любви Христовой. Знатокам языка известно, что слово Литургия означает общее дело. То есть дело Христовой любви объемлет всех вообще людей, которые эту любовь принимают и любовью на нее отвечают. Не общая мысль и не общая идея, а общее дело. Ведь Христова любовь к грешному и неправедному человеческому роду засвидетельствована делом крайнего самопожертвования и отдачи себя всего, телом и кровью. Из стародавних времен провидел Исаия [пророк] Христа как жертвенного Агнца, описав Его такими словами: Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих (в серб.: Он мучим был и истязуем, но не открыл уст своих. Как агнец, веден был Он на заклание и, как овца пред стригущим ее не отверз уст Своих. — Пер.) (Ис. 53,7). [Веден Он был] именно как кроткий и незлобивый ягненок (агнец). Но [только] не [как] обыкновенный ягненок, а как Агнец Божий, с Божественным сознанием, Божественной свободой и Божественной любовью.

Преподобный Симеон Новый Богослов говорит, что смирение представляет собой ноги, а любовь — голову всех добродетелей. На этих двух главных добродетелях держится тело всех остальных добродетелей (Слово 22). Преподобный Симеон научился этому, безусловно, из Тайной вечери, на которой Иисус уничижил Себя до того, что омыл ноги Своим ученикам, и на которой Своей бессмертной Литургией любви возвысил Он Себя до вершины небес, — дабы и мы друг друга омывали, а не оскверняли, любили, а не ненавидели.

С того первого Великого Четверга и оной первой Литургии в иерусалимской горнице [Божественная] Литургия сделалась средоточием всех молитвенных богослужений Православной Церкви, а сердцем ее, сердцем сего средоточия (букв, сердцем сердца. — Пер.) стало приношение Святых Даров, Тела и Крови Христовой. Посему когда слышишь священника, в алтаре приносящего [бескровную жертву] и повторяющего те же самые Христовы слова с оной первой Литургии: Приимите, ядите: сие есть Тело Мое и паки далее: Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета, — то вздохни и с благодарностью поклонись Христу, что и тебя не забыл Он, но призывает на Свою трапезу, дабы насытить и напоить самой драгоценной пищей, о какой когда–либо слышало человеческое ухо.

Не исследуй, но дивись. Не отвергай, но подойди и прими с благодарением. Если же отвергнешь, то Он не будет с тобой ни на земле, ни на небе. Если же примешь Его в себя с любовью, то не причинит тебе урона смерть, но примут тебя на Его небесную трапезу, где вкупе с Ангелами и праведниками будешь вечно наслаждаться некой новой и еще более таинственной пищей и питием (Мф. 26,29).

Когда же Иисус окончил Тайную вечерю, то сказал ученикам:

Дети! недолго уже быть Мне с вами… Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга.

По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13,33–35).

Говорит Он им: Дети! — обращаясь к ним с отеческим словом любви. Дети! — хотя некоторые из учеников Ему ровесники по годам, а кто–то, вероятно, и старше. Так обратился Он и к оной кровоточивой женщине: Дщерь! — хотя едва [ли] она [была] моложе Его (Мф. 9, 22). Впрочем, кто может быть Ему сверстником или превосходить Его по годам, если иудеям сказал Он о Своем возрасте [так]: Прежде, нежели был Авраам, Я есмъ (в серб.: Я есмь прежде, нежели родился Авраам. — Пер.) (Ин. 8,58).

Новую, говорит Он, заповедь даю вам. Как новую, если столько раз вещал Он им о любви? Новой называет Он ее сейчас, после Литургии, преподав им Самого Себя как животворящую пищу и питие; после того, следовательно, как Свои прежние слова о любви теперь подтвердил делом. Его жертва за них знаменует Его любовь в невообразимой и непревзойденной славе и красоте. До того говорил Он им слова о любви, советуя поступать по любви, растолковывая, что такое любовь, а теперь — теперь впервые дает Он им заповедь о любви (букв.: издает заповедь о любви. — Пер.). С авторитетом несомненным — в силу Своей жертвы, Своей Литургии.

Прежде Христа мiр не знал любви. Языческие народы произносили это слово, подразумевая любовь плотскую, супружескую, кровную и родственную. Слова Сократа и Платона о любви суть не иное что, как поэтические грезы.

В Коране слово «любовь» вообще не упоминается. Магомет ведал только единого «бога», всегда удаленного от людей, то праведного, то милостивого. Будда изложил свою теорию о ненужности и вреде любви, усердно стараясь вырвать сам зачаток любви к чему бы то и к кому бы то ни было на небе и на земле. По его мнению, пока человек привязан любовью к людям, или к богам, или к вещам, его душа непременно будет являться в разных телах. Но если человек иссушит и сам корень любви в своем сердце, то не станет больше рождаться, а перейдет в нирвану, в небытие, в ничто.

По учению Гаутамы Будды, в этом и состоит единственное счастье. Неужто не охватывает тебя ужас, Феодул, от этого несчастья, которое индийский учитель наименовал счастьем?

Впрочем, не дивись тому, что люди приходили и к таким мыслям. Нити их помыслов и мудрований держал в своих руках сатана, человеконенавистник и человекоубийца. Заставлял он людей выходить из себя; и по сей день удерживает он язычников и безбожников. Надлежало прийти Кому–то сильнейшему сатаны, чтобы освободить людей и вернуть их в сознание, к Богу и чистому разуму. Должен был Кто–то сойти с небес, принося с Собой свет истины и теплоту любви, чтобы озарить разум людей и согреть их сердца.

И Таковой пришел. Пришел Спаситель, чаемый и предреченный Мессия. О Нем и говорим мы непрестанно, Феодул. Он победил бесов. Он открыл людям тайны Небесного Царства. Он отдал всего Себя в жертву, оказывая послушание Отцу Своему Небесному и горя любовью к людям. Пожертвовал [без остатка] Собой, телом и кровью, — и опять же остался целым.

Платон умер от болезни. Не жертвовал он собой ни за кого. Будда умер на закате лет, случайно проглотив какую–то кость. И он ни за кого не приносил себя в жертву. Магомет умер от старости. И его жизнь была чужда всякой жертвенности ради кого бы то ни было. От Платона ничего не осталось. От Будды остался один зуб, и поныне хранимый на острове Цейлон. От Магомета остался лишь один волос из бороды, почитаемый в Мекке и Медине (букв.: в Каабе. — Пер.) за святыню.

Христос пожертвовал всецелым Собой за всех — и не утратил целостности. Подающий мало — мало и получает. Отдающий много — много и принимает. Жертвующий всем — приобретает все. Дана Мне всякая власть на небе и на земле (Мф. 28, 18), — засвидетельствовал Он после Воскресения Своим верным. Вопреки Христовой власти никто не может ни жить, ни умереть; ни выйти из ада, ни войти в рай. Налицо власть неограниченная (букв.: грозная. — Ред.) и величественная. Счастье для нас, что этой властью над нами обладает уже не оный стервятник, а Человеколюбец Господь, явивший людям любовь, превосходящую всякое разумение.