Садись, Феодул. Давай присядем вместе, отдохнем от пыли. Спрашиваешь, на что бы нам усесться. Усядемся прямо сюда, на пыльную дорогу. Сядем на то, что сыздавна уже сидит на нас, на любезную нам пыль, которая нас и утомила. Сядем просто так[, себе в угоду].

Не хмурься, Феодул, не морщи лоб. Неужто не мила тебе эта дорожная пыль? Подумай только, ведь из того же праха составлено и тело твое, дражайшее для тебя, чем всякий прах [и пепел] на свете. Из того же брения сотворены все тела, все глаза, все руки, все головы, все сердца; из него — и все звезды.

Не слышал ли на отпевании умерших песнопение: «Помянух пророка, вопиюща: аз есмь земля и пепел»[4]. Не бродил ли и ты по какому–то старому кладбищу и, наступая на стройные ряды одинаковых могил, не спрашивал ли себя: «Кто здесь царь, а кто воин? Кто богач, а кто бедняк?» Примечал ты, что в прахе делается равным все то, что некогда, вздымаясь из него, обретало различия.

К этому смешению идем и мы с тобой, быстро, неудержимо шествуя туда, куда «грядет все живое»: в прах, в пепел, в безмолвный покой, делаясь подножьем для новых странников — двуногих, четвероногих, стоногих. Прах нашего мозга не будет мыслить. Прах нашего сердца не будет чувствовать. Да и то, что останется от наших глаз, ушей и языка, не сможет ни видеть, ни слышать, ни говорить. Станем мы едино с этой дорожной пылью, на которой сидим и при виде которой ты так мрачнеешь, мой Феодул.

Отчего морщишься ты, вглядываясь в эту дорожную пыль, о путник, шествующий из неведомого града в град [столь же] незнакомый? Отчего так угрюмо смотришь ты на нее, но не омрачается твой взор, когда предстает пред тобой прах твоего тела, или лица, или глаз, или уст, или языка, или рук твоих, или ног? Не одно ли и то же и то и другое, не всюду ли царит равенство, единообразие? Ты был бы последовательным, если бы оба праха одинаково или любил, или ненавидел, или проявлял бы к ним полное равнодушие.

Говоришь, что испачкаешься? Но что замараешь [ты]? Одеяние своего тела, внешний покров своей оболочки? Предельно внешнее может запачкать лишь то, что непосредственно снаружи. [Но и] в [чем–то] марающем есть очистительный эффект. Если жир засаливает, то жиросодержащее мыло моет. Разве вода не есть тот же прах? Если дорожная пыль запачкает одежду, вода смоет [грязь]. Но если измазано в тебе нечто внутреннее, то лишь такое же внутреннее может это вычистить. Впрочем, не будем сейчас говорить о внутреннем осквернении и очищении. Это нечто высокое и далекое. Но лучше посидим спокойно, прах на пыли, и побеседуем о тленном.