Автограф: РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 18–23.

Публикуется по автографу.

Публикация А. П. Козырева.

Одновременно с чтением университетского курса С. приступает к чтению лекций по истории древней философии на московских Высших женских курсах, основанных профессором Московского университета В. И. Герье. Высшие женские курсы были первыми в России высшими женскими учебными заведениями, открытие которых сделалось возможным после утверждения министром народного просвещения гр. Д. А. Толстым правил «О публичных высших женских курсах в Москве» 6 мая 1872 г. Курсы состояли под личной ответственностью ректора Московского университета С. М. Соловьёва, он же был председателем их педагогического совета. В 1874/75 учебном году курсы насчитывали 116 слушательниц I, II и III годов обучения — см.: Третий годичный отчет Высших женских курсов в Москве: 1874–1875. Москва, 1875. Ц. р.: 22 марта 1875 года (экземпляр этого редкого издания хранится в: ОР РГБ. Ф. 70. 72.11).

С. М. Лукьянов приводит сведения о приглашении С. для чтения лекций, сообщенные ему Герье в двух письмах. 3 октября 1914 г. Герье пишет: «Я просил его прочесть часовой курс о Платоне на высших женских курсах во втором полугодии 1874/75‑го года (третий год высших женских курсов). Соловьев объяснил диалоги Платона, причем читал в переводе и отрывки из диалогов. Не могу сказать, что более очаровывало слушательниц: древнегреческий мудрец или юный истолкователь его; думаю, что скорее последний. К сожалению, деятельность Вл. С. на курсах была непродолжительна». В письме от 5 октября 1916 г.: «В конце 1874 г., по защите Соловьёвым диссертации, я получил возможность, в качестве директора высших женских курсов, пригласить Вл. С. Соловьёва к чтению на них истории греческой философии. Предметом своего курса Соловьёв избрал философию Платона — один час в неделю. Чтобы не стеснять его, я был только один раз на его лекции и не помню, о чем именно он тогда читал. Но я хорошо помню чарующее впечатление, которое он производил своей элегантной фигурой, красивым лицом, устремленными вдаль, несколько прищуренными темными глазами, бледностью лица и немного дрожащим голосом. Он был настоящий провозвестник Платона» (Лукьянов. 2. С. 140). Бывшая слушательница курсов Е. Щепкина вспоминала: «На Пречистенке за бульваром стоял очень массивный для тогдашней Москвы дом–особняк, много лет пустовавший: его избегали из–за поселившейся в нем нечистой силы. Хочется посмеяться, о милая старушка Москва! — но смолкнешь, вспоминая, что в этом доме впервые выступил на кафедре юный философ Вл. Соловьев и нашел последовательниц своей глубокой вере в явления потустороннего мира» (Щепкина Ек. Первые годы Высших женских курсов // Русское прошлое. 1923. № 5. С. 139).

Уже 23 декабря 1874 г. С. писал М. И. Владиславлеву: «кроме университетских лекций буду еще — horriblle dictu — на высших женских курсах — о Платоне» (Бакулина Е. Г. Письма Вл. Соловьева М. И. Владиславлеву // Отечественная история: Опыт, проблемы, ориентиры исследования. М., 1995. Вып. 16. С. 37). В печатном отчете о деятельности московских Высших женских курсов за 18741875 г. указывается, что С. читал «1 час Историю Древней Философии в 11 полугодии» (Указ. соч. С. (3). 3 апреля 1875 г. С. получил 100 рублей в качестве вознаграждения за полугодовой курс (ОР РГБ. Ф. 70.72.4. Л. 37). В связи с отъездом С. за границу летом 1875 г. его лекции на Высших женских курсах прекратились, не получила продолжения преподавательская деятельность С. на курсах и после его возвращения в Москву в 1876 г., когда он вновь приступил к лекциям в университете. На Высших женских курсах философия более не читалась до 1881/1882 учебного года, когда там появился друг С., Л. М. Лопатин.

Лукьянов опубликовал (с сокращениями) запись первой лекции С. на Высших женских курсах, доставленную ему в 1917 г. Е. М. Поливановой вместе с ее воспоминаниями (Лукьянов. 3 (1). С. 44–47); в печатном втором годичном отчете Высших женских курсов Поливанова значится «слушательницей старшего курса» (ОР РГБ. Ф. 70.72.11. Л. 25 об.). Упомянутая запись хранится в архивном фонде Лукьянова (ОР РГБ. Ф. 700. К. 2. Ед. хр. 7). В более полном виде воспоминания Поливановой опубликованы А. А. Носовым, см.: Русская Мысль. 1992. № 39353938. На основании этой записи устанавливается дата первой лекции С.: Поливанова датирует ее 14 января 1875 г. С. был влюблен в Поливанову, гостил в подмосковном имении ее семьи в Дубровицах и незадолго до своего отъезда в Лондон сделал ей предложение, но получил отказ. Лекция, записанная Поливановой, воспроизводится ниже в примечаниях по авторскому автографу. Поливанова вспоминает: после лекции «я отправилась домой и со мною еще три курсистки, чтобы составить только что слышанную и всеми нами записанную лекцию Соловьёва» (Лукьянов. 3 (1). С. 43). Как видно по воспоминаниям слушательницы, Лукьянову ею доставлен текст, сведенный по трем конспективным записям (Там же. С. 44). У Поливановой хранился весь курс С., закрепленный тем же методом: «эту лекцию мы всё–таки кое–как составили, остальные несравненно удачнее», — сообщала она Лукьянову. Однако, как видно из ее дальнейших слов, текст остальных лекций был утрачен: «Мне страшно досадно, что у меня, кроме первой, все остальные лекции пропали, взяла их переписать одна курсистка и никогда мне их не возвратила» (Там же).

Публикуемая в разделе «Приложения» в настоящем томе запись была сделана О. М. Коваленской, впоследствии ставшей женою брата С. — М. С. Соловьева. В вышеупомянутых печатных отчетах Высших женских курсов О. М. Коваленская среди слушательниц не значится. Автограф этой записи представляет собой небольшую самодельную тетрадь, на первой странице которой имеется заглавие: «Лекция Владимира Соловьёва 28‑го января 1875. Москва». Перед началом записи в подзаголовке «Лекция I» римская единица исправлена на арабскую двойку. Первая половина тетради — это запись той же самой лекции, конспект которой поместила в своих воспоминаниях Поливанова. Вторая часть, начинающаяся со слов «Метафизическая способность имеет 2 разумных основания», представляет собой продолжение лекции, которое в записи Поливановой отсутствует. По изменению цвета чернил и почерка во второй части можно судить, что запись второй части отделяет от первой некоторый временной интервал.

Можно с большой степенью вероятности полагать, что запись Коваленской является записью двух лекций С.: первой, прочитанной 14 января 1875 г., во вторник, и второй, прочитанной 28 января, ровно через две недели. Дата второй лекции и достаточная аутентичность текста Коваленской подтверждаются письмом Герье к Е. И. Герье от 29 января 1875 г.: <вчера> «Утром был на лекции Сол<овьёва> — он, бедняга, 3 ночи не спал и боялся, что не справится с лекцией — впрочем, справился отлично, хотя видно было, что борется с физической слабостью. Лекцию я слушал с наслаждением — о разуме и его <разлагающем?> значении в до-Платонов<ской> философии и созидающем значении в учении Платона. Потом изложил содержание <лекций?>. Была одна смелая философская мысль, пред которой все упреки против Ключевского и Тихонравова детские шутки, но не знаю, поняли ли его. Наши реальные эстетики уж как не любят его, Шахов называет его только Брамой, а лекции его Багаватгитой — говорит иронически о том, что у него расстроены нервы, и когда поправятся, то и переменится <нрзбр>» (ОР РГБ. Ф. 70.34. 15. Л. 2 и об.; упоминаемый А. А. Шахов (1850–1877) — историк литературы, читал лекции по русской литературе на московских Высших женских курсах и в. Московском университете; рс11.1ика Шахова, по всей видимости, индуцирована цитатой из «Ригведы» в конце 1.:0, ювьевской лекции; о Н. С. Тихонравове см.: Наст. изд. С. 339). Пропуск лекции во вторник 21 января был связан, возможно, с переносом первой лекции в университете с 20 на 27 января (см.: Наст. изд. С. 338). Причины этого переноса, а также пропуска лекции на Высших женских курсах, не выявлены. Что же касается общей даты на первой странице тетради, отнесенной ко всей записи, — 28 января, то она совпадает с датой, заключенной в скобки в конце записи, и могла быть механически перенесена Коваленской на титульный лист.

Обе записи соловьёвских лекций — Поливановой и Коваленской — не авторизованы: никаких следов авторской правки в рукописи Коваленской не обнаружено. Однако, учитывая несомненную значимость первой в преподавательской деятельности С. лекции, мы публикуем в «Приложениях» к основному корпусу текстов запись Коваленской как более полную и охватывающую предположительно две лекции, и ниже, в примечании, запись Поливановой лекции 14 января.

Записи последующих лекций С. на Высших женских курсах не известны.

Приведем конспект лекции 14 января 1875 г., составленный Поливановой и опубликованный впервые С. М. Лукьяновым (см.: Лукьянов. 3 (1). С. 44–47):

Между многими характеристическими особенностями человеческой природы только одна. исключительно принадлежащая человеку. составляет его безусловное отличие от других существующих животных Эта характеристическая особенность не есть общественность. как это определяет Аристотель, который говорит. что человек есть животное общественное. Это определение не основательно, потому что общественность не только свойственна другим животным, но играет у них гораздо большую роль, чем у человека. У человека мы видим особенное развитие индивидуальной, личной жизни. Тоже характеристическая особенность человека заключается в том. что один человек имеет способность смеяться. Эта способность чрезвычайно важна и лежит в самом существе человеческой природы. а потому я определяю человека как животное смеющееся. Все животные исключительно поглощают данными им чувствами состояния своей физической природы. эти состояния имеют для них значение безусловной действительности — поэтому животные не смеются Мир человеческого познания и воли простирается бесконечно далее всяких физических явления и представления. Человек имеет способность стать выше всякого явления физического, или предмета. он относится к нему критически. Человек рассматривает факт, и если этот факт не соответствует его идеальным представлениям, он смеется. В этой же характеристической особенности лежит корень поэзии и метафизики. Так как поэзия и метафизика свойственны только одному человеку. то человек может быть, также определен как животное поэтизирующее и метафизирующее. Поэзия вовсе не есть воспроизведение действительности, — она есть насмешка над действительностью. Сущность метафизики заключается в следующем. В то время. как все животные, исключая человека, с наивным и серьезным довольством берут все. что им дает видимая природа, не спрашивая: отчего? откуда? — человек имеет свойство делать всевозможные и бесконечные запросы природе. Так. напр., животное. пользуясь теплотой и светом, не спрашивает: что они и откуда? — для человека же свет и теплота не есть одно физическое представление, он спрашивает. что такое свет и теплота? Физика отвечает на это, что свет и теплота есть эфирное колебание атомов. Но и этим человек не довольствуется, — он спрашивает· а атом что такое? и т д. С подобными запросами человек обращается ко всякому предмету. Всякое данное физическое явление природы есть для него личина сущего. Если бы для человека истинная действительность была чем–то сущим, то он удовлетворялся бы ею и не искал бы ничего более. Животные принимают мир таким, каков он есть, для человека же, напротив, всякое явление есть только маска, за которою он ищет неведомую богиню. Он вполне уверен, что то чувство воспроизведения. которое ему дает физнческий мир, есть только повязка. скрывающая от него действительно сущее.

Итак, для человека этот реальный физический мир, изменяющийся во времени и пространстве, есть только относительное явление, а не истинно существующее: за ним он ищет что–то другое, которое он признает за действительное, а не призрачное бытие. Это признание до некоторой степени свойственно и положительным наукам. Положительные науки отличаются от метафизики тем, что они в своих объяснениях не договариваются до последнего безусловного начала. Так, напр., геометрия изучает формы пространства — квадрат, треугольник, круг, не существующие в деАствнтельности Таким образом, геометр заходит за пределы действительности, но он не заходит слишком далеко и не спрашивает что такое пространство? — Метафизик же ищет начала безусловного и останавливается лишь на том, что может дать окончательное удовлетворение мысли. Вследствие своей метафизической особенности [способности?] — («квадраmые» скобки в публикации С М. Лукьянова. — Ред.) человек принадлежит двум мирам: миру физическому, который к нему ближайший и который он считает призрачным, и миру истинно сущему, безусловному, который не есть данный, но только требуемый и желаемый. Таким образом, метафизическая способность человека переходит в метафизическую потребность войти глубже в этот желаемый мир. Эта метафизическая потребность находила и находит себе удовлетворение в ряде метафизических учений, как философской, так и религиозной форм. Правда, бывают известные эпохи в жизни человека, когда он начинает почти тяготиться своим человеческим достоинством и умственным превосходством и желает вполне сравняться с остальными животными. В эти эпохи метафизика вполне исключается, история философии и религии признается какою–то органическою болезнью, умопомешательством. Если б это и было так, то по примеру одного нашего недавно умершего писателя мы могли бы сказать, что лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей. А я скажу: лучше быть больным человеком, чем здоровой скотиной.

А. П. Козырев. Н. В. Котрелев