В нашей духовной литературе редким исключением является такая книга, в которой находишь не механическое, заранее известное применение готовых формул к тем или другим вопросам, а самостоятельную работу мысли. Такое редкое явление представляет книга преосвящ. Никанора. При всех своих недостатках, как в форме, так и в содержании, книга эта тем не менее есть попытка самостоятельного философского исследования, что видно будет уже из следующего изложения ее основной мысли.

Преосвящ. Никанор начинает с вопроса, с которого должна начинаться всякая настоящая философия, именно с вопроса: «Что объективно в нашем познании?» Познание наше, по мнению еп. Никанора, имеет три коренных источника: внешнее чувство, внутреннее органическое чувство и высшее внутреннее, или собственно душевное, чувство. Из исследования этих трех источников оказывается, что «по вопросу объективности своего свидетельства внутреннее душевное чувство совершенно аналогично с чувствами как внутренним органическим, так и внешним и в одних отношениях равнозначительно с ними, а в других — выше их, выше их уже как корень, как гнездилище, как фокус всех отправлений чувства» (27).

Вопрос: «Возможна ли объективная истина?» — выяснится, когда выясним себе другой вопрос: «В чем заключается существенное отличие объективной истины от субъективной» — разница, существующая в факте, а не основанная только на игре школьных понятий и терминов? Мы стоим на том, что достижимая для человека объективная истина есть та же субъективная истина, только более или менее «0 бщесубъективная», что она измеряется и принимается за истину тем же последним мерилом — внутренним нашим душевным чувством истины, как и субъективная истина, с тою только разницею, что к субъективным истинам это мерило прилагается более непосредственно, а к объективным, и то не всем, а только некоторым, более посредственно, — что истины из области так называемого теоретического разума в конце концов суть истины из области разума практического, что основательное правильное отношение известного предиката к объекту, требуемое объективною истиною, есть в конце концов отношение того же предиката к действованию объекта на субъект иначе сказать, к чувству субъекта, причем истина теряет искомый теоретический и приобретает чисто практический характер. Если же получает она и теоретический характер, то не иначе как в практическом, в ближайшем возможно непосредственном отношении предмета к чувству субъекта, и, помимо этого чисто субъективного ощущения возможно непосредственного отношения субъекта к объекту, нет другой истины»

Вероятно, философская обосновка и развитие этих мыслей займет второй том сочинения еп. Никанора; остальная же часть первого тома имеет характер отрицательный, заключая в себе критику воззрений, противных взглядам автора. Основная мысль этой критики, состоящая в том, что как односторонний рационализм (в системе Гегеля), так и односторонний эмпиризм (представляемый английскою психологическою школою) в своем последовательном развитии с логическою необходимостью приходят одинаково к отрицанию собственного бытия как у познающего субъекта, так и у предмета познания, приходят, следовательно, к чистому ничто, — эта основная мысль бесспорно истинна474; но, к сожалению, обоснована она у автора довольно странным способом. Вместо того чтобы подвергнуть диалектическому анализу самые принципы рационализма и эмпиризма, как они выражены главнейшими представителями этих направлений, автор подробно разбирает отдельные мнения и взгляды различных второстепенных и третьестепенных философов и ученых. Этот разбор со множеством длиннейших цитат pro и contra занимает большую часть книги. Корифеем всех враждебных истине сил преосв. Никанор считает — неизвестно за что — почтенного профессора Троицкого, автора книги о немецкой психологии475. Разбору мнений, высказанных в этой книге, еп. Никанор посвящает две большие главы, думая, вероятно, таким разбором опровергнуть эмпиризм в самом корне.

Нельзя также в книге еп. Никанора одобрить последней ее главы, посвященной Эдуарду Гартману476. Об этом философе наш автор, по собственному признанию, узнал только из вторых рук, и изо всего, что он говорит о нем, не видно, чтобы он имел хотя самое отдаленное понятие о сущности философии бессознательного. Это не препятствует ему, однако, произнести о ней следующее суждение:

«Оказывается, что Гартман в исходе XIX века повторил в крайне скеmических (?), нигилистических и мрачно–пессимистических чертах древнего греческого плаксу (!) мизантропа Гераклита…

Но если такой мрачный пессимизм не шутка, так что ж это такое? Не сумасшествие ли? Да, последнее гораздо вероятнее. Это — «повальная зараза» (?!) человеческих душ …

Такие мрачно–плачевные, да, смело можно сказать, и ужасные, противонравственные и противоестественные результаты философии Эдуарда Гартмана не могут быть опровергаемы сами в себе, именно по своей противоестественности» (4 57–8).

Книга еп. Никанора много выиграла бы, если бы из нее исключить или по крайней мере сократить некоторые главы. Позволим себе пожелать в заключение этой краткой рецензии, чтобы во втором томе своего труда еп. Никанор более проявил самостоятельного философского мышления, способность к которому он доказал некоторыми местами и в первом томе. Пусть оставит он в покое Эдуарда Гартмана, которого он не читал, и М. Троицкого, которого он читал слишком много, и постарается дать философское развитие тем положительным указаниям и наметкам, которые находятся в начале его книги. Прибавим кстати, что предикаты: душевредный, гибельно–опасный и т. п. могут употребляться в житейских разговорах и церковных проповедях, но никак не в философских исследованиях.