ЛЕКЦИЯ ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЕВА 28‑го ЯНВАРЯ 1875. МОСКВА

ЛЕКЦИЯ [I] 2‑я СОЛОВЬЁВА

Между многими характеристичными особенностями человеческой природы только одна составляет самое главное отличие от прочих животных. Эта особенность не заключается в его общежительности; Аристотель ошибочно говорил: человек есть животное общественное или политическое512. Общественность играет у животных гораздо большую роль, чем у людей, — например пчелы, муравьи. У животных общественная и родовая жизнь развита в ущерб индивидуальной. У человека же наоборот. Общество служит у людей средством к индивидуальному развитию. Гораздо более замечательна характеристическая особенность, которая во всем мире принадлежит только живому человеку, эта особенность — смех, и потому я определяю человека как животное смеющееся513. Животные не смеются, потому что видят в окружающей их природе действительность, они не могут отнестись к ней критически. Человеческий ум, напротив, простирается бесконечно далее всех физических представлений и явлений. Человек носит постоянно в голове своей весь запас идеальных представлений, которым измеряет совершающиеся перед ним факты, и, если какое–нибудь событие не соответствует идеальному представлению, он смеется. В этой особенности человеческой природы лежит корень метафизики и поэзии. Следственно, человек может быть назван животным смеющимся, поэтизирующим и метафизирующим, что в сущности одно и то же. Поэзия вовсе не есть восхваление действительности, а скорее критическое отношение к ней во имя другой действительности, более истинной. Сущность метафизики тоже заключается в серьезной насмешке над видимой действительностью. Метафизика — наука о действительно сущем. Сущность ее состоит в следующем: в то время когда животные живут и с полным серьезным довольством берут все, что им не дает природа, не спрашивая: что это? откуда? отчего? — человек имеет способность делать постоянные бесконечные запросы природе относительно всякого явления. Напр., животное, пользуясь теплом и светом, не спрашивает: откуда это взялось? — Для человека мало знать, что это физическое явление, он спрашивает: что такое свет и что такое теплота? На это физика отвечает, что свет и теплота происходят от колебания атомов. Этим человек не удовольствуется и спрашивает: что такое атом? С подобными вопросами человек обращается ко всем явлениям природы, показывая этим, что все явления он не считает за действительность, а средством, путем к познанию действительности. Если бы видимая действительность быта для него чем–нибудь сущим, то он удовлетворялся бы ею, не доискивался бы причины. Животные принимают мир таким как он есть. Итак, этот видимый реальный мир, изменяющийся во времени и пространстве, для человека есть только относительно видимое, а не действительное существующее; за ним он видит нечто другое — действительное, а не призрачное бытие. Это признавание свойственно в некоторой степени и положительным наукам, но их разница от метафизики заключается в том, что круг их определений ограничен, они не договариваются до окончательного всерешающего начала. В геометрии, например, изучаются формы, не существующие в действительности, но геометр не спрашивает: что такое пространство? Химик же довольствуется известными веществами, он разлагает их на составные элементы. Элементы эти в свою очередь представляются ему состоящими из бесконечно малых атомов. Метафизик же ищет начала безусловного, могущего дать полное удовлетворение мысли. Итак, вследствие своей метафизической способности человек может быть причислен к двум мирам: миру физическому, непосредственно чувственному, который для него есть ближайший, с которым нераздельно связаны его чувственные представления, но который он считает призрачным, и миру истинно сущему, безусловному, который не есть данный, но только требуемый и желанный. Таким образом, метафизическая способность человека стремится глубже войти в этот желанный мир и узнать его; это стремление возможно удовлетворить, изучая различные философские теории так же, как и религиозные. Правда, случаются в жизни человеческой такие моменты, когда человек начинает тяготиться своим человеческим достоинством и заглушает в себе все морально–человеческое, старается походить на животных. В эти моменты отрицается метафизика, вся история философии и религия признаются какой–то хронической болезнью, чуть ли не многовековым умопомешательством. Если бы это было действительно так, если бы метафизика была болезнью, то, ссылаясь на слова одного недавно ушедшего ученого: «что — лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей»514, и я скажу, что «лучше быть больным человеком, чем здоровой скотиной!!»515.

Метафизич<еская> способность имеет 2 разумных основания — теоретическое и практическое. Укажем на то и на другое.

Главные теоретич<еские> основания, по которым мы должны измерять непосредственно данный, окружающий мир за нечто относительное, состоящее в том, что всякий видимый, реальный предмет мож<ет> быть сведен к нашим ощущениям и форме их представления516. Разберем элементы, из которых создается представление известного реального предмета — стола. 1) Имеем известную окрашенную поверхность. Уже физикой доказано, что это существует только в нашем воображении и есть действие колебаний эфира на нашу сетчатую оболочку, 2) сопротивление, которое предмет этот оказывает нашим мускулам, есть не что иное, как ощущение. Если все внешние предметы представляются нам находящимися в пространстве, то это потому, что такова форма нашего представления. Внешние предметы изменяются во времени. Время есть также форма представления. Несомненно, что время есть нечто не существующее на самом деле, само себя уничтожающее. Несомненность этого видна из двух определений. Прошедшее и будущее не имеют никакого значения в отношении настоящего. Настоящее есть граница между прошедшим и будущим и само по себе есть не что иное, как нуль. К такому же определению нужно и свести пространство. Пространство понимается по отношению к другим смежным предметам; само по себе оно пустота, ничтожество, — и эти несуществующие формы суть необходимые выражения реального мира517. Теперь понятны слова Платона, что мир есть нечто беспрестанно возникающее, исчезающее и никогда не существовавшее518. Если, таким образом, для вульгарных воззрений реальность принадлежит только предметам чувственным и все остальное не имеет никакой действительности и существует только в нашей голове, то, с другой стороны, для более глубокого воззрения все предметы внешнего мира подводятся под чувственные формы пространства и времени, истинное же бытие, или самобытность, приписывается тому, что свободно от этих форм и не принимается чувственным [представлением] восприятием. Если, таким образом, мир явлений не имеет никакого содержания, есть только мир кажущихся явлений, то возникает вопрос: что же есть действительное бытие? Рядом с теоретическим основанием, в котором мы признаем действительность мира, есть и практическое основание, которое заставляет нас жить в мире и смотреть на него как на нечто призрачное, преходящее. Основание это состоит в том, что наш разум не находит себе соответствующих представлений в мире явлений; он имеет свойство схватываться за всякий конечный предмет, всегда ставить себя выше всякой частной цели и сознавать себя как нечто большее, высшее, чем всякое явление и предмет этого мира, который мы могли бы представить себе целью. Человек ставит себя центром всего окружающего, существует, относя все к себе. В действительности он является существом ничтожным, зависящим и чем–то подчиненным. Такое несоответствие между внутренним миром человека и действительной жизнью не может отрицаться и ясно выражается в том, что для человека невозможно полное, окончательное удовлетворение его воли, так называемое счастье. Всякое удовлетворение воли есть воображаемая цель, при достижении которой видим, что она гораздо ничтожнее, чем нам это казалось. Но если бы и было возможно полное удовлетворение воли — счастье, то удовольствие сейчас бы уничтожилось сознанием безусловной необходимости смерти, и ясно, что чем больше было бы счастье, тем мучительнее была бы мысль потерять его. Это сознание неизбежности смерти имеет значение и в другом отношении. Если бы человек думал, что смерть есть конечный результат всей его земной жизни, он бы считал себя ничтожнейшим предметом в природе, но он к счастию для себя не видит конца своей земной жизни в смерти. Человек хорошо знает, что внешняя природа существует только в его воображении, и создает себе поэтому стремление к настоящей метафизике. Это–то и показывает несостоятельность того предположения, что человек есть явление физического мира. Это сознание о истинной реальности существует у всех людей, хотя не у всех одинаково. Поэтому те, которые сами не могут отыскать удовлетворение своим метафизическим стремлениям, находят их почти готовыми в религиозной форме519. Некоторые же, вообще не удовлетворяясь этой данной формой, сами создают метафизические системы. Первая сравнительно полная метафизическая система, появившаяся в Европе, есть система Платона. Изучение его системы и будет предметом наших занятий. Греческая философия начинается с софистов и Сократа. Сущность их учений была взята из восточных религиозных систем. Гораздо ранее появления философии у нас, на Дальнем Востоке существовали уже целые системы, из которых многие дошли до нас. Мы знаем о сильной степени умственного развития у индусов. Их метафизические системы составляют нечто целое, законченное. Это целый умственный мир, и открытие теперь этого мира важнее открытия Америки в XV веке.

Из двух отрывков Ригведы520(вроде нашего Псалтыря) и в <Упанишадах?> мы будем иметь понятие о степени духовного развития индусов.

Гимн Ригведы521: воплотившийся дух, многоокий, многоголовый, коренился в груди человеческой и вместе с тем проникал во всю вселенную. Это существо есть мир, все, что было и что будет. Оно есть то, что возрастает чрез <питание?>, и оно же дарует бессмертие. Он и велик и мал, единый, вечный, воплотившийся дух. Элементы этого мира составляют только четверть его существа, остальные три четверти составляют его бессмертие в небе. Эти три части возвышаются над миром, одно же остается в мире и есть то, что в странствии души пользуется и не пользуется плодами добрых и злых дел и т. д.

Философия Платона есть, в сущности, то же самое, только развитое во вкусе эллинского гения. Христианство имело основой это же самое, только с прибавлением некоторых исторических фактов. И наконец, новая западная философия приходит к признанию тех же самых истин, кот<орые> 1ООО (?) лет тому назад исповедовались на берегах Ганга.

(лекция 28‑го января 1875)

23 февраля. Москва. О. Коваленская