В январской книжке Отечественных Записок явилась статья г. Лесевича под заглавием: «Как иногда пишутся диссертации». На нее уже отвечал В. С. Соловьев в Русском Вестнике и показал, что она основана на странном недоразумении: г. Лесевич заглавия диссертации не понял, а содержания не касался. Но указавши на факт, Соловьев не объясняет его; если бы мы стали подобно ему искать в помянутой статье логических доводов, то и наши труды пропали бы даром, но за неимением оснований логических поневоле приходится довольствоваться психологическими.

В одном месте своей статьи г. Л. заявляет, что ему не столько интересно доказать, что Соловьев ошибается, как показать читателю, что и как есть на самом деле. Читатель конечно должен быть благодарен за такое предупреждение: без него он едва ли бы догадался о целях г. Л., так как во всей статье его о деле, по крайней мере о том, о котором говорит Соловьев, вовсе речи нет. Но ввиду помянутого заявления мы постараемся добраться по крайней мере до сущности того дела, о котором говорит г. Л., и оставив в стороне его особые критические приемы, не будем говорить о суздальстве, о недостатке чувства стыдливости и т. п.

Г. Лесевич старается доказать, что «кризиса западной философии против позитивистов» не было и быть не могло, что можно говорить разве только о реакции против позитивизма, но что и ее не было. Кризиса против позитивистов действительно не было, но о нем Соловьев и не думал говорить; недоразумение произошло только от того, что на заглавном листе опущена точка после слов «Кризис западной философии». Но правда ли, что нет и реакции и ничего подобного? Нам кажется наоборот, что в среде образованного общества заметно умственное движение, в силу которого снова всплывают вопросы, казалось окончательно позабытые, снова начинают интересоваться философией, недавно еще находившейся в полном презрении. Естественные науки доказали уже, что не могут дать ответа на вопросы неизбежные, но лежащие вне их сферы, и потому должны или отмалчиваться от них, или прибегать к гипотезам, гораздо более произвольным и нелепым, чем любая метафизическая система. Реакция слишком ясна, чтобы могла пройти незамеченною поклонниками позитивизма; понятно, что она вызывает в их рядах тревогу, желание дать отпор и удержать свое преобладающее положение; как ни старается г. Лесевич убедить читателя, что все обстоит благополучно, нетрудно заметить, что сам он этому плохо верит.

Он пытается доказать, что успех Гартмана вовсе не имеет того значения, которое ему будто бы придает Соловьёв. В самом деле Соловьев говорит, что философия бессознательного «приобретает повсюду огромный небывалый успех, за нее хватаются с жадностью, являются не только последователи, но и восторженные поклонники» (Криз. 3. Ф. стр.1). По словам же Лесевича, Соловьеву верят, что повсеместное господство позитивизма сменилось в настоящее время повсеместным господством философии Гартмана, т. е., как поясняет он далее, «что позитивисты всех оттенков, полупозитивисты и представители родственных позитивизму систем — все сделались последователями и поклонниками Гартмана» (О. 3. стр.47). Не знаю какими путями от слов Соловьёва дошел г. Лесевич до своего вывода; но мне он кажется не совсем логичным. Разве можно, например, из того положения, что повсюду встречаются критики, бесцеремонно перетолковывающие мысль автора, заключать, что других нигде уже и не имеется?

В словах Соловьёва, что философия бессознательного имеет огромный и небывалый успех, нет никакого преувеличения. Пусть укажут на другое философ…