Тексты, составившие первый том Полного собрания сочинений В. С. Соловьёва, написаны в 1873–1876 гг.

Крайними датами, обозначившими указанный период, отмечены два прошения, поданных С. на имя ректора Императорского Московского университета: первое, направленное С. И. Баршеву в 1869 г., с просьбой допустить к слушанию лекций, датировано 8 августа; второе, направленное уже С. М. Соловьёву и имеющее авторскую датировку 24 января 1877 г., с просьбой «уволить от службы при университете» (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 46. Д. 121. Л. 1)522. Но «университетский период» жизни С. начался несколько позднее получения документов ректором: на академическом пути философа встретилось неожиданное препятствие.

Согласно § 85 действовавшего Общего устава Императорских Российских университетов от 18 нюня 1863 г., в университет принимались «молодые люди <…> окончившие с успехом полный курс или удовлетворительно выдержавшие в одной из Гимназий полное в этом курсе испытание и получившие в том установленный аттестат или свидетельство». Однако Совету университета предоставлялось, «независимо от выданного из Гимназии аттестата или свидетельства», проверять «степень знаний желающих поступить в студенты, подвергать их новому испытанию на основании особых правил, составленных Советом университета и утвержденных Попечителем Учебного округаx» (см., например: Политическая история России: Хрестоматия. М., 1995. С. 161). Право это дотоле ни разу не использовалось, тем более не было оснований применять его в отношении выпускников московской городской гимназии. Однако в 1869 г. приемные испытания неожиданно были назначены. Соученик С. по гимназии, поступавший с ним в университет в один год, вспоминал «неожиданное и очень неприятное известие» о том, что поступающие в университет «будут подвергнуты проверочному испытанию, хотя бы только по некоторым предметам»: «все должны были написать по сочинению, будущих филологов <…> «пощупали» по историю» (Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 111).

С. М. Лукьянов указывает, что в 1869 г. желающие поступить в число студентов подвергались «проверочному испытанию (colloquium)» (Лукьянов. 1. С. 164), однако установить предметы испытания ему не удалось. К счастью, в архиве Московского университета сохранились «Ведомости о результатах вступительных экзаменов на историко–филологическом факультете Московского университета» за 1869 г., согласно которым наряду с сочинением (его текст приводится в «Приложениях» к наст. изд.) С. выдержал на «отлично» экзамен по истории, по латинскому языку с баллами 5 и 4+ и по древнегреческому языку — с баллом 4-.

В число студентов историко–филологического факультета С. был зачислен 12 сентября 1869 г. (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 38. Д. 220. Т. 1. Л. 57–57 об.; 56–56 об.; 58–58 об.; 54–54 об.)

Студенческие годы С. характеризовались неожиданными сломами и поворотами. Ввиду важности событий ранней юности С. для его дальнейшей творческой биографии и из–за многочисленных разночтений, встречающихся в его позднейших биографиях, укажем на некоторые документы, позволяющие восстановить хронологию студенческих лет С. с максимальной точностью.

Зачисленный в число студентов историко–филологического факультета, С., судя по имеющимся документам, посещал лекции не часто: Н. И. Кареев свидетельствует, что после поступления в университет, с С. «стал видеться гораздо реже. Он (В. С. Соловьёв. — А. Н.) поступил было <…> на <историко->филологический факультет, но сбежал на естественный, и в университете, не особенно им ревностно потом посещавшемся, мы не встречались» (Кареев Н. И. Указ. соч. С. 114). Можно предположить, что в 1869170 учебном году, будучи формально студентом первого курса названного факультета, С. посвятил основное время подготовке к переводным экзаменам на факультете физико–математическом: «Ведомость о результатах переводных испытаний студентов 1‑го курса историко–филологическоrо факультета Московского университета» от 4 июня 1870 г. фиксирует отсутствие С. на переводных экзаменах по всем предметам (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 39. Д. 154. Л. 6 об.; писарск. с вписанным текстом и подписями-автоrрафами декана и членов факультета). Решение С. перейти на естественное отделение физико–математического факультета было принято им не позднее 8 апреля того же года, когда ректор университета направил на физико–математический факультет распоряжение за № 737 о допуске С. «К переводным экзаменам на 1‑м курсе естественного отделения физико–математического факультета», в котором имеет «честь покор<нейше> просить ф<изико>-математич<еский> фак<ультет> допустить студентов 1‑го курса историко–филологического факультета Всеволода523Соловьёва <…> к контрольному испытанию вместе с студентами 1-<го> курса ф<изико>-м<атематическоrо> ф<акульте>та, отделения естественных наук» (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 39. Д. 108. Л. 3).

Судя по имеющимся свидетельствам и документам, С. по сути не приступал к учебе на историко–филологическом факультете: Кареев вспоминал, что С. «очень мало бывал на лекциях, особенно историко–филологического факультета, который он оставил тотчас же, как познакомился с преподав1µ1ием наших классиков (латиниста Г. А. Иванова и эллиниста Кая Юлия Цезаря Фелькеля)» (Лукьянов. 1. С. 170). Однако и в последующие годы, будучи студентом физикоматематического факультета, С., очевидно, редко появлялся на занятиях.

Приведенные Лукьяновым документы свидетельствуюг, что С. «Задержался» на одном из курсов — втором или третьем — два года, вероятно не справившись с одним из переходных экзаменов (Лукьянов. 1. С. 137). К сожалению, в нашем распоряжении имеются лишь результаты переводных экзаменов на второй курс, которые выглядят следующим образом: богословие — 5; зоология‑4; физика — 4; ботаника‑5; чистая математика — 2; анатомия человеческого тела — 5. Со средним баллом 4 1/6 С. был переведен на второй курс физико–математического факультета (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 39. Д 154. Л. 15. Фамилия В. С. Соловьева внесена от руки в конце списка).

Особенно примечательна низкая оценка знаний С. по «чистой математике», поскольку имеются расхождения в свидетельствах о том, с каким же предметом связаны его студенческие неудачи. Так, Лукьянов сомневается в достоверности сообщаемых В. Л. Величко сведений, что С. «не повезло на экзамене по физике», полагая более правдоподобным свидетельство Л. М. Лопатина о неудаче С. с «какими–то вычислениями» (Лукьянов. 1. С. 137). Имеющаяся ведомость дает основания полагать, что «роковым» предметом для С. оказалась все же математика.

Творческие искания С. в студенческие годы достаточно подробно описаны Лукьяновым524, поэтому нам остается лишь отметить основные моменты оказавшиеся переломными в его творческой судьбе, и уточнить некоторые детали. вызывающие расхождения в работах различных биографов и исследователей.

Свидетельством духовного и мировоззренческого перелома, происходившего с С. в начале 70‑х годов, остаются главным образом его письма к кузине. Е. В. Романовой; в первом из нам известных, датированном 12 октября 1871 г. он советует: «Занимайся <…> ради Бога не естественными науками: это знание само по себе совершенно пустое и призрачное. Достойны изучения сами по себе только человеческая природа и жизнь, а их всего лучше можно узнать в истинных поэтических произведениях» (Письма. 3. С. 57). Таким образом, проучившись на физико–математическом факультете два года, С. уже разочаровался в современном ему естествознании; о новом направлении его мыслей дает представление другое письмо, написанное 27 января 1872 г.: «Если то, что считается действительною жизнью, есть ложь, то должна быть другая, истинная жизнь. Зачаток этой истинной жизни есть в нас самих, потому что если б его не было, то мы удовлетворились бы окружающей нас ложью и не искали бы ничего лучшего. Как если бы мы всегда были в полной темноте и ничего не знали о свете, то мы не жаловались бы на темноту и не искали бы света. Истинная жизнь в нас есть, но она подавлена. искажена нашей ограниченною личностью, нашим эгоизмом. Должно познать эту истинную жизнь, какова она сама в себе, в своей чистоте, и какими средствами можно ее достигнуть. Все это было уже давно открыто человечеству истинным христианством, но само христианство в своей истории испытало влияние той ложной жизни — того зла, которое оно должно было уничтожить; и эта ложь так затемнила, так закрыла христианство, что в настоящее время одинаково трудно понять истину в христианстве, как и дойти до этой истины прямо самому» (Там же. 3. С. 60–61). В последующих письмах С. постоянно возвращается к вопросу о роли науки в жизни человека, пишет о том, что «наука не может быть последнею целью в жизни. Высшая, истинная цель жизни другая — нравственная (или религиозная), для которой и наука служит одним из средств» (Там же. С. 62), а в письме от 26 марта объясняет, почему «наука не может достигнуть своей цели»: «Люди смотрят в микроскопы, режут несчастных животных, кипятят какую–нибудь дрянь в химических ретортах и воображают, что они изучают природу! <…> Вместо живой природы они целуются с ее мертвыми скелетами». В этом же письме С. сообщает, что в конце мая собирается «окончить экзамены» и увидеться с кузиной, будучи «совсем вольной птицей» (Там же. С. 64–65), и ясно, что с такими настроениями он вряд ли обременял себя занятиями, которые как раз и заключались в том, чтобы «смотреть в микроскоп, резать животных и кипятить дрянь в ретортах». Много позднее, в 1891 г., С. признавался в письме к С. Н. Полякову: «Я вырос в среде образованной выше обычного уровня и с раннего детства имел страсть к чтению, а также склонность к размышлению и мечтательности. При таких условиях не могу приписать школе сколько–нибудь заметного влияния на мое умственное развитие. Между учителями моими <…> не было таких, к которым бы я чувствовал особое благоговение, на которых бы смотрел снизу вверх. Гимназия была мне, конечно, полезна тем, что помогла при первоначальном знакомстве с древними языками, а в университете я с икrересом и, думаю, не без пользы слушал курсы: морфологии растений и сравнительной анатомии животных. Воспитательное значение школы равняется нулю, а то и отрицательной величине» (РГАЛИ. Ф. 397. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 1–2).

Можно достаточно уверенно предположить, что идейный перелом, пережитый С. в 1871172 учебном году, имел своим практическим результатом неудачу на переводном экзамене, приведшую к решению оставить физико–математический факультет: на приглашение кузины отправиться на Кавказ С. отвечает, что «весной должен держать экзамен на кандидата, т. е. за все четыре курса» (Письма. 3. с. 67)525.

Итак, в течение 1872173 учебного года С. готовится к кандидатскому экзамену за все четыре курса историко–филологического факультета и, продолжая числиться студентом факультета физико–математического, очевидно, лекция не посещает; кроме того, для получения степени кандидата526он должен был представить «диссертацию» — самостоятельное сочинение, которое оценивалось профессором или доцекrом «по принадлежности» (см.: Иванов А. Е. Ученые степени в Российской Империи XVIII в. — 1917 г. М., 1994. С. 133). Это сочинение С., к сожалению, до нас не дошло: в «Деле № 142 Совета Императорского Московского Университета о допущении на степень кандидата по историко–филологическому факультету бывшего студента Владимира Соловьёва» имеется записка: «Разрешаю выдать кандидату Соловьеву его сочинение. Декан Нил Попов. 3 Сентября 73 г.» (РГА ЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 2). По свидетельству Лопатина — сделанному, правда, с оговоркой: «если мне не изменяет память», — «в своем кандидатском сочинении (которое представляло из себя предварительный очерк «Кризиса»527). Соловьёв довольно подробно излагал метафизические начала последней системы Шеллинга» (Лопатин Л. М. Вл. С. Соловьев и князь Е. Н. Трубецкой // Трубецкой Е. Н. 2. С. 409). Учитывая привычку С. воспроизводить части своих сочинения в последующих работах, предположение Лопатина представляется весьма правдоподобным528. К тому же профессором «по принадлежности» (т. е. по философии) был П. Д. Юркевич, и, вероятнее всего, тема кандидатского сочинения заранее была согласована с ним. Таким образом, знакомство С. с человеком, оказавшим на него наиболее сильное философское влияние, состоялось примерно в середине 1 872/73 учебного года. С этого времени можно говорить о целенаправленных философских занятиях С.

Однако кандидатское сочинение не было первой самостоятельной работой С. — еще 24 января 1873 г. он обратился к Ф. М. Достоевскому, ставшему редактором журнала «Гражданин», с письмом, в котором, отметив «суеверное поклонение антихристианским началам цивилизации, господствующее в нашей бессмысленной литературе», предложил для публикации «краткий анализ отрицательных начал западного развития: внешней свободы, исключительной личности и рассудочного знания — либерализма, индивидуализма и рационализма» (ЛН. М., 1971. Т. 83. С. 331). Можно осторожно предположить, что этот так и не увидевший свет «маленький опыт» представлял собой тот первый юношеский эскиз дальнейшего творческого пути философа, которому он в целом оказался верен, а к критическому анализу «рационализма» С. обратился в магистерском — а возможно, уже и в кандидатском — сочинении.

Подготовка к кандидатским испытаниям и кандидатская «диссертация» были закончены С. к апрелю 1873 г., и 18 числа он подает на имя ректора, С. М. Соловьева, одновременно два прошения: в первом он объявляет, что не желает «продолжать курс учения в Московском университете», а потому «имеет честь покорнейше просить» об увольнении «из числа студентов и выдаче свидетельства об учении»529, во втором — объявляет о желании «Получить степень кандидата по историко–филологическому факультету» и «покорнейше просит» допустить его к установленному испытанию (Лукьянов. 1. С. 135–136, 143; РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 5).

Всего кандидатских испытания С. выдержал семнадцать: первые четырнадцать — 27 апреля, а три последних — 19 мая; 7 июня историко–филологический факультет ходатайствовал перед Советом университета об утверждении С. в степени кандидата, и на следующий день С. получил аттестат установленной формы (см.: Лукьянов. 1. С. 146–149; РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 5, 6, 10; там же представлен и «список баллов», из которого следует, что четверки С. получил по греческому языку и древней истории, удостоившись по остальным предметам отличных оценок).

Студенческие годы С. закончились.

Распростившись с университетом летом 1873 г., С., по вceй видимости, никак не связывал с ним своего будущего: в это время он уже имел вполне определенные жизненные планы, а ближайшую свою задачу видел в занятиях теоретическим богословием.

О своих планах «заменить магистра философии магистром богословия» С. сообщил Н. И. Карееву в письме от 2 июня: «Для того буду сначала держать в духовной академии кандидатский экзамен, равняющийся нашему магистерскому <…> затем должен буду прямо защищать диссертацию. Все это возьмет два года, в течение которых буду жить у Троицы, так как там удобнее заниматься» (Письма. 4. С. 1 47–1 48). О своем желании поступить в Духовную академию С. говорил Карееву в июне, когда приехал погостить в его имение Аносово (Кареев Н. И. Указ. соч. С. 1 34). С началом занятий С. явно торопился: в письме к кузине от 6 июля он пишет о намерении приехать в Петербург в начале августа и пробыть там «довольно долго» с целью занятия в Публичной библиотеке (Письма. 3. С. 81), однако о характере этих своих занятия умалчивает. Лишь после того как его планы поездки в Петербург не сбылись по личным обстоятельствам, С. решается открыть кузине свои далеко идущие замыслы — в многостраничном письме от 2 августа он выражает уверенность, что его возлюбленная уже осведомлена о его решении: «Ты, вероятно, знаешь, что я этот год буду жить при Духовной академии для занятий богословием. Вообразили, что я хочу сделаться монахом и даже думаю об архиерействе. Нехай — я не разуверяю. Но ты можешь видеть, что это вовсе не подходит к моим целям. Монашество некогда имело свое высокое назначение, но теперь пришло время не бегать от мира, а идти в мир, чтобы преобразовать его» (Там же. С. 89).

В Сергиевом Посаде С. пишет свою первую работу, которая увидела свет на страницах периодики, — «Мифологический процесс в древнем язычестве»530.

А. Носов

* * *

Тексты В. С. Соловьёва, вошедшие в первый том Полного собрания сочинений, подготовлены к публикации И. В. Борисовой, Ж. Н. Миловой, А. П. Козыревым, Б. В. Межуевым, Н. В. Россиной.

При подготовке текстов и сопроводительных материалов в данном томе используются квадратные — [] и угловые — < > — скобки.

В квадратные скобки при публикации рукописного текста заключаются вычеркнутые С. слова и фразы, представляющие интерес с точки зрения смысла или выражения. Квадратные скобки используются также в библиографических описаниях.

В угловые скобки заключаются: многоточие, обозначающее необходимые купюры в текстах, цитируемых авторами примечаний; восстанавливаемые по смыслу части слов, недописанных автором; номера листов рукописей; пояснительные добавления публикатора или автора примечаний.