Автограф неизвестен.

Впервые: РВ. 1876. № 6. С. 696–7-07.

Подпись: Влад. Соловьёв.

Печатается по тексту журнальной публикации.

Данная работа стала вторым ответом С. на критические выступления против его магистерской диссертации. Если в ответе В. В. Лесевичу С., не выходя за рамки журнальной полемики, лишь парировал резкие выпады противника, то в споре с Кавелиным он не уклонился от теоретической дискуссии и попытался, возражая оппоненту, уточнить и развить собственные воззрения в области метафизики и гносеологии.

Констаитин Дмитриевич Кавелин — историк, юрист, психолог, общественный деятель, в 70‑е годы уделял особое внимание философской и психологической проблематике. В 1872 г. появилось его сочинение «Задачи психологии. Соображения о методах и программе психологических исследований» (СПб., 1872), в котором он изложил свое понимание предмета и теоретических принципов психологии. Кавелин полагал, что психология как «положительная наука» должна прийти на смену спекулятивной метафизике. Однако, в отличие от материалистов и позитивистов, он считал неправомерным ограничивать задачу психологии исследованием материального субстрата психики и признавал областью изучения этой науки мир душевных переживания человека. Понятия и категории метафизики Кавелин полагал необходимым рассматривать в качестве феноменов человеческой психики. Сочинение Кавелина стало событием в интеллектуальной жизни России и вызвало широкую и острую полемику в печати, участниками которой, помимо самого Кавелина, были И. М. Сеченов, критиковавший автора «Задач психологии», и Ю. Ф. Самарин. Последний отрицал точку зрения Кавелина относительно возможности чисто научного, т. е. не религиозного, обоснования «самодеятельности души» и свободы воли.

О своем первом впечатлении от диссертации С. проживавший в Петербурге Кавелин сообщил находившемуся в это время в Москве Ю. Ф. Самарину в письме от 27 ноября 1874 г., т. е. спустя три дня после магистерского диспута: «Другой факт: сын Соловьёва, С<ергея> М<ихайлови>ча, юноша, говорят, очень знающий, защищал недавно диссертацию на магистра. Тема — кризис европейской философии. Диссертация направлена против позитивизма. Я, к сожалению, не был на диспуте, но, говорят, прения были оживленные и народу множество. Тезисы, по мне, очень спорны. Соловьев, по–видимому, видит в Шопенгауэре и Гартмане проблески нового философского направления, тогда как мне они кажутся факельщиками и гробокопателями старой. Корш хотел, чтоб я написал рецензию на эту книгу, что я бы сделал с удовольствием, только боюсь, что мне отведут в газете мало места, а случай был бы отличный высказаться. Старая философия умерла, ее желание и попытки найти язык и формулы для того, чему учит религия, есть или наивность или лицемерие и мешает ей высказать последнее ее слово. Последнее же ее слово есть законы психической жизни, которые она призвана изучить и формулировать как положительный факт, явление, не подлежащее дальнейшему анализу. Явление и законы психической жизни отдельного лица, индивидуума — вот предел философии, которого она не переступит. Жизнь человеческого общества и рода человеческого — только развитие различных комбинаций, вытекающих из сожительства людей, находЯщихся на различных ступенях психического развития. Комбинации эти слагаются отчасти сами собою, по законам присущим самим явлениям, частью преднамеренно и умышленно, деятельностью людей. Поэтому необходимое дополнение к психологии есть этика, учение о нравственности и нравственной деятельности, которое скорее есть искусство, чем наука» (цит. по: Д. С. (Д. Ф. Самарин — Ред.). Предисловие <к работе Ю. Ф. Самарина «Разбор сочинения К. Д. Кавелина «Задачи психологии»> // Самарин Ю. Ф. Соч.: В 12 т. М., 1887. Т. 6. С. 390–391). Предложение написать рецензию на КЗФ скорее всего сделал Кавелину Валентин Федорович Корш, редактор СПбВед. (брат жены Кавелина, Антонины Федоровны), хотя оно могло поступить и от брата В. Ф. Корша — Евгения Федоровича — журналиста, переводчика, библиотекаря Румянцевского музея, который, как следует из его письма к Кавелину от 25 марта 1875 г., был хорошо знаком с диссертацией С. и даже отозвался на нее шуточным стихотворением (см. ниже). Тем не менее поместить рецензию на диссертацию С. в СПбВед. Кавелин либо не захотел, либо не успел: в самом начале 1875 г. газета перешла от В. Ф. Корша к Ф. П. Баймакову, резко сменив либеральную ориентацию на консервативную, чуждую Кавелину.

Отклик Кавелина на КЗФ появился в виде отдельной брошюры под заглавием «Априорная философия или положительная наука?» с пояснительным добавлением: «по поводу диссертации г. В. Соловьёва» (СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1875. Ц. р.: С. — Петербург, 11‑го марта 1875 г.). В ней Кавелин сконцентрировал свое внимание прежде всего на гносеологической проблематике диссертации. Определив «исходные истины» в воззрениях С.: «феноменальность внешней природы, субстанциальность прирожденных всеобщих логических форм и категорий (пространства, времени и причинности) как проявлений всеединой метафизической сущности, единого действительного сущего, которое поэтому лишь отчасти, не вполне, доступно конкретному мышлению отдельных человеческих личностей» (Кавелин К. Д. Указ. соч. С. 19), — Кавелин заявил, что эти положения являются «плодом важных недоразумений, проистекающих из ошибочной постановки вопроса о бытии и познании». Критику соловьевских воззрений Кавелин начинает с опровержения первого тезиса — «феноменальности» внешнего мира, — который критик трактует (как следует из «ответа» С. — ошибочно) как отрицание действительного его существования. По мнению Кавелина, к такому отрицанию нельзя прийти, «не делая важных ошибок» (Там же), ибо все содержание познания проистекает из впечатлений внешнего опыта, всеобщие логические формы и категории «не суть априорные» (Там же. С. 27), а представляют собой «или обобщения явлений, или отвлечения от их свойств и принадлежностей и потому имеют чисто положительный характер, применение же их к эмпирическому материалу есть один из необходимых и всегдашних приемов сознательного и бессознательного мышления» (Там же. С. 27–28). Соответственно, категория «метафизической сущности», по мнению Кавелина, представляет собой «сложный продукт процесса мышления, сначала бессознательного, а потом сознательного, над психическими явлениями. Эта мнимая сущность не есть непосредственное данное, а уже результат психических операций» (Там же. С. 33). Признаваемую С. возможность постижения метафизической сущности во внутреннем опыте Кавелин отрицал, полагая, что «способность человека изучать мир явлений, происходящих в его душе, относиться к ним объективно, как к явлениям внешним» объясняется способностью души «раздвояться в себе, оставаясь единой» (Там же. С. 32). Внутренний опыт предоставляет нам только факты психической жизни, метафизическая сущность по своей природе предметом знания быть не может: «мы должны удовлетвориться одним положительным знанием, т. е. исследованием законов явлений, доступных наблюдению и опыту, совершенно отказавшись от метафизического знания» (Там же. С. 37). Оrвергая способность человека к метафизическому познанию, Кавелин не разделял и важнейшего тезиса диссертации — о необходимости универсального синтеза религии, философии и науки.

25 марта 1875 г. в письме к Кавелину свою оценку только что вышедшей книги высказал Е. Ф. Корш, сопроводив ее уже упоминавшимся шуточным стихотворением: «до личной беседы с тобою не берусь окончательно для себя решить, как далеко раздвигаешь ты пределы положительной науки; да до этого мне пока и дела нет. Главное в том, что права ее священны, и я прежде всего ощущаю живейшую потребность заявить тебе полное сочувствие по поводу прекрасной твоей брошюры. А в доказательство, до какой степени я уже заранее был готов к этому сочувствию, да послужит тебе отрывок из шуточных стихов, написанных мной, по просьбе Ел<ены> Конст<антиновны>, в виде предвещания при встрече Нового года:

И С<оловьё>ва голос звонкий

Раздастся в ваших ушесах.

Он — диалектик вельми тонкий,

Знаток в Восточных чудесах;

И ими Запада лохмотья

Он хочет на Руси прикрыть;

Боюсь, чтоб Глинка лишь Авдотья

Его не вздумала смутить:

Она — прехитрая вдовица,

И в «Жизни Девы Пресвятой»563

У нeй нагая небылица

Оделась истины фатой

Евгений Федорович — весь твой» (РО ИРЛИ. Ф. 20. Оп. 527. Л. 3–4).

В тот же день Кавелин пишет ответное письмо, где дает резкую оценку полемике между Лесевичем и С. (см.: Наст. изд. С. 344): «Лагерь позитивистов ех professio (по специальности (лат.). — Ред.) как–то осовел, и я не без некоторой гордости думаю, что наш спор с Сеченовым заключал–таки для них некоторую дозу сонной воды. Очень уж измельчал этот лагерь. Что за безобразие, например, печатная полемика Лесевича с Соловьевым! Меня просили резюмировать эту прю, но резюмировать решительно нечего! Только ругня. Я хочу по этому поводу сказать о бедствиях нашей публики, интересующейся философскими вопросами, и разъяснить ей, как стоит вопрос» (ОР РГБ. Ф. 465. К. 2. Ед. хр. 40. Л. 1 об.). Кавелин высказал свои замечания в заметке «Философская критика (по поводу полемики гг. Лесевича и Соловьева)» (Неделя. 1875, 13 апр. № 15. Стб. 498–501); вскоре появилось и возражение Кавелину (см.: Лесевич В. В. Ответ на статью г. Кавелина // Там же. 4 мая. № 18. Стб. 596–599). ,

29 марта 1875 г. С. посылает письмо Кавелину с благодарностью за присылку книги «Априорная философия или положительная наука?». Приведем его полностью:

Милостивый Государь, высокоуважаемый Константин Дмитриевич!

Нездоровье помешало мне ранее выразить Вам свою сердечную благодарность за присылку Baшeй интересной статьи «Наш умственный строй» и Baшeй брошюры по поводу мoeй диссертации. На эту последнюю считаю своим долгом отвечать Вам подробно в печати, к чему побуждает и важность вопросов, которые Вы в нeй рассматриваете. Пока же позволю себе только заявить, что по некоторым вопросам, а именно о действительности внешнего мира и значении отвлеченных понятий, мне кажется вполне возможным прийти к соглашению. Таким образом коренное разногласие между нами будет только по вопросу о метафизическом познании. Взгляд cвoй на отношение метафизики к положительной науке я выразил отчасти в своей вступительной лекции в здешнем университете, которую Вам и посылаю564. Что же до отношения философии к религии, то не считаю пока удобным касаться этоrо вопроса более подробно, чем это сделано в диссертации.

С глубочайшим уважением имеющий быть

Ваш покорный слуга Вл. Соловьев

29 марта 1875 r. Москва

(РО ИРЛИ. Ф. 20. Ед. хр 676. Л 1–2).

Можно предположить, что книга Кавелина попала в руки к С. между 20 марта, когда он написал в письме к Я. П. Полонскому: «Война против меня все продолжается (имеется в виду вал критических выступлений против диссертации. — Ред.), и конца не видно, но я уже перестал читать» (Письма. 4. С. 146), — и 29 марта. Свой ответ Кавелину С. начал писать, видимо, чуть позже.

В письме к Д. Н. Цертелеву от 18 апреля 1875 г. С. сообщал, что приступил к работе над ответом Кавелину, отказавшись от прежнего «намерения писать статью о материи»: «Вместо этого я в форме ответа Кавелину пишу теперь статью о действительности внешнего мира и об основании метафизического познания, которая должна дать более определительную постановку этим вопросам, нежели в диссертации» (Письма. 2. С. 226). Поскольку практически весь май С. провел вне Москвы (Лукьянов. 3 (1). С. 66), можно с достаточной степенью уверенности заключить, что ответ Кавелину был написан С. в Москве в апреле и, возможно, в самом начале мая 1875 г.

4 мая 1875 г. в переписку с Кавелиным по поводу диссертации С. вступает проживающий в это время в Вене П. Д. Боборыкин. «На днях я писал Евгению Ивановичу (Рагозину. — Ред.), что в последнее время из всех явлений нашей мыслящей среды Ваша деятельность всего более меня интересует и оживляет, именно оживляет, так как (неразб. четыре буквы. — Ред.) проявляет собою необычную у нас энергию человека, много пожившего и поработавшего, дошедшего до возраста, когда русские люди почивают на лаврах <…> Я — позитивист, конечно, не правою стороною, с «Великим Существом» и «субъективным подходом», а самой крайней левой. Мой единомышленник Вырубов, работающий с Литтре, далеко не удовлетворяет меня своим журналом, из-<за> слишком много всякой формальной суши, систематики и жонглирования на позитивном канате и слишком мало живой, широкой, творческой мысли. Думая о существе Вашего разногласия с Сеченовым по вопросу самостоятельности психических явлений, я несколько раз спрашивал себя, не происходит ли это разногласие оттого, что Вы не хотите систематически расчленить область душевных явлений, не хотите привести психологию < …> к двум — обособленным областям знания? <…> Сегодня получаю от Е. И. Рагозина Вашу брошюру о диссертации В. Соловьёва и, прочтя ее, чувствую, что Ваше миросозерцание, приемы мышления, наконец язык до такой степени близки к тому позитивизму, какой должен быть развиваем всеми силами, что меня еще сильнее разобрала охота спросить Вас: удовлетворяетесь ли Вы позитивным расчленением психологии, и можно ли на этой почве дойти до соглашения с физиологами материалистического толка, к которым должен принадлежать и Сеченов?» (ОР РГБ. Ф. 548. К. 4. Ед. хр. 49. Л. 1–3). «Вы хотите самостоятельного метода для явлений, имеющих биологическую основу, но развивающихся самостоятельно. — писал Боборыкин Кавелину 1 0/22 мая 1875 г. из Вены. — Видите? Его, какой бы он ни был, позитивисты не могут не принять, если он будет научный. Нужды нет, что Конт отрицательно относился к самонаблюдению. Мало ли к чему он отрицательно относился. Важно лишь то, что метод будет научный; а тот же позитивизм повелевает применять различные методы в различных областях знания, сообразно самостоятельности явлений. Потому–то позитивисты и враги унитариев–матерьялистов, желающих во что бы то ни стало свести все к движению. Может быть, этого современная и добьется наука, но пока разделение одно ведет к знанию, как Вы красноречиво и убедительно говорили Вл. Соловьёву» (РО ИРЛИ. Ф. 119. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 1–2 об.). То расчленение психологии, к которому призывал Боборыкин, предполагало выделение в качестве самостоятельной дисциплины науки о коллективных психических явлениях, т. е. о феноменах психики, возникновение которых обусловлено социальным опытом человека. Точку зрения Кавелина о самостоятельности психологии как положительной науки и ее независимости от физиологии Боборыкин считал все же несостоятельной с точки зрения позитивной науки, а его философскую концепцию (включавшую в себя постулат о свободе воли) — слишком зависимой от влияния немецкой метафизики (см.: Боборыкин П. Д. Льюис как психолог // Льюис Д. Г. Изучение психологии. Ее предмет, область и метод: (Продолжение «Вопросов о жизни и духе»). М., 1880). О венской переписке с Кавелиным Боборыкин упомянул позднее в своих воспоминаниях: «С К. Д. Кавелиным впоследствии, со второй половины семидесятых годов, я сошелся, посещая его не раз, принимал и у себя <…> а раньше, из–за границы у нас завязалась переписка на философскую тему по поводу диссертации Соловьёва, где тот защищал «кризис» против позитивизма» (см.: Боборыкин П. Д. За полвека: (Мои воспоминания). М.; Л., 1929. С. 184). Одно из писем Боборыкина к Кавелину, датированное августом 1875 г., было опубликовано в 1876 г. в появившейся в том же году газете «Молва>> (см.: Боборыкин П. Д. Противопозитивное ополчение: (Письма к К. Д. Кавелину). Письмо первое // Молва. 1876. No 2. С. 30–32). В этой работе Боборыкин уделил диссертации С. гораздо меньшее внимание, нежели теоретическим основаниям позитивизма и философской позиции самого Кавелина. Боборыкин оценил диссертацию С. как одно из проявлений (наряду с актовой речью профессора математики Московского университета В. Я. Цингера «Точные науки и позитивизм», прочитанной 12 января 1874 г.) антипозитивистского движения в России, характерной чертой которого стала критика учения Конта якобы с позиции самой науки.

На «ответе» С. их спор с Кавелиным не закончился: 19 октября 1875 г. появилась небольшая статья последнего «Возможно ли метафизическое знание?» (Неделя. 1875, 19 окт. № 42. Стб. 1364–1371), в которой оппонент С., признав собственную неправоту по вопросу об отрицании автором диссертации действительности внешнего мира, фактически повторил свои аргументы в пользу невозможности метафизического познания. Кавелин даже несколько заострил свой тезис, заявив уже не о недоступности метафизического познания для человец а о его принципиальной невозможности, обусловленной иллюзорностью самого понятия «метафизической сущности» (Там же. Стб. 1369). На эту статью Кавелина С., находившийся с июля 1875 г. в Лондоне, не дал ответа: 7 августа в письме к редактору ПО, П. А. Преображенскому, он писал, что воздерживается «от всякой журнальной работы», поскольку «занят очень большим и <…> важным трудом, который требует напряжения всех моих сил и не позволяет отвлекаться ни для чего другого». Поэтому ответ Кавелину, писал С., «будет моей последней журнальной статьей» (Письма. 4. С. 232).

В Лондоне, однако, С. понадобилось несколько экземпляров его статьи: в письме к матери от 31 июля (12, августа) он просил вместе с семью экземплярами диссертации переслать ему «столько же оттисков статьи из последней книжки «Русского Вестника»» (Письма. 2. С. 7); статья потребовалась С. и при написании в 1875–1876 г. произведения «София. Начала вселенского учения», в частности, второй главы этого сочинения — «О возможности метафизического познания», в которой на ответ Кавелину имеется прямая ссылка, см.: Логос. 1991. № 2. С. 179.

Явно благожелательное отношение оппонента к автору критикуемой им диссертации позволило С. в позднейших воспоминаниях назвать имя Кавелина в одном ряду со своими защитниками в полемике вокруг КЗФ — Катковым и Погодиным (см.: Соловьёв В. С. Из воспоминаний. Аксаковы // Сочинения. 2. С. 656). Сочувственное отношение Кавелина к автору диссертации, впрочем, не было замечено анонимным автором «Библиографического листка» ВЕ, где появился краткий отзыв на посвященную С. новую книгу Кавелина, постоянного автора журнала (1875. № 4).

Некоторые теоретические воззрения С., отразившиеся в КЗФ и затем изложенные в ответе Кавелину, впоследствии были пересмотрены мыслителем: так, в статьях по теоретической философии 1897–1898 гг. он отказался от представления о возможности постижения человеком во внутреннем опыте метафизической сущности своей души.

Б. В. Межуев