Если, как это мы только что установили, единство сознания вносит в жизнь сознания те или иные перемены, вообще является самостоятельным фактором сознания, то оно является в то же время по отношению ко всем этим переменам необходимым предшествующим или иначе говоря ихпричиной.Единство сознания есть одна из действующих причин.Это утверждение, несмотря на всю свою непритязательность, есть положение огромной важности. Вот уже около двух столетий, как философская мысль в большинстве своих представителей находится под каким–то гипнотическим гнетом того предубеждения, что причинами могут быть только феномены законосообразного следования, вроде феноменов массы, волнообразного движения, кислорода и т. п. Отсюда же вытекало с неизбежностью положение о недопустимости свободы воли. В самом деле, если в мире безраздельно царят лишь плотности, волны эфира, кислород и т. п. феномены, если только они могут быть реальными причинами, то воля, как самостоятельное начало, есть нарушение закона причинности. Свободный акт есть преступление против олигархических прав кислорода, водорода и их собратий. Но удивительнее всего то, что эта олигархия причин, принимаемая с какой–то поразительной уступчивостью, никогда не имела за собой никаких действительно твердых оснований. Стоит перевести взгляд от однообразных смен внешней действительности во внутренний мир сознания, чтобы убедиться в совершенной непригодности этих причин для создания внутренне живых и осмысленных процессов человеческого духа. И если это в большинстве случаев не помогает, то исключительно вследствие привычки к способам внешнего миропознания. Привыкнув к мертвенным схемам внешней законосообразности, философская мысль ухитряется втискать в эти схемы и все живое содержание сознания[10]. Та перемена, которую должно претерпеть понятие причинности от включения в него и таких факторов, как единство сознания, состоит в отпадении признака законосообразности. Невозможность оставить этот признак при расширенном таким образом понятии причинности обнаружиться с несомненностью, если мы зададимся вопросом, насколько допустимо причинное воздействие единства сознания признавать закономерным.

Что человеческая жизнь в её индивидуальных и общественных проявлениях не представляет из себя чего–нибудь закономерного в смысле закономерности низшей природы, это является бесспорным фактом. Если в ней и существуют области разного рода правильных соотношений, как, напр., психологические законы интенсивности ощущений, ассоциации представлений, разные экономические законы, касающиеся спроса и предположений, законосообразности, выражающиеся в статистике рождений, смертей, убийств, самоубийств и т. п., то все это представляет из себя только приблизительно точные формулы, с которыми совпадают лишь общие средние выводы из множества явлений одной и той же категории. Всякое же индивидуальное событие такой категории носит характер полной произвольности и во всяком случае допускает возможность отклонения. Наиболее точные закономерности в области человеческого сознания, к каким можно отнести, напр., психологические законы Вебера и Фехнера, относятся даже и не к одному только сознанию, а также к физическим процессам внешней среды. Кроме того, характерно, что эти законы, поскольку они касаются сознания, относятся к самой примитивной и пассивной его области, а именно кэлементарнымощущениям, которые по существу представляют пограничную черту между человеческим существом и находящеюся с ним во взаимодействии низшей природой. На эту область единство сознания почти не простирает своего влияния. А поскольку и здесь возможно активное центробежное воздействие, напр., напряжение внимания, наблюдаются отклонения от закономерной формулы. Еще значительнее это отклонение в разного рода социологических законах, которые, строго говоря, представляют даже и не законы, а лишь приблизительно верные средние выводы. Но и здесь нельзя не отметить, что наибольшей точностью эти выводы отличаются там, где дело касается примитивнейших и чисто животных проявлений человеческой природы. Но как бы ни были близки эти выводы к реальной действительности не следует забывать, что они относятся только к массовым проявлениям, каждое же индивидуальное сознание нисколько ими не связано. В самом деле, ведь никто не станет утверждать, что если для какого–нибудь государства, напр., для Англии, существует приблизительная цифра суточного потребления мяса или вина, то все потребители бифштексов или виски побуждаются к этому существованием какого–то общего закона. Очевидно, что в каждом отдельном случае причины, склоняющие людей к еде или питью определенных количеств мяса или спирта, будут разные. В одном случае будут иметься в виду цели спирта, в другом — удовлетворение нормальных потребностей организма, в третьем — побудительной причиной будет неутолимый аппетит, в четвертом — кто–нибудь окажется жертвой Бахуса прямо под влиянием душевного расстройства. Статистическое обобщение не представляет закона действия всех этих причин, а делает лишь более или менее точный средний подсчет их суммированного влияния. Таким образом, закономерности человеческой жизни представляют из себя простые формулы вероятности. Совсем другое мы находим в так называемых законах природы. В них выражается не вероятность, анеобходимостьтех или иных явлений. Закон тяготения есть закон, не терпящий никаких исключений и притом закон, выражающий совершенно определенный вид причинной связи.

Но если в низших областях человеческого сознания признак закономерности может быть допущен лишь в крайне условном и широком смысле некоторой общности и однообразия массовых проявлений, то по отношению к высшим формам духовной жизни он оказывается еще менее уместным. Ни умственное, ни нравственное, ни эстетическое творчество не укладываются в какие–нибудь закономерные формулы, по которым можно было бы предвидеть реальные факты этого рода явлений. Здесь более чем где бы то ни было, индивидуальность заявляет свои неотъемлемые права. В самом деле, возможно ли утверждать, что Шекспир создал своего Гамлета подчиняясь какому–нибудь закону или что гелиоцентрическая теория возникла в уме Коперника по какому–нибудь общему правилу. Очевидно, что все подобные проявления творчества представляют нечто не подчиняющееся никаким расчетам и никаким закономерностям. Ни из каких законов психологии или физиологии нельзя вывести ни появления трагедии, ни создания в определенное время новой астрономической теории, как каких–то неизбежных следствий. И если здесь и возможно говорить о неизбежности и необходимости, то в совершенно особом смысле. Неизбежное творит здесь определенный индивидуум и совершенно определенным нигде не предусмотренным и никогда не повторяющимся способом. И эту неизбежность нельзя вывести и закрепить в формулу не в силу чрезвычайной сложности переплетающихся здесь причинных связей, а вследствие привхожденияабсолютно индивидуальногофактора, — единства человеческого сознания. Именно этот фактор и не позволяет видеть в подобных формах творчества одну лишь запутанную сеть закономерных причинных отношений, т. е., нечто аналогичное тому, что представляют, напр., перемены погоды. Человеческое «я» не предусмотрено еще ни одним законом живой или мертвой природы. А, между тем, его влияние впутывается во все то, что совершается на основании этих законов. Ежемгновенно фиксирует оно то или иное из подвертывающихся и одинаково возможных состояний сознания, одно усиливает, другое ослабляет, избирает между различными ценностями, преодолевает препятствия или стремится по наклонной плоскости низших стремлений, словом вносит свою абсолютно индивидуальную природу в каждую происходящую в сознании перемену. Это индивидуальное проявление единства сознания по существу не выразимо ни в каком законе. Не выразимо по той простой причине, что закон может относиться только ко множеству тожественных причин, а никак не к абсолютно индивидуальным. Но те «я», которые связывались с именами Коперника, Шекспира, Лейбница, Бетховена, нигде никогда не имели и не будут иметь тожественных им двойников. Эту же привилегию представлять unicum причинного ряда разделяют, строго говоря, с великими гениями и все самые заурядные смертные.

Нам могут возразить, что несмотря на полную индивидуальность высших проявлений жизни, и по отношению к ним имеем мы несомненные закономерные нормы. Логика дает такие нормы для творчества ума, принципы морали для нравственной деятельности, законы эстетики для творчества художественного. На это мы ответили бы, что эти нормы ни в каком случае нельзя приравнивать законам природы и вообще видеть в них какие–либо виды закономерной причинной связи. Прежде всего эти нормы являются в большей своей части чисто идеальными формулами, которые ставит себе сам человеческий дух и которые он всегдав состоянии преступить.Но даже и тогда, когда он им повинуется, как это имеет место, напр., по отношению к формальным логическим законам, они не могут рассматриваться, как выражение закономерных причинных связей в том смысле, как это можно утверждать про законы природы. Дело в том, что каждый закон природы представляет всегда формулу связи явлений, имеющую вполне конкретный характер. Благодаря этому явления той или иной категории ими определяются вполне. Тела могут притягиваться друг к другу по закону тяготения только одним способом и предвидеть этот способ, зная их массу и расстояние, можно с абсолютной точностью. Не то в сфере мышления. Законы тожества и противоречия могут оставаться для нас незыблемыми, но конкретное содержание наших мыслей, повинующихся этим законам, может быть чрезвычайно разнообразно. Два ученых, изучающих один и тот же вопрос, оставаясь верными данным опыта и законам логики, могут прийти к далеко не тожественным результатам. Не в том смысле, конечно, чтобы они могли прийти при этом к противоречивым выводам, а в том, что они могут открыть две части или две стороны одной и той же истины. Впрочем, поскольку человеческий ум способен к абсолютной полноте и точности в познании тех или иных областей природы, его мышление в сфере этого познания можно признать развивающимся с неизбежностью и закономерностью явлений природы. Мышление не может познавать, т. е., воспроизводить внешнюю закономерность, не становясь при этом тоже закономерным. В этом отношении рационалисты, убежденные в познаваемости внешнего мира, были в известном смысле правы, отожествляя логические и реальные отношения. Но легко усмотреть, что эта закономерность мышления, поскольку идеал познания оказывается осуществимым, есть закономерность чисто производная. Она есть простое отражение закономерности внешней действительности. И границы её в сфере познания и внешней действительности строго совпадают. Познавая законы материальных феноменов, мышление с неизбежною последовательностью приходит к одинаковым выводам. Но уже изучение исторического процесса, включающего в качестве деятельных причин реальности высшего порядка, не имеет и тени той закономерности. И в истолковании общей сущности исторического процесса, его ближайших стадий и конца мы имеем дело лишь с гипотезами, чаяниями и гаданиями. Вообще, пытаясь познать высшее и индивидуальное, человеческая мысль остается предоставленной лишь общим требованиям формальной логики, в широких пределах которых и самая индивидуализация этого рода творчества достигает наивысшей степени.

Еще менее связаны человеческие проявления нравственными нормами, которые отличаются еще большей общностью и шириной своих пределов. Повиноваться нравственному долгу, проявлять справедливость и другие этические добродетели можно самыми разнообразными способами. И если позволительно говорить о моральном законе, властвующем в сознании нравственно развитого человека, то совершенно не в том смысле, в каком говорят о законе природы. Законы природы представляются человеческому уму неизменными мертвыми схемами, в которых нет места индивидуальному. Нравственный закон, как бы безусловно он ни властвовал в человеческом сознании и с какою бы неизбежностью не предопределял человеческое поведение, есть всегда живая изменчивая норма. Он не является чем–то неизбежным для человеческого сознания и с ним неразрывно связанным,но создается самим человекомв его историческом и индивидуальном развитии. То, что мы сегодня признаем, как безусловно должное, год тому назад могло быть для нас пустой химерой. Ничего подобного мы не находим в законах природы. Тела тяготели друг к другу тысячи лет тому назад совершенно с той же закономерностью, как и теперь. И если бы какая–нибудь закономерность оказалась действующей в природе лишь с определенного момента, то никакой естествоиспытатель не признал бы эту закономерность за закон природы. В законах мыслится вечная, безусловная и вполне определенная необходимость.Для человека же нравственно должное возникает из недолжного, нравственно неизбежное из возможного. И превращение этих категорий совершается на наших глазах и при посредстве нашей же оценки и творческих актов.И когда человек находится на рубеже этих превращений, над ним не тяготеет еще никакой закон. Никто не может предсказать, какую дорогу изберет человек, находящийся на нравственном распутье. Такое предсказание невозможно именно потому, что в эти моменты единство сознания не связано еще ничем. И лишь избрав путь должного, оно само подчиняет себя его велениям. Но и после того, как нравственное самоопределение совершилось, его идейную норму так же неправильно называть законом, как неправильно было бы назвать намерение путешественника достигнуть северного полюса правилом его ходьбы, потому что путь к нравственно должному не менее дорог, чем к северному полюсу. И в избрании этих дорог человек не связан никакими правилами. Только низшая природа идет вечно одинаковыми и бесконечно часто проторенными путями, называемыми законами природы.