Мы, конечно, не претендуем дать здесь все исчерпывающее решение этого коренного вопроса и ограничимся кратким изложением самого существенного[6]. Первым бросающимся в глаза фактом является то, что человеческое сознание состоит из множества отдельных состояний (ощущений, чувств, стремлений, представлений, понятий). Наряду с этим в сознании каждого человека намечается как бы какой–то постоянный пункт, обозначаемый им словечком «я». Неуловимость этого пункта, его качественная неопределенность и смутность дает возможность на первых порах его игнорировать в качестве особого факта и понимать, как комплекс обыкновенных состояний сознания или как содержание сознания данной минуты. Так понимал сознание Юм. С тех пор такой способ понимания получил, по–видимому, еще новое обоснование в области психофизиологии. Здесь жизнь сознания, исследуемая в связи с функциями нервной системы, оказалась связанной со множеством феноменов анатомо–физиологического порядка. Сознание оказалось взаимодействующим с функциями различных мозговых центров, клеточек, нейронов и т. п. Зависимость сознания от этих феноменов еще более выяснила его множественную природу. Элементы и отделы нервной системы явились как бы физиологическими носителями элементов и целых областей сознания. Таким образом, сознание стало пониматься, как сложный продукт двух рядов данных, во–первых, элементов сознания и, во–вторых, элементов нервной системы. Насчет сущности каждого рода этих элементов и их взаимной зависимости существует множество различных воззрений у различных представителей феноменализма. Нам нет необходимости их касаться. Для целей нашего исследования наш вопрос может быть поставлен в самой общей форме: действительно ли сознание есть лишь множествокаких бы то ни былоэлементов или в нем есть еще какое–тореальное единство[7]. Есть ли оно сумма и совокупность или неразложимое ни на какие части единство? При исследовании этого вопроса мы можем понимать природу предполагаемых элементов сознания, как угодно (феноменалистически, спиритуалистически, материалистически). Признавая, что во многих случаях явления сознания могут с некоторым правдоподобием пониматься, как простая совокупность или простая последовательность состояний сознания, мы утверждаем, что существуют факты сознания безусловно не допускающие такой возможности и требующие для своего объяснения совершенно иного принципа. Эти факты относятся к двум категориям: во–первых, к процессам мышления и, во–вторых, к волевому самоопределению.

Сущность всякого мыслительного процесса состоит в сопоставлении и сравнении различных познавательных форм, т. е., восприятий, представлений и понятий, а также в приведении их в более или менее сложные связи (суждения, умозаключения, доказательства). Положим, мы мыслим какое–нибудь суждение, например: «Солнце есть первоначальный источник всех видов энергии на земной поверхности». Суждение это представляет из себя координированную систему нескольких понятий, из которых каждое предполагает за собою еще множество более элементарных познавательных форм. Таким образом, по составу своему суждение это представляет некотороемножество, приведенное в определенную связь. Уже одна эта связь придает всему этому множеству некоторый характерединства.Это единство не отрицается даже и представителями чистого феноменализма, поскольку под ним разумеется простоесложениечастей водноцелое. Но только ли такоеединство суммыможно констатировать в нашем суждении. Правда, рассматриваемое со стороны, облеченное в символы звуков или начертаний оно, пожалуй, немного чем отличается от единства собора, составленного из колонн, стен и кирпичей. Но всматриваясь в живой процесс мысли, как он происходит в нашем уме, не окристаллизованный еще во внешнюю и по существу мертвую связь слов, мы найдем в нем нечто гораздо большее. Для этого надо только обратить внимание на ту связь познавательных форм и элементов, которая присуща каждому живому акту суждения. Состоит ли эта связь в простом внешнем соприкосновении этих элементов друг с другом, в их временной смежности или в чем–то другом? Легко убедиться, что здесь дело не в смежности и не в суммировании элементов суждения, а в соединении их в живом реальном единстве. В самом деле, ведь элементы суждения связаны друг с другом не как попало, а сообразно с природой и внутренним значением каждого из них. Стало быть, акт суждения предполагает нечто такое, что принимает в расчет, сравнивает и соединяет все эти элементы сообразно их природе. Но кто может быть этим сравнивающим фактором. Конечно, не самые элементы суждения. Ведь, чтобы принимать в расчет, оценивать и соединять необходимо представлять то, что оценивается и соединяется, необходимо вникать в сущность и природу тех элементов, которые сравниваются и соединяются. А могут ли эту функцию исполнять самые элементы? Очевидно — нет. Ведь понятие солнца есть познавательное состояние, включающее в себе только то, что относится к его природе и само в себе совершенно чуждое понятиям: «источник», «энергия», «земная поверхность» и т. п. И, в свою очередь, каждое из этих понятий заключает в себе только свое собственное содержание и не может вмещать как–то еще содержание всех других. Но тот сравнивающий и соединяющий фактор, присутствие которого здесь необходимо, должен именно обладать способностью вникать в содержание каждого отдельного понятия и кроме того вмещать их в себе все разом. Если этим фактором не может быть ни один из элементов суждения, то его нельзя видеть и в простой сумме всех этих элементов. В сумме нет места для сравнения, т. е., нет ни одного пункта, который мог бы вникать в природу каждого элемента. В сумме[8]все элементы хотя и стоят рядом друг с другом, но одинаково чужды друг другу. Итак, связь элементов суждения может состоять лишь в принадлежности их всех какому–тореальному единству.Только такое самостоятельное единство и может быть одновременно причастно содержанию нескольких элементов и соединять их сообразно этому содержанию. Природа этого единства имеет существенное отличие от единства каждого элемента.Тогда как каждый элемент содержит в себе только свое качество, единство, производящее акт суждения, включает в свое содержание качества всех элементов суждения.Оно есть единство и в то же время множественность. Или, иначе говоря,единство, содержащее в себе множественность.Легко видеть, что таким единством не может быть также никакой материальный феномен: мозг, мозговой центр, клеточка, частица, атом, центр сил. Все материальные феномены представляют из себя или какие–нибудь элементы, или суммы этих элементов. Все эти клеточки, мозговые центры, да и сам мозг представляют в конце концов не что иное, как кучи атомов, правда кучи очень прихотливо сложенные, но не приобретающие от этого ни на йоту какого- либо реального единства. Все их единство, как материальных феноменов, зиждется в мысли их созерцающего и изучающего анатома. И если мысль отказывается видеть в них безусловное нагромождение частиц и требует признать в них какое–то объединяющее начало, то это начало следует искать вне феноменов материальности. Весь материальный мир есть, строго говоря, абсолютно раздробленный мир. Это мир находящихсярядомчастей, но частей, не проникающих в бытие друг друга, а потому, абсолютно раздельных. Понятие реального единства приложимо в нем в известном смысле только к его последним элементам. Мало того, этот мир есть мир абсолютной розни и взаимной отчужденности. И даже те элементы, которые понимаются как идентичные друг другу, как находящиеся, так сказать, в ближайшем родстве, реально ничуть не ближе друг к другу, чем лед и пламя. Ведь они ничего не знают об этом их сходстве и родстве. Они ничего не знают не только что друг о друге, но даже о самих себе, так как они абсолютно мертвы… И из таких абсолютных мертвецов не далее, как в прошлом столетии люди, изучившие в тонкости многие науки, обнаружившие недюжинную силу ума, думали построить живое единство человеческого сознания. Грустно становится, если вдуматься во все чудовищное бессмыслие этой попытки, бессмыслие, порождаемое и до сей поры в общем светлыми умами. Невольно начинаешь думать, что и мышление человека по большей части есть чисто стихийная сила, производящая свою подчас бесплодную и даже губительную работу, как бы по инерции, без предварительного исследования самой возможности своего предприятия. С поразительной легкостью и быстротою, из–за маловажных подозрений покидает она испытанную область живой действительности и, опрокидывая и уничтожая начатую работу, несется по первому зову в новую обетованную землю мертвой абстракции. Бесплодный грунт её принимается за плодороднейшую почву, вздымаемая пыль — за многоценный результат. И много надо потратить труда, чтобы оторвать ее от этого бесплодного занятия. Таким бесплодным занятиям нельзя не признать стремление философской мысли создать живое из мертвого, построить живую жизнь сознания из кирпичиков мозгового и всякого другого вещества. Да не подумает читатель, что мы сражаемся с призраком давно сошедшего со сцены материализма. Нет, то, что мы сказали про материальные феномены, приложимо в полной мере ко всяким феноменам, как их ни называть и в какую категорию явлений их ни зачислить. Всякие феномены суть всегда отдельные преходящие качества и, будучи смежными друг с другом, остаются обособленными и чуждыми друг другу. Энергия модного ныне энергетизма, элементы «чистого опыта» и всякого рода С, R и Е современного эмпириокритицизма, — все это мертвецы равноценные в своей безжизненности атомам блаженной памяти Демокрита. Все это расчлененные элементы, не имеющие в себе никакого реального единства, мертвые по отношению друг к другу и для самих себя. Сколько их ни складывайте и в какие замысловатые отношения ни приводите, из них нельзя получить жизни, как нельзя получить мысли перетряхиванием картонных букв алфавита.Все осмысленное, все жизненное может создаваться только одним, а именно тем, что,оставаясь единым, может вникать в содержание многого.Такое живоподвижное единство, нигде не встречающее себе непроницаемых преград — есть душа. И ближайший образец этого особого родане феноменальногобытия, каждый имеет в реальном единстве своего сознания, в том единстве, которое обозначается каждым словечком «я». Все, что было сказано нами про акт суждения, относится и к актам волевого самоопределения. Разница только та, что в последнем случае наше «я» входит в сравнение, оценку и соединение не только познавательных элементов, но также всех элементов чувственного, эмоционального и аффективного характера. Понимать волевой акт, как конфликт или состязание различных состояний сознания невозможно в силу того же требования объединяющего начала. Без такого начала невозможны оценка и сопоставление отдельных элементов, имеющие место во всяком сознательном волевом решении. С особенной отчетливостью выступает необходимость предполагать объединяющее начало во всех случаях идейных самоотверженных поступков. Иначе, кому же приписать в таком случае ту огромную психическую силу, которая, преодолевая сильнейший инстинкт самосохранения, бесстрашно возводит человека на костер или заставляет спокойно выпить чашу яда. Или, может быть, благородная личность Сократа и мощный дух Дж. Бруно в моменты их духовного подвига тоже должны пониматься, каксовокупностьразличных борющихся состояний, в которой представление добровольной смерти, сопутствуемое идеей высшей правды и справедливости, оказалось самым сильным. Странно только, отчего это представление и идея, доступные во всей ясности самым ничтожным людям, не доводят их до самоотверженной жертвы хотя бы минимальной долей своего имущества или своего спокойствия. Если идеи сами по себе обладают такой все сокрушительной силой, то не все ли равно — в чьей голове они будут возникать.

После анализа акта суждения нам кажется излишним доказывать, что здесь, как и во всех случаях, когда человек действует не как автомат, сознание необходимо пониматьживым реальным единством,координирующим все свои элементарные состояния[9]. И если это единство нельзя не признать обусловленным в смене и качестве своих состояний чем–то ему внешним, то никогда не следует упускать из вида и обратной зависимости. Зависимость эта выражается в своеобразной группировке и связи новых переживаний с прежними данными опыта, хранящимися в сознании в виде воспоминаний, в постановке и достижении известных целей, вообще, в изменении наличных состояний сознания сообразно логической, нравственной или эстетической оценке. Во всех этих случаях единство сознания или «я» является совершенно самостоятельным фактором, связующим, усиливающим или ослабляющим все те пассивные переживания, которые обусловлены воздействием извне. Против единства сознания существует одно очень старое возражение, признаваемое многими уничтожающим в корне теорию реального единства души. Этим возражением является указание на факты так называемого «раздвоения» или «чередования личности», «одержимости» и т. п. психозов. Но если вдуматься в сущность этого возражения, то нельзя не признать его до крайности поверхностным и опирающимся в конце концов не на реальный факт, а натерминологию,в которой «единству» противополагается «двойственность». По истине здесь философия не причем, а одни только призраки слов. Дело в том, что сознание, имея в своей основе реальное единство, является по разнообразию своих состояний несомненною множественностью. И если рассматривать его с точки зрения природы этих состояний, то можно будет утверждать не только что раздвоение, но и утроение, удесятерение,вообще какое угодно раздробление сознания. И для констатирования такой раздробленности нет надобности прибегать к помощи психиатрии.И нормальное сознание человека ежеминутно заполняется различными, подчас резко различными содержаниями, переходя от счастья к горю, от скуки к веселью и т. п. Но все эти смены содержания нисколько не уничтожают коренное единство сознания, которое, связывая различное содержание, остается тем же самым. Вся разница патологического раздвоения от нормального заключается в том, что у нормального человека единство сознания остается всегда властелином всего своего прежнего опыта, а также обладает правильною рассудочною деятельностью. Больной же, воображающий себя сегодня королем, а завтра святым, имеет две особых группы воспоминаний и представлений, при чем каждая вполне вытесняет другую. При этом единство его сознания,не исчезая реально,становится бессильным разрывать связи привычных ассоциаций и переходить по произволу от одной группы к другой. Этому не препятствует также ослабевшая рассудочная деятельность, легко примиряющаяся, как с одним, так и с другим циклом бредовых идей. Но и в этой искаженной деятельности воображения и рассудка единство сознания проявляет свою несомненную реальность и деятельность. Ведь и в сознании мнимого короля и в сознании мнимого святого совершается всегда та или иная логическая, нравственная и эстетическая координация, тот или иной выбор возможных действий, то или иное усилие воли. Больной находит то или иное неразумным, несправедливым и безобразным.И во всех тих суждениях и следуемых за ними поступках проявляется активное и реальное единство его сознания.И если деятельность этого единства, с точки зрения нормального рассудка, должна оцениваться, как искаженная и плохо координированная,то это нисколько не говорит против признания реальности этого единства.Что касается философского объяснения этого явления и вообще душевных болезней, то можно с уверенностью утверждать, что монадологическое миропонимание дает для этого объяснения весьма удобную и благодарную почву. Впрочем, для целей нашей работы нам достаточно лишь установить отсутствие противоречия нашей точки зрения фактам, не вдаваясь в их объяснения. Таким образом, мы остановимся пока на утверждении реального единства сознания, обуславливающего в той или иной мере всю жизнь сознания.