Весьма характерно для нашего времени отрицание всего трансцендентного, а вместе с тем, конечно, и чудесного, насколько оно связано с этой областью, в силу соображений нравственного характера. Всякого рода идеи потустороннего, все то, что не имеет непосредственной связи с повседневным человеческим опытом, объявляется большей частью нашего интеллигентного общества враждебным общественному прогрессу и лишь в лучшем случае «отвлекающим» человека от его прямых обязанностей перед обществом. «Уноситься в заоблачные сферы сверх–опытного в то время, когда в жизни идет кровавая борьба за отстаивание прав человека, есть позорное малодушие», — вот тот традиционный укор, который звучит на разные лады по адресу представителей теоретического идеализма и тем более супранатурализма. Многие позитивные критики не прочь в таких случаях даже поинсинуировать на ту тему, что идеалистическая метафизика есть прямой путь к тем формам человеконенавистничества и нравственного обскурантизма, которые особенно пышно расцветают в нашем отечестве. Все эти упреки, попреки и намеки во многих случаях являются выражением простой ненависти к определенному циклу идей, а еще чаще выражением лицемерного фарисейства[23]. Но в них скрываются также и чисто теоретические разногласия. Их только мы и коснемся.

По отношению к нашему вопросу нам прежде всего следует установить, что ни вера в чудесное, ни само чудесное не предполагают каких–либо определенных форм морального или имморального. Виды чудесного бесконечно разнообразны и начиная от стихийных и разрушительных проявлений демономании и до животворного влияния на умирающую жизнь, могут служить выражением каких угодно чувств и стремлений и служить средствами для каких угодно целей. Вообще, чудесное, представляя из себя лишь необычный способ взаимоотношения, есть нечто безразличное с моральной точки зрения и приобретает нравственную окраску лишь в зависимости от тех целей, которые им достигаются. Но возникает обратный вопрос, не могут ли быть намечены такие моральные цели, которые с необходимостью вели бы в область чудесного. Вопрос этот, определяющий связь чудесного с нравственным, обыкновенно решается в отрицательном смысле. Для нас он равносилен тому, является ли человеческая природа конечной целью нравственного усовершенствования или нет. Если все то, к чему должен стремиться человек, ограничивается усовершенствованием технических условий жизни и достижением идеального во всех отношениях общественного устройства, то, конечно, мы можем удовлетвориться наличными способами взаимодействия с внешней природой и друг с другом. Но действительно ли наш нравственный кругозор замыкается в таком тесном кругу поставленных целей? И достигнуто ли было бы нравственное равновесие при осуществлении тех идеалов, которые ставит себе позитивная этика? Допустим, что человечество пришло к вожделенной гармонии интересов всех и каждого, что в обществе людей царит полная справедливость, что все священные человеческие права обставлены абсолютными гарантиями и на земле нет больше голодных, мерзнущих, угнетаемых и оскорбляемых. Допустим даже, что медицина открыла средства борьбы со всеми болезнями, а научная биология предначертала верные способы достигать «нормальной старости», причем умирание многовековых старцев стало одним из приятнейших биологических актов в роде отхождения ко сну после трудов дня. Допустим все это и спросим, удовлетворился бы человек всеми этими достигнутыми благами? — Никогда, — ответим мы, пока человек не превратился бы в самодовольное животное. Совершив все земное, человек должен почувствовать еще большую нравственную неудовлетворенность, чем в то время, когда его цели еще не были достигнуты. Несомненно, должен наступить такой момент, когда человек почувствует свою жизнь столь же однообразной, как бег белки в колесе. Конечно, это колесо жизни будет бесконечно сложнее, но его однообразный ход будет не менее утомителен и скучен. Человек имеет организм определенного типа и определенных способов взаимодействия с внешним миром. И этот организм, как и всякий определенный тип, должен иметь законченный цикл развития. Чтобы выйти за пределы этого цикла, необходимо иметь другую организацию, вообще стать совсем другим существом. И не в том смысле другим, в каком, напр., человек отличается от обезьяны, а в смысле резкого и коренного изменения всей природы. Тело человека является драгоценнейшим спутником его жизни, но оно же должно быть признано его главным врагом и помехой. Как бы мы ни мыслили усовершенствованным это тело, в какие бы идеальные условия мы его ни поместили, оно всегда остается тою цепью, которая связывает все благороднейшее в человеческой душе и приковывает её внимание к самым безынтересным и ничтожным обстоятельствам жизни. Но самым главным недостатком человеческого тела, вообще организма, является его разрушимость и смертность. Это зло мира сего не может быть преодолено никакими усовершенствованиями культуры, и люди вечно обречены на страдания, связанные с разрушением нашей телесной оболочки. Мы имеем здесь в виду не физические страдания, которые быть может и могут быть сведены к нулю, а именно нравственные. Порывать всякую связь и общение с любимыми существами, в каком бы возрасте они ни были, всегда остается самым тяжким из человеческих страданий. Но и помимо страданий смерть есть зло, с которым нельзя примириться с совершенно другой точки зрения. В ней обрывается индивидуальная жизнь, подчас весьма ценная, которая не может быть возмещена никакими другими жизнями. И этот перерыв находится в зависимости от смены стихийных сил низшей природы. В своем рождении и смерти человек оказывается подчиненным тому, над чем он по своему нравственному достоинству должен был бы быть полновластным господином. Вообще, во всех своих проявлениях человек является в известной степени рабом своего тела. И освобождение от этого рабства есть, по нашему мнению, цель не меньшей нравственной высоты, чем освобождение его от рабства по отношению к себе подобным. Но как может быть достигнуто это освобождение? Только одним способом, отвечаем мы, перерождением всего своего существа, достижением полной власти над низшей (материальной) природой. Эта власть должна быть получена не путем чисто механических сооружений техники, а совершенно иным способом. Преодолев низшую природу при помощи её же сил, создавая для её обуздания вторую стихийную природу техники, человек в сущности остается у неё в рабстве, — только делает формы этого рабства более удобными. Конец этому подчинению может положить лишь способность влиять на низшую природу непосредственно, т. е., изменять её сущность одними внутренними актами воли, точно так же, как мы изменяем этими актами соотношения нашего собственного организма. Соответственно этой способности должна возникнуть другая способность: воспринимать изменения, происходящие вне нас, непосредственно — без помощи органов чувств. Но тогда тело, представляющее в сущности лишь сложный инструмент восприятия и воздействия, станет совершенно ненужным. Человеческое существо станет бестелесным, вернее, его тело будет всюду, где будет обнаруживаться его влияние на низшую природу, так как тело по существу есть не что иное, как продукт связи высшего существа с низшей природой. Что эта связь в известных нам случаях выливается в неизменную и косную форму организма, не есть нечто необходимое и вытекающее из общей природы духовного взаимодействия. Это результат ничтожных духовных сил — их, так сказать, ничтожного протяжения.

Но не будем вдаваться в гипотезу бестелесного существования, для построения которой в каких–либо конкретных формах у нас нет почти никаких данных. Мы остановимся только на утверждении, что развитие человека может пониматься в совершенно ином смысле, чем оно обыкновенно понимается. Человеку предстоит не только усовершенствовать свою человеческую природу, но выйти из неё или вполне ее преодолеть. В этом пункте нельзя не присоединиться к ницшеанской концепции «сверхчеловека», — концепции, лишенной, однако, вполне определенной моральной окраски. Впрочем, теория перехода человека в иные высшие формы бытия ведет свое происхождение с гораздо более отдаленного времени. В сущности, она присуща в той или иной мере почти всем религиям. Идея Царства Божия, завершающая христианскую мораль, есть не что иное, как идея высшей формы духовного бытия. И все принципы этой морали получают свой конечный смысл и значение только в этой идее. Этика аскетизма, любви и сострадания есть неизбежный путь к высшим формам бытия в установленном нами смысле. В самом деле, что такое аскетизм, как не упражнение воли в её воздействиях на внешнюю природу. Аскет ведет жизнь противоположную, стремлениям тела. В этой борьбе с телом он мало–помалу становится его властелином. Овладев своим телом, он начинает влиять непосредственно и на внешние ему тела. Воспитавшаяся сила духа становится источником разнообразных форм чудотворения. Но этого мало для полной трансформации человека. Кроме победы над низшей природой для человека необходимо выработать новые способы взаимодействия с себе подобными и высшими существами. Высший мир, предполагающий абсолютную гармонию существ, требует существ абсолютно чутких. Лишь там может осуществиться полная гармония, где все внутренние перемены каждого существа дают мгновенный и верный отзвук во всех остальных. Иными словами, все существа должны проникать друг друга своими духовными взорами и находиться в состоянии полного взаимного сочувствия. Любовь есть нравственный закон именно потому, что она есть в то же время космический закон, по крайней мере для космоса совершеннейших существ. Любовь есть взаимное соединение, отсутствие перегородок и раздельности. Любовь есть то, что даетреальное единствоэлементам сложного. Весьма понятно поэтому, что эту любовь будил в сознании людей Тот, Кто предвидел создание из этих людейединогоцарства благодати. Для участников этого царства не нужно будет глаз или ушей, чтобы знать о том, что творится в душе другого, потому что любовь великая откроет доступ во все тайники чужой души. В этой же любви и власть над душами…

Мы не можем останавливаться на вопросе о том, как придет это грядущее царство. Нам достаточно отметить лишь то, что по понятию своему оно не представляет чего–либо чрезвычайно далекого. Связанное с ним духовное совершенствование вовсе не есть какой–то отдаленно мерцающий идеал, требующий предварительного прохождения множества переходных ступеней.

История религии дает многочисленные примеры поразительного духовного развития людей, приближавшихся уже и в этой жизни к высшим формам бытия. Это те люди, которые умели читать в сердцах своих ближних, которым иногда удавалось непосредственно влиять на внешнюю низшую природу и для которых открывалась завеса будущего. Одно только тело привязывало их к земле и мешало обнаружиться в полной силе преображенной душе. Для них оставалось только сбросить свое тело, как оболочку личинки, чтобы довершить начатую метаморфозу.

Итак, чудесное вовсе не есть нечто безынтересное для морали, поскольку она не замыкается в узкие пределы благоустройства человеческого общества. Напротив, высшие формы моральных проявлений неизбежно переходят в область чудесного. Высшая степень власти над своим телом ведет в то же время к власти и над всею низшею природой, т. е.,к физическомучудотворению. Высшая степень любви и сочувствия ведет к единству со всем миром и к интуитивному познанию этого мира, т. е., к чудунравственно–интеллектуальногохарактера. Эти намеченные нами этические цели вовсе не противоречат и не упраздняют других целей эмпирической жизни. Напротив, думается нам, общественные идеалы ведут, в конце концов, хотя быть может и несколько окольной дорогой, к той же конечной цели перерождения человека в высшее существо. Мы думаем, однако, что такой путь необязателен и что для всех людей возможно более непосредственное и независимое от экономической и политической эволюции духовное развитие. Но как бы оно ни происходило, его конечные идеалы должны во всяком случае находиться за пределами человеческой природы и человеческих способов взаимоотношения с миром. Поставить самого себя пределом развития и венцом творения может только окаменевшее в самодовольной гордости человечество. Поскольку же этот предел ставится из чисто теоретических соображений, мы не можем не отнести это на счет умственной близорукости, которая надо надеяться является преходящей болезнью в духовном развитии человечества. Она неизлечима только для самодовольных… Но пусть кроты роют свои норы, — своей слепотой они не погасят тот свет иного мира, который ясно светит для всех стремящихся его видеть.

Установленное нами выше различие чудес физических и нравственно–интеллектуальных дает нам возможность легко разрешить последнее недоумение, состоящее в том, что будто бы понимание Бога творящим чудеса заставляет нас признавать его бездеятельным в промежутках. Это недоумение имело бы силу возражения только для того, кто стал бы утверждать, что воздействие Бога на мир может проявляться только в физических чудесах. Но мы этого вовсе не утверждаем. Бога следует мыслить постоянно влияющим на мир, но не в одних только чувственно воспринимаемых чудесах, а в глубине человеческого сознания, в нравственном и умственном просветлении людей и вообще во всей той сложной работе духовного освобождения, которой занято все человечество. Иначе говоря, мы должны себе представлять Бога, совершающим не только физические, но также нравственные и интеллектуальные чудеса. И есть основание думать, что для нашего времени наибольшее значение должны иметь главным образом чудеса последнего рода, чудеса не столь разительные и заметные, но оказывающие тем не менее весьма существенное влияние на весь исторический процесс. Вообще, поскольку чудеса, исходящие от Бога, можно рассматривать, как помощь Бога слабым силам человечества, нельзя не признать, что эта помощь должна была быть по существу различной в разные периоды человеческого развития. Юное человечество нуждалось прежде всего в помощи в борьбе с внешней природой, в создании чисто внешних условий для воспитания здоровой духом и телом человеческой организации. И эту помощь оно получало в ветхозаветные времена в чисто внешних физических чудесах, избавлявших избранный Богом народ от насилий фараонов, от суровой пустыни, — в чудесах, вполне соответствовавших той примитивной ветхозаветной морали, которая в большей своей части относилась исключительно к внешним отношениям людей и наполовину состояла из гигиенических правил жизни. Но на ряду с этими внешними задачами возникла для созревшего человечества уже новая нравственная задача, — задача преодоления себялюбия и самолюбия, т. е., коренного нравственного зла, влекущего каждое существо к обособлению и самообожествлению. И эта задача была облегчена живым примером Христа, осуществившего одновременно наибольшее нравственное и физическое чудо. С этого момента нравственная задача человечества начинает приобретать все большее и большее значение, и физическая помощь Бога отходит на второй план. Современное человечество с его железными дорогами и телефонами, конечно, не нуждается уже в физических чудесах. Внешняя природа перестала быть тормозом его духовного развития. Вместе с тем в сфере нравственного сознания все существенное уже для него открыто, и человечество не нуждается уже в чудесах откровения. Для него осталась исключительно духовная задача провести эти воспринятые его сознанием истины из отвлеченных идей и слов в живое дело. Ему остается только переродить себя внутренне. Но эта работа должна уже быть выполнена одними только собственными силами человечества. Внешняя помощь в исполнении этой задачи противоречила бы самой её сущности. Перерождение своего собственного «я» должно быть вполне добровольным и чисто внутренним актом. И быть может то, что человечество является теперь лишенным Божественной помощи или по крайней мере получающим её меньше, чем во времена своей юности, служит лишь указанием на приближение его к осуществлению этой последней чисто внутренней задачи.

В этом отношении мы имеем поучительную аналогию в самой жизни Христа. По описанию евангелистов земное служение Спасителя сопровождалось весьма многочисленными чудесами. Божественная помощь не оставляла Его во всех тех случаях, когда нужно было преодолеть те или иные внешние препятствия. Но когда наступил момент величайшего внутреннего подвига, Бог как будто покинул Христа. Он не поразил ударом молнии ни Иуду, ни грубых воинов, Он не вдохнул решимости в слабую волю Пилата и не совершил никакого физического чуда для предотвращения распятия. Распятие совершилось на основании одних только законов природы. Нравственный подвиг мог быть совершен только собственными силами. Иначе не было бы в нем никакой нравственной цены.

Если человечество, проникнутое, сознательно или бессознательно, духом Христа, идет действительно по Его следам, то едва ли может быть сомнение, что его последние дни, подобно последним дням Христа, будут тоже днями добровольных страданий, днями распятия в той или иной форме и виде. И конечно в этой последней нравственной борьбе с самим собою ему нечего надеяться на внешнюю Божественную помощь и нечего ждать физических чудес. Лишь с наступлением мировой развязки должно наступить новое величайшее для всего человечества чудо, состоящее в его полном духовном обновлении и вступлении в иную, непредставимую в элементах нашего опыта жизнь.

С. Аскольдов.