Итак, мир есть система духовных существ, находящихся между собою в непрерывном взаимодействии. В этой системе нам важно отметить три отдела или ступени. Во–первых, низшую природу, которая путем воздействия на нашу ощущающую способность производит в нашем сознании пеструю картину так называемой мертвой материи. Затем вторую ступень представляет вся так называемая живая природа, заключительным звеном которой является человек. И, наконец, третью ступень составляют высшие существа, о бытии которых мы можем лишь заключать на основании тех или иных указаний опыта и соображений. К этой же последней ступени относится понятие Высочайшего Существа или Бога. Обратимся теперь к вопросу, как следует понимать, с точки зрения спиритуализма, причинность и законы природы. В феноменализме, не признающем никакой другой действительности, кроме элементарных феноменов внешнего и внутреннего опыта, причинность может пониматься лишь как закономерная последовательность во времени. В спиритуализме, признающем феномены материального мира не за самую действительность, а за её только отблеск или отражение в человеческом сознании, понятие причинности переносится в область одного только духовного бытия. феноменальная причинность, т. е., следование во времени, есть для спиритуализма лишь отражение истинной причинности, которая состоит в деятельности духовных существ.Причина для спиритуализма есть то, что деятельно, то, что производит в другом те или иные перемены.Причинение в этом смысле равносильнотворению,т. е., созданию вне себя чего–нибудь нового. Как же следует представлять и понимать этот принцип, и чем этот процесс творения отличается от простой временной смежности двух состояний, составляющей содержание феноменалистического понимания причины? Причина и следствие в феноменализме представляют абсолютно чуждые друг другу элементы, лишь соприкасающиеся друг с другом во временной последовательности. Совершенно иной характер имеет связь причины и следствия понимаемых спиритуалистически. В этом случае причина представляется непрерывно переходящей в следствие и даже входящей в состав следствия. Понятие о такой творческой причине дает нам прежде всего внутренний опыт. Мы сами, наше «я», является такой творческой причиной, по отношению ко всем тем состояниям, которые сознаются нами, как наши поступки или действия. Если мы делаем какое–нибудь мускульное усилие, напр. поднимаем тяжесть, то мы чувствуем свое «я» связанным непрерывно с тем, что сознается нами, как усилие преодоления тяжести. Мы сознаем самих себя как бы превратившимися в это усилие. В свою очередь самое это усилие сознается нами непосредственно переходящим вне нас, а именно в то, что воспринимается нами как тяжесть. Тоже самое сознается нами во всех видах деятельности и творчества. Такие выражения, как «я весь превратился в слух», или «я весь погрузился в свою работу», не представляют простой maniere de parier, но являются весьма меткими описаниями того, что действительно происходит в нашем внутреннем опыте, а именно того, что наше «я» в известной мере отожествляется с его собственною деятельностью, и даже с результатом этой деятельности. Подобным же образом сознается нами причинная связь между отдельными состояниями нашего сознания. Возьмем такой пример. Предположим, что мы находимся в самом хорошем настроении духа, как вдруг получается письмо или телеграмма с известием о каком–нибудь грустном событии. Коль скоро представление этого события овладевает нашим сознанием, мы начинаем приходить мало–помалу в грустное настроение. Несомненно, что представление данного события и вызванное им грустное настроение находятся между собой в причинной связи. В чем же состоит эта связь и как она нами сознается? Представление грустного события при первом его появлении в нашем сознании, являлось единственным элементом сознания, имеющим тот тон, то качество, которое мы выражаем словом «грустный». Но по мере того, как это представление овладевает нашим сознанием, при чем оно то затуманивается, то опять всплывает, — его меланхолический оттенок начинает класть свой отпечаток на все остальные элементы сознания. Все идеи и представления, которые полчаса тому назад казались нам такими радужными, начинают как бы проникаться какой–то унылостью. Даже вся обстановка, залитая иногда веселым солнечным светом, начинает впитывать в себя элементы грусти и тоски, и мы мало–помалу приходим в то состояние, в котором, как говорится, не знаешь, куда деваться. Сущность всего этого процесса состоит в том, что одно представление или ассоциированное с ним чувство, передало свое элегическое содержание всем остальным элементам сознания, одно состояние сознания, так сказать, пропитало наполнило своим качеством другие состояния. Этот переход причины в действие особенно рельефно обнаруживается в случаях целесообразного действия или причинения. Цель является в таких случаях составной частью и причины, и следствия.

Если ремесленник берется за ту или иную работу, то он прежде всего создает себе представление того, что он будет делать. Затем это представление реализуется в объекте его работы, т. е., в том, что является по отношению к нему следствием. То же бывает во всяком художественном творчестве. Идея из существа творца переходит и как бы воплощается в то внешнее, что обнаруживается, как следствие.

Итак, процесс причинения состоит в том, что та сущность, которая является причиной, передает часть своего бытия той сущности, которая играет роль следствия, или иначе говоря, следствие есть обогащение какой–нибудь сущности бытием, полученным от причины. Этим вполне объясняется то, почему всякая причинная связь сопровождается изменением. То, что служит причиной, изменяется после акта причинения, потому что всякое причинение сопровождается всегда временной или постоянной убылью в содержании причины; наоборот, то, что обнаруживается как следствие, является всегда какой–нибудь новой сущностью, потому что оно всегда обогащается в своей природе, сравнительно с тем, чем оно было до акта причинения. Таким образом, мы можем определить причинную связь,как живой синтез, или связь двух или более сущностей,синтез, в котором часть бытия одной сущности переходит и синтезируется с бытием другой сущности.Мы называем этот синтез или связь живыми в том смысле, что в них каждый пункт перехода является оживотворенным, т. е., непрерывно изменяющимся. Именно такого рода переходы находим мы в живом сознании, где отдельные элементы не просто соприкасаются друг с другом, но как бы спаиваются, т. е., взаимно проникают друг друга. Это взаимное проникновение и есть существенный признак всего живого. Является вопрос, как следует понимать то, что переходит в причинной связи от одного существа к другому, а в зависимости от этого, — есть ли причинность полное или частичное превращение одного бытия в другое, и как изменяется то, что входит в разного рода причинные отношения. Действительность показывает, что взаимодействие существ друг с другом происходит самым разнообразным способом.

Во многих случаях причинное воздействие является связанным с полной деформацией как причины, так и следствия, в других такое преобразование является частичным. В этом отношении необходимо различать во всяком бытии две стороны: 1) качественное, идейное или структурноесодержание, и 2) бескачественную силу илиэнергию.Во всяком духовном существе объединяется и гармонизируется и то и другое. Причинное воздействие относится к обеим этим сторонам. Существо может передавать другому часть своей энергии, а через её посредство и свое идейное содержание, нисколько не подвергаясь при этом коренной деформации. Примером этого рода причинности является воздействие людей на внешнюю природу и друг на друга. Результатом причинного воздействия являются не только внутренние изменения тех сущностей, которые подверглись этому воздействию, но также изменение реальных связей между этими сущностями. Все то, что представляется нам в опыте как воздействия на материю, как раз и состоит в расторжении и образовании новых связей между духовными сущностями низшего порядка.

Так как спиритуализм признает только бытие духовных существ с их различными внутренними состояниями, то причинами, с точки зрения спиритуализма, могут быть только эти духовные существа, то же, что переходит от одного существа к другому, мы должны при этом понимать, как идейное содержание или энергию этих существ. В тех состояниях, которые сознаются ими как активные, они являются причиняющим в тех же состояниях, которые сознаются, как нечто пассивное, извне воспринимаемое, они являются следствиями какого–либо внешнего причинения. Такою же должны мы понимать, причинность в тех простейших духовных сущностях, которые предполагаются спиритуализмом в основе так называемых материальных феноменов. Если мы обыкновенно понимаем нагревание тела, как причину его расширения, то, с точки зрения спиритуализма, истинная причинность состоит в данном случае в том, что те сущности, которые обуславливают в нашем сознании феномен раскаленного тела, напр. пламя горящего газа или тлеющий уголь передают нечто из своей природы тем сущностям, которые обуславливают феномен тела нагреваемого, напр. куска железа или шарика ртути. Что такое это передаваемое нечто, мы не знаем, потому что не можем себе представить в каких–либо конкретных образах внутреннюю природу тех простейших элементов бытия, которые представляются нами, как частицы раскаленного газа или частицы раскаленного угля, или частицы холодной ртути. Однако, и в сфере феноменов есть одно явление, которое очень хорошо отражает и символизирует этот переход реальности из одной сущности в другую. Мы имеем в виду феномен движения. Движение есть именно то, что обладает способностью переходить из одного феномена к другому, как бы непосредственно переливаться из одной сущности в другую. В рассматриваемом нами примере движение раскаленных частиц пламени или угля передается частицам холодной ртути или железа. С этими последними происходит изменение; их природа обогащается новым свойством, или, вернее, новым количеством свойства, а именно количеством движения. Но увеличение молекулярного движения требует для своего осуществления больший объём, т. е., производит феномен расширения. Конечно, далеко не все обнаружения причинной связи в сфере феноменов представляют такую наглядность в переходе причины в следствие. Например, причинение различными видами частичного движения феноменов света, звука или теплоты является для нас совершенно неясным. Между причиной и следствием в этих случаях не заметно никакой внутренней связи, но эта связь, незаметна именно вследствие того, что множество её промежуточных моментов для нас остаются совершенно недоступными. Вообще причинная связь, понимаемая феноменалистически, проводится всегдане между действительной причиной и следствием, а между их отражением в наших ощущениях.Вполне естественно, что живая связь причинности при этом не передается, и мы находим в смене наших восприятий совершенно чуждые друг другу элементы, лишь пассивно следующие друг за другом. Однако, то обстоятельство, что причина и следствие хотя бы в некоторых случаях обнаруживают внутреннюю и живую связь друг с другом, или непрерывный переход одного в другое, заставляет нас предполагать, что в этом именно и заключается причинная связь, и что если эта связь не всегда для нас ясна, то это происходит лишь вследствие нашего незнания сущности тех или иных конкретных причин. Поскольку же мы обращаем свое внимание на ту область, где бытие дано нам непосредственно и в своей истинной, а не феноменальной только сущности, а именно на наше сознание, мы находим там именно такую причинную связь. Во всякого рода работе мы чувствуем непосредственный переход наших сил в то, что является следствием нашей работы. И если наше сознание есть прототип всякого бытия, то в нем же мы должны видеть истинную сущность причинности. Изложенное понимание причинной связи вполне объясняет нам тот важный её признак, который ставится феноменализмом на первый план, а именно её постоянство и необходимость. В самом деле, если следствие есть не что иное, как синтез того, что заключается в причине, с чем–либо другим, на что эта причина воздействует, то очевидно, что результат этого синтеза всецело обусловлен теми составными частями, которые в него входят. Если какое–нибудь событие С. есть следствие события В., то это значит, что С. включает в себе целиком или отчасти В., и стало быть не обходимо нуждается для своего бытия в этом В. Легко заметить, что при таком понимании закона причинности он ставится в тесную зависимость с другим, более общим законом, а именнос законом тожества.Всякое А. есть А., — гласит этот закон в самой своей общей форме. Но если А. есть синтез определенных элементов, то по этому закону оно всегда и должно быть синтезом этих же элементов. И если тот или другой из этих элементов понимаются нами, как причина, то эта причина всегда должна быть налицо, чтобы требуемый синтез осуществился. Другими словами, всякое определенное следствие требует определенной причины.

Обратимся теперь к вопросу — какое значение получает закон причинности по отношению к намеченным нами ступеням бытия, и что мы должны понимать под законами природы.

Вся, так называемая мертвая, материальная природа по сделанному нами предположению состоит из живых духовных сущностей низшего порядка. Так как внутренние состояния этих сущностей наиболее просты и однообразны, то естественно, что и производимое ими воздействие на нашу ощущающую способность выражается в таких же однообразных и простых феноменах материальности. Столь же простым и однообразным должны мы понимать и взаимодействие этих сущностей друг с другом.Все законы природы представляют с такой точки зрения не что иное, как те закономерные взаимодействия,в которых постоянно находятся эти низшие существа.Так, напр., закон соединения кислорода и водорода в воду есть закон живого синтеза двух каких–то простейших сущностей, синтеза, в котором эти сущности причинно воздействуют друг на друга и вносят друг в друга некоторые новые свойства. Поскольку мы имеем дело в нашем жизненном опыте со множеством низших существ различных типов — их взаимодействие и выражается для нас в различных законностях наших восприятий. Некоторые законности относятся ко всем этим сущностям без исключения. Такова, напр., законность, выражающаяся в так называемом принципе всемирного тяготения. феноменалистически законность эта выражается в том, что все тела стремятся пространственно приблизиться друг к другу по определенному правилу. Спиритуалистически мы можем представлять эту законность таким образом, что все существа стремятся к духовному слиянию, к наиболее тесному синтезу всех своих свойств во одно единство. В феноменальном мире закон этот обнаруживается так, что большие массы привлекают к себе меньшие. Спиритуалистически мы можем эту законность выразить так, что всякий более значительный синтез, включающий в себе большее количество духовных сил, привлекает в свой союз все отдельные, изолированные силы или незначительные синтезы, вообще малая энергия поглощается большею энергией. Является вопрос: как же относятся все эти законы друг к другу? Прежде всего, необходимо иметь в виду, что общность того или другого закона взаимодействия не стоит в какой–либо зависимости со степенью его принудительности. Многие частные законности могут являться прямо противоположными общим и преодолевать принудительность общих. Так, напр., законы химического сродства, несмотря на свою специальность, являются гораздо сильнее и принудительнее силы тяжести. Если мы нальем в стакан две химически индифферентные жидкости, напр., воду и масло, то они распределятся в стакане сообразно своему удельному весу, т. е., сообразно закону тяготения. Но если мы нальем, напр., тяжелую серную кислоту и на нее будем осторожно наливать более легкую по удельному весу воду, — то серная кислота не останется внизу, но равномерно распределится во всем объеме воды, т. е., сила тяготения окажется преодоленной силой химического сродства.Все так называемые законы природы представляют конкретные типы причинной связи низших существ,или точнее отражение этой связи в нашем человеческом сознании. Поскольку мы сами входим в взаимодействиес одними только этими низшимисуществами — мы не находим никаких других принципов изменения и хода событий кроме этих простейших законностей. И это вполне понятно: ведь согласно установленному нами пониманию закона причинности — причинность есть выражение бытия тех или иных сущностей, выражение синтеза их внутренней природы. И раз мы имеем дело все с одними и теми же видами бытия, и притом простейшими видами, — мы можем быть уверены, что мы всегда будем встречаться все с одними и теми же простейшими видами причинности. Кислород и водород всегда останутся самими собою, и всегда будут давать в своем синтезе один и тот же результат. В этом отношении мы смело можем положиться на законы природы — и быть уверенными в их значимости на все то время, пока мы имеем дело с низшими формами бытия.

Понимая законы природы, как выражение бытия и взаимодействия простейших существ, мы приходим к весьма важным для нашего вопроса положениям. Во–первых, к тому, что абсолютность этих законов природы всецело связана с абсолютностью бытия этих низших существ, и,во–вторых, что признание этих законов единственными законами бытия равносильно признанию низших существ единственными формами бытия. Тот, кто утверждает, что вся действительность выводится из одних только законов природы, в сущности не утверждает ничего другого, как то, что все действительно сущее — состоит из одного только бытия низшей природы.С точки зрения такого положения, утверждаемого материализмом, и вытекающего из всякого последовательного феноменализма — все то, что нам представляется в опыте высшими существами, а именно весь животный мир с человеком во главе — есть лишь чрезвычайно усложненный синтез низшей природы. Этот именно взгляд выражается в тех положениях названных направлений, что все физиологические процессы сводятся без остатка на процессы физические, химические и механические. Из этого же взгляда вытекает детерминизм, утверждающий, что человеческие стремления и поступки всецело определены предшествующими событиями в феноменах внутреннего и внешнего опыта, причем и те, и другие феномены в равной мере подчинены железным законам природы. Во всех этих взглядах самостоятельность высших существ сводится к нулю. То, что я могу поднять в данную минуту руку — есть, с точки зрения такого взгляда, возможность, всецело определяющаяся законами природы, и моя воля в этом определении играет роль лишь передаточной инстанции, ни на йоту не влияющей на действительное осуществление этого действия. Такое предположение на первый взгляд имеет за себя много данных. Вся наша жизнь безусловно протекает в тесной связи с низшими существами, которые феноменалистически представляются нам в виде клеточек нашего тела, состоящих в свою очередь из еще более простых элементов. Однако, сведение всех процессов, не только что человеческого тела, — но даже простейшей инфузории, на чисто физические, химические и механические законы — никогда не имело в науке действительного осуществления. Такое сведение всегда составляло не более как pium desiderium механического мировоззрения. Вообще, выведение высших форм бытия из одних только низших, всегда представляло лишь гипотезу, и при этом гипотезу, всюду наталкивающуюся не непреодолимые препятствия для своего последовательного проведения. Так, напр., химические свойства не сводимы на физические, хотя и стоят с ними в тесной связи. Точно так же физиологические функции не распадаются целиком на физические и химические. И, наконец, человеческие поступки необъяснимы всецело из одних только физиологических процессов. Каждая высшая жизненная форма вносит с собой в общемировой обиход некоторый новый своеобразный фактор, хотя и тесно сплетающийся с низшими факторами, но на них не сводимый и ими всецело не обусловленный. Мнение о возможности свести все высшие процессы на низшие основано на крайне одностороннем рассмотрении сущности этих процессов и на игнорировании того объединяющего фактора, без которого немыслима никакая органически связная и живая система. В сущности, то предположение, что человеческая деятельность всецело вытекает из одной только деятельности низших элементов, исключительно основано на том факте, что эти элементы участвуют в его деятельности. Но такой вывод из этого факта постольку же правилен, поскольку правильно было бы заключить, что построение каменного дома всецело производится каменщиками и плотниками, участвующими в его постройке, или что концертная симфония воспроизводится одними только скрипачами и вообще исполнительными участниками оркестра. Но как оркестр или сложная постройка немыслимы и невозможны без объединяющего и направляющего высшего фактора, а именно архитектора в первом случае и дирижера во втором, — так точно деятельность той сложной сущности, которую мы называем человеком, тоже невозможна без некоторого высшего объединяющего фактора. Как мы уже показали в предыдущем изложении, этот фактор и обнаруживается в нашем сознании, как наше «я». Признав в деятельности человека участие особого по сравнению с низшей природой фактора, мы уже пришли к тому выводу, что в этой деятельности осуществляются еще особые виды причинности, по существу отличные от тех, которые выражаются в так называемых законах природы, — что человек в своих действиях осуществляет нечто такое, что совершенно не вытекает из законов природы.

Наше противоположение законов природы свободной деятельности человека и высших существ может показаться противоречащим основному положению отстаиваемой нами спиритуалистической точки зрения об однородности и духовности всего существующего. Если в основе всей так называемой мертвой природы следует видеть бесконечное множество духовных существ низшего порядка, то и деятельности этих существ, а следовательно и законы этой деятельности не могут коренным образом отличаться от свободной и творческой причинности высших форм бытия. В мире духовного не может быть скачков и резких границ. Таким образом, противоположность мертвенно однообразной закономерности и свободной индивидуальной причинности должна получить то или иное примирение. И действительно эта противоположность исчезает, коль скоро мы примем в расчет, что в восприятиях так называемой мертвой природы мы имеем дело с массовыми воздействиями неисчислимого множества низших существ. В этих воздействиях индивидуальное не достигает до нашего сознания в силу ничтожности каждого отдельного воздействия. В явлениях природы мы имеем всегда делос итогомбесчисленного количества причинных отношений различного типа существ. Вполне понятно, что эти итоги представляют для нас абсолютно правильные и неизменные закономерности.В этих закономерностях индивидуальное подавляется видовыми притом подавляется в несравненно большей степени чем в закономерности человеческой статистики. Но как там, так и здесь общие стойкие формывидане исключат большей или меньшей свободы и подвижностииндивидуумов.Итак, мертвенность и неподвижная закономерность есть лишьмаскаприроды, за которой скрывается вечное изменение и жизнь. Лишь этой маске, признаваемой феноменализмом за подлинное бытие, противополагаем мы свободную причинность высших форм. Но освободившись от лживого призрака мертвой материи, мы можем понимать мир, как непрерывную градацию индивидуумов различных типов. В этой градации нет нигде резких границ. Свобода присуща малейшему атому так же, как и человеческой воле. Но эта потенциальная свобода может обнаруживаться более или менее заметно лишь там, где типы достигают большей сложности, что вместе с тем дает возможность большей индивидуализации.Мертвенность есть продукт элементарности.Жизнеспособность и свобода связаны со сложностью.

Теперь является вопрос, как же следует понимать влияние этого высшего вида причинной связи на низшие, выражающиеся в законах природы. Можно ли сказать, что человек нарушает законы природы? Очевидно, что такой способ выражения был бы неправильным и вытекающимиз преувеличениязначения законов природы. Если мы ограничим их исключительную правоспособность сферою того бытия, к которому они относятся, т. е., низшей природы, то нам не будет надобности говоритьо нарушенииэтих законов, а только лишь о дополнении их другими видами причинности. Закон синтеза кислорода и водорода в воду остается по существу таким же в нашем организме, как и вне его. Разница только в фактической силе этого закона. Если наше «я» есть не простая фикция, а действительно деятельное начало, то оно, конечно, так или иначе влияет на синтезы водорода и кислорода в нашем организме друг с другом и с другими элементами. Иначе говоря, оно делает возможным такие процессы, которые не могли бы осуществиться, если бы элементы были предоставлены самим себе, как это бывает тотчас после явления смерти. А это возможно лишь в том случае, если оно изменяет природу элементов, по крайней мере на то время — пока они находятся в сфере его действия.

В этом последнем нет в сущности ничего странного и невероятного. Ведь мы на каждом шагу встречаемся с изменением одной сущности другою, с взаимодействием или осложнением одной причинной зависимости другою. Подобно тому, как химическое сродство осложняет закон химического тяготения и заставляет тяжелое тело подняться вверх в силу его химического сродства к другому телу, — так точно наше «я» осложняет все закономерности низших элементов и заставляет их в том или ином отношении отклоняться от обычного хода и направления вне организма. И если это последнее предположение кажется нам каким–то необычным, и как бы чему–то противоречащим, — то это происходит в сущности в силу необоснованного предубеждения, что будто бы факторами всяких перемен и изменений могут быть только кислород, водород, и вообще элементарные силы. Материалистический взгляд на мир, усваиваемый большинством с детства и со школьной скамьи, приучает нас больше верить в кислород и водород, чем в самих себя. Мы привыкли относиться с чрезвычайным почтением к нашим осязательным ощущениям — и считаем за простую фикцию наши волевые акты.