Трудно указать какой–нибудь исходный пункт в системе Фехнера, до того разнообразны были пути его мысли, которые притом же друг с другом совмещались самым необычным образом. Занятый экспериментальными работами по физике, он уже шутливо рассуждал на натурфилософские и даже более основные философские темы, прерывая некоторые свои серьезные работы юмористическими статьями (под псевдонимом Д-р Мизес). Перейдя затем к философским вопросам, он в центре своего, по мнению большинства, наиболее фантастического сочинения «Зендавеста», набрасывает уже основы психофизики, как точной науки. С другой стороны, в «Элементах Психофизики» некоторые главы как бы открывают дверь в общую философскую систему и даже религию. Так везде перекрещивались пути его различно направленных мыслей, скрывая первый отправной пункт. Но если мы и не знаем, где находится этот пункт, то мы можем во всяком случае с уверенностью сказать, что в философии Фехнера было самым главным и определяющим. Этим главным было признание всего мира внутренне одушевленным, в прямом смысле слова видящим свет и в нем внутренне живущим, т. е., то, что он впоследствии называл своим «Tagesansicht». К этому взгляду, высказанному Фехнером ещё в период занятий экспериментальной физикой, Фехнер приходил несомненно несколькими путями, среди которых нельзя не указать и на его непосредственное восприятие природы.

Фехнер вообще не мог допустить, чтобы то гармоническое сочетание форм и красок, которое представляет любой цветок, не имело бы внутреннего чувствилища, чтобы эта красота и свежесть цветка была бы лишь для кого–то другого. Возможно ли, чтобы у растения не было ощущения распускания и увядания, и чтобы для себя и в себе он оставался бы лишь бессмысленным рядоположением не цветных и не пахнущих атомов? Прекрасное и радостное для другого должно быть прекрасным и радующимся и в самом себе, — так можно было бы формулировать своеобразную эстетическую интуицию Фехнера. «Ты смотришь на меня, как если бы я была прекрасной девушкой» — так передает он в шутливой форме свой немой разговор с распускающимся цветком — «Но я действительно в своем роде прекрасная девушка. Скажи об этом людям». «Я им это уже сказал, но они не захотели этому поверить», — жалуется цветку Фехнер. В этой шутке 78-летний Фехнер имеет в виду тех естествоиспытателей, которые на его признание внутренней жизни у растений только «покачивали головами» и объявляли Фехнера фантастом. На самом деле Фехнер, конечно, не основывался на своих интуициях жизни природы, а неоднократно обсуждал этот вопрос во всеоружии всевозможных доводов и аргументов, как общефилософского, так и естественно–научного характера. «Что служит несомненным показателем внутренней душевной жизни»? — спрашивал Фехнер своих противников. — Неужели одна лишь нервная система. Но разве люди общаются с себе подобными предварительно удостоверясь, что они обладают нервной системой. И разве в историческом развитии человеческих знаний сначала возникает понятие о нервной системе, а потом уже о жизни живых существ. Очевидно, что убеждение в присутствии душевных переживаний в тех или иных организмах основывается не на каком–либо отдельном признаке, а на общей картине их вида и на характере их реакций на разного рода воздействия извне. Но все эти показатели жизни могут быть до чрезвычайности разнообразными, в зависимости от разнообразия и степени развития самих жизненных форм. Когда утверждают, что душевную жизнь можно связывать лишь с присутствием нервной системы, это равносильно, по Фехнеру, тому, если бы кто–нибудь, на основании одностороннего опыта, способность издавать музыкальные звуки стал приписывать одним лишь струнным инструментам. Но если многообразие способов воспроизведения звуков может быть обнаружено демонстрированием флейт или органных труб, то как можно показать внутреннюю жизнь растений ученым, желающим прежде всего оставаться в пределах науки, а не фантазировать? Фехнер положительно исчерпал все способы убеждения в том, что уже если говорить о душевной жизни вне нашего сознания, то нет никаких оснований связывать её присутствие ни с нервной системой, ни с каким–либо другим признаком, отличающим мир животных от мира растений. Конечно, самым сильным из приведенных им доводов, является тот, который основывается на положении, уже во времена Фехнера вполне твердо обоснованном, а именно на том, что между миром животных и растительным нет никаких определенных границ, а имеется полная непрерывность переходных ступеней, причем связывать сознание с признаком какой–нибудь одной из этих ступеней нет положительно никаких достаточных оснований. Указывают на то, что растения не обладают той объединенностью и определенностью внутренней и внешней конструкции, какую имеет организм животных. Но что из этого следует, спрашивает Фехнер, как не то, что растения являются организмами совершенно иного жизненного типа. Жизненные функции животных связаны с движением. Имея органы передвижения, животный организм может иметь известную внутреннюю замкнутость и определенность форм, а именно определенное число конечностей, одну голову и т. п. Растение, обреченное оставаться прикрепленным к одному месту, должно для своего питания, роста и размножения всей своей конструкцией заменить преимущества органов движения. Но для этого ему не остается ничего другого, как мультиплицировать свое тело, т. е., распространять или, иначе, разветвлять свой организм во все стороны для возможно большего соприкосновения со светом, воздухом, влагой и почвой. Но раз растение не движется, не мыслит, ему не нужна и нервная система. Из этого, однако, еще не следует, что оно не ощущает и не чувствует. Фехнер также против того, чтобы приписывать чувствительность только растительным клеткам, а не целому организму. Растение есть нечто большее, чем колония клеток. Хотя некоторые части растений и способны к самостоятельной жизни, тем не менее физиологически растение все же является одним телом. Это ясно видно из того, что те или иные воздействия на отдельные части растений вызывают реакцию и других частей, а иногда всего организма. Конечно, все эти реакции можно объяснить механически. Но ведь этот способ объяснения можно применить всюду и объяснять механически и движения животных, и даже человеческую речь.

Мы не будем приводить всей подробной аргументации Фехнера защищаемого им взгляда о существовании у каждого растения индивидуальной души, тем более, что в наше время мысль о наличности у растений низших степеней сознания не только не является слишком смелой, но даже очень многими разделяется. Гораздо более сомнений встречало во времена Фехнера и должно встречать и теперь распространение Фехнером одушевленности на землю и другие планеты и небесные светила. Как ни отличны растения от животных, но и те, и другие имеют некоторые общие жизненные функции (питание, рост, размножение), позволяющие подводить их под биологическое понятие организма. Но как подвести под это понятие нашу землю, луну или солнце? И не свидетельствуют ли эти почти правильные массивные шары, состоящие к тому же иногда из расплавленной материи, самой своей однообразной геометрической формой и столь же однообразно правильным движением, о том, что они лишь механические скопления материи и ничего более. Фехнер вполне ясно представлял всю трудность отрешиться в этом пункте от обычных взглядов. И предпринятая им работа для преодоления этой трудности заслуживает несомненно большого внимания. Здесь, в этом именно вопросе, наиболее обнаружился характерный для Фехнера способ философствования и тот метод, который им вполне сознательно был положен в основу метафизических построений. Этот метод — аналогия. Всем прекрасно известно, что аналогия зачастую приводит к ложным выводам, что она есть именно тот метод, который дает наиболее трудно разделимое смешение мысли и фантазии. Это, конечно, было известно и Фехнеру. И тем не менее он обратился к аналогии. Если мы спросим, почему этот выдающийся экспериментатор, исследовавший в других случаях вопросы во всеоружии приемов точного знания, вступил в построении метафизики на путь столь дискредитированный, то мы можем извлечь из философии Фехнера для этого три основания. Во–первых, Фехнер был убежден, что аналогия, являясь методом, приводящим к ошибкам, представляет в то же самое время верное и надежное средство приобретения знания. Аналогия, по мнению Фехнера, лежит в основе многих истин как естественных наук, так и практической жизни, — истин, всеми признаваемых и в то же время не могущих иметь никакого другого оправдания, кроме как в аналогии. Вторым основанием было то, что знание о действительности, как «вещи в себе», т. е., в её внутреннем бытии, может быть получаемо, по Фехнеру, лишь тем же опытным путем, как и всякое другое знание. Метафизические дедукции из чистой мысли метафизиков старых времен не имели для Фехнера никакой убедительности. Аналогия, хотя и не всегда ведет к точному знанию, есть все же индуктивный метод, метод опытных наук. И на этот именно путь должны стать метафизики, всегда слишком злоупотреблявшие чистым умозрением.

Третье основание заключалось в том понимании и употреблении метода аналогии, который мы находим у Фехнера. Если мы при аналогизировании обращаем только внимание на то, имеется ли между сравниваемыми предметами сходство признаков и затем на основании найденного сходства делаем умозаключение к неизвестному, то такие умозаключения, конечно, всегда будут шатки и лишь случайно вести к правильным результатам. Такая, так сказать, механическая аналогия, не связанная со всесторонним мыслительным анализом, не достойна была бы называться философским методом и не ею, конечно, пользовался Фехнер. Так можно было бы проводить аналогию лишь между предметами вполне однородными. Между тем миросозерцание Фехнера включало в себе области бытия, отличающиеся друг от друга коренным образом. При таких условиях его аналогии необходимо должны были иметь в виду, кроме сходства, и глубокие различия и даже эти последние по преимуществу. Однако, эти различия не только не должны были служить отрицательными инстанциями для проведения аналогий, но иногда даже их подтверждать. Прибегая к методу аналогии, Фехнеру приходилось создавать понятия скорее несходных, чем сходных предметов, вернее, устанавливать сходство лишь в самом общем при наличности кардинальных и разнообразных различий. В этих случаях аналогизирование состояло не в простом констатировании сходства в данных признаках и умозаключении о сходстве не данных, а в уяснении прежде всего органической связи между признаками изучаемых систем, в постижении единства их жизненного смысла при наличности разнообразных вариаций их жизненных проявлений. Именно при понимании этих систем подобными в смысле наличности внутренней жизни различие их физических форм, в зависимости от разнообразия условий существования, получалоподтверждающееаналогию значение. Таким образом, аналогизирование Фехнера основывалось всегда на идее жизни, как органического целого, бесконечно разнообразного в формах и способах проявления этой жизни. Не механическое перечисление сходных признаков занимало Фехнера, ателеологическая связьэтих признаков, необходимость изменения всего строя жизненной системы в зависимости от изменения той или иной функции или основной формы. Именно по этому методу обосновывает Фехнер свой главный тезис, что земля есть индивидуальное духовное существо. В «Зендавесте» Фехнер в особых 48-ми пунктах с чрезвычайной обстоятельностью рассматривает в отдельности сходства и различия между землей и населяющими землю организмами. В этом сопоставлении много чисто немецкой «Ausführlichkeit», но эта чрезвычайная, иногда утомительная, обстоятельность окупается множеством метких и остроумных сопоставлений, глубокомысленностью некоторых догадок и значительностью самого вопроса. Конечно, едва ли не главным пунктом в этом обсуждении земли, как живого тела, является её шарообразная форма. Разнообразными соображениями Фехнер расшатывает наиболее привычное, как для натуралиста, так и для обыденной мысли, представление об организме, как о чем–то, имеющем непременно туловище, голову, конечности и внутренние органы. По этому поводу Фехнер прежде всего указывает на то, что форма организмов находится в большой зависимости от их величины. Нельзя каждую данную форму представить в любом размере со строго пропорциональным увеличением частей. Малая прочность остова организмов и возможная сила мускулатуры исключает простые пропорциональные отношения. Фехнер предлагает представить мышь величиною со слона. Если бы мы сохранили те же пропорции, то получили бы организм, в котором ноги не выдержали бы тяжести тела. Размеры слона требуют ног гораздо более массивных, чем это вытекало бы из пропорционального увеличения тела мыши. Но увеличьте, говорит Фехнер, мысленно туловище слона в несколько раз, и вы поймете невозможность представить себе такой колоссальный организм на ногах из мяса и костей. И если бы гора была телом живого существа, то, конечно, она должна была бы покоиться на одном массивном основании, а не блуждать по поверхности земли. Но если земля есть организм, то во всяком случае такой, для которого передвижение по какой–нибудь поверхности теряет всякий смысл и значение. Ходить, вообще передвигаться, опираясь на твердую среду, нужно лишь организмам и телам земли. То же, что для нас земля, для самой земли — небо, т. е., пространства невесомого эфира, пронизанные притяжением других небесных тел. При таком своеобразии величины и положения земли отпадает всякая мысль о конечностях, предназначенных для того, чтобы передвигаться, что–нибудь брать, делать и т. п. Земля есть тело бесконечно более самостоятельное, чем тело человека и всех других находящихся на ней организмов. Поэтому она и не нуждается во всех тех органах внешнего добывания, искания, вообще взаимодействия, которые создают своеобразную фигуру земных организмов, могущих жить лишь в постоянном общении с окружающей средой. Земля имеет все нужное в себе, а не вне себя. В результате — её самодовлеющая форма шара и её мерный полет в мировом эфире. Впрочем, и это её движение вовсе не так однообразно, как это обыкновенно думают, поскольку её соотношения с другими небесными светилами, строго говоря, никогда не повторяются. Впрочем, Фехнер отыскивает для формы земли известное подобие в царстве простейших одноклеточных организмов. Некоторые инфузории, добывающие пищу из той среды, в которой они плавают, и живущие как бы лишь одною своей поверхностью, имеют такую же шарообразную форму. Великое и сложное, отмечает по этому поводу Фехнер, сходится иногда с малым и простейшим. Земля, подобно инфузории, имеет всю свою сложную жизнь, по крайней мере её высшие проявления, на поверхности. Здесь это зависит исключительно от громадности размеров. Представьте себе, аргументирует Фехнер, что какая–нибудь необходимость заставила бы людей строить дома гораздо большего размера, чем существующие. Могли бы в таких домах быть внутренние помещения для обитателей? И не стали бы такие дома из–за потребности в воздухе и свете обитаемы лишь на своей поверхности? В силу тех же причин вся жизнь земли находится на её поверхности и на ней же, а не внутри, расположены важнейшие органы её жизни. Но разве земля имеет органы? Что же соответствует в ней, например, мозгу и сердцу человеческого организма? Если на этот вопрос мы затрудняемся ответить, то, по мнению Фехнера, только потому, что в сложной жизни земли забыли оглянуться на самих себя. В человечестве, по Фехнеру, осуществляются высшие жизненные проявления земли, соответствующие функциям человеческого мозга. Однако, по Фехнеру, не следует и преувеличивать роль человека на земле. Жизнь человечества дает лишь материал для осуществления высших форм жизни земли, которая в своем объединяющем целом для нас непостижима и непредставима. Жизнь отдельных людей — это только отдельные ноты в той сложной симфонии, которую представляет жизнь земли, рассматриваемая как целое. Гораздо более благодарную почву для аналогии с организмом дают для Фехнера взаимоотношения суши, воды и воздуха, течение океанов и рек, дующий ветер и т. п. процессы, относящиеся к физической жизни земли и напоминающие процессы обмена веществ, кровообращения и т. п. Более загадочной представляется жизненная функция внутреннего (по предположению Фехнера расплавленного) ядра земли. Главное, бросающееся в глаза значение этой массы Фехнер видит в создании определенных отношений плотностей и веса на земной поверхности. Если бы из состава земли удалить её ядро и оставить лишь её твердую кору, все предметы на земле приобрели бы чрезвычайную легкость и потеряли бы всякую устойчивость. Атмосфера испытала бы чрезвычайное разрежение; человек и все животные очутились бы в условиях атмосферного давления под колоколом воздушного насоса, из которого выкачали большую часть воздуха. Другая роль жидкого ядра земли — в том разнообразии, которое оно вносит в рельеф земной поверхности, образуя горы и долины, определяя положение рек, морей и океанов. Вообще в вулканической деятельности заключается пластическая образовательная работа земли над строением своего собственного тела. С этим же жидким ядром Фехнер связывает магнетизм земли, в котором, как и северном сиянии, видит проявление таинственных и для нас совершенно еще непонятных жизненных функций земли. Жизнь земли, как особого духовного существа, восполняет бытие окружающей нас природы весьма существенным образом. В ней именно получают свой истинный смысл и значение все те процессы, которые нам кажутся мертвыми. «Несомненно», — утверждает Фехнер, — «когда бушует буря, дрожит земля, ревет поток, весна пробуждает в почве её соки, — все это не является безрезультатным для самочувствия земли. И она ощущает в этих процессах не только то, что ощущают люди и животные, взятые в отдельности, но подобно тому, как изменения нашего кровообращения, наше дыхание, согревание и охлаждение нашего тела, кроме воздействия на отдельные области ощущений тем более участвуют в нашем общем самочувствии, чем сильнее и обширнее распространяются эти перемены, — совершенно то же происходит с общей жизнью земли»[41]. Все эти сопоставления и сравнения не имеют, конечно, и для самого Фехнера никакого бесспорного значения. И весь их смысл не в том, чтобы доказать, что человечество непременно мозг земного шара, а высокие горы, представляющие каждая в миниатюре целое полушарие со всеми переходными ступенями климатов, — её дети. Оставаясь сами по себе лишь проблематическими возможностями, рассуждения Фехнера имеют, однако, то не проблематическое уже значение, что обнаруживают, насколько узки, односторонни, а потому и ошибочны те привычные взгляды на границы жизни, которые характерны для так называемого научного миросозерцания. Ограничиваясь кругом лишь достоверно известных соотношений, охватываемых точным исследованием, человек приучается все рассматривать только с точки зрения этого своего хорошо обследованного места и тем теряет правильную перспективу во взгляде на мир. Пусть перспективы, открываемые Фехнером, шатки, а иногда даже произвольны, но в них глубоко верно самое указание на иные масштабы действительности и на связанные с этими масштабами глубокие различия, не исключающие жизни и лишь ее глубоко видоизменяющие. Если одушевление растений есть своего рода преддверие в миросозерцании Фехнера, то одушевление земли, как целого, является его центральным пунктом. Признав землю индивидуальным существом, нельзя уже отказаться от распространения одушевления на планеты и другие небесные светила. В древних религиях востока, обожествлявших звезды, заключалась, по мнению Фехнера, та первоначальная мудрость миропонимания, права которой ныне приходится восстанавливать с таким трудом. В сущности, и в христианстве все это, по мнению Фехнера, сохранилось, хотя и в прикровенных выражениях и толкованиях. Ангелы христианства, по мнению Фехнера, суть не что иное, как души небесных светил. На вершине мироздания, как живого организма, находится Бог. Лишь в Боге все существующее получает полное значение и возводится к окончательному единству жизненного смысла. Усматривая в небесных светилах и растениях индивидуальные сознания, Фехнер все же не распространяет принципа духовной индивидуальности на всю материальную действительность, доводя его только до кристаллов. Вообще Фехнер отвергает монадологическое миропонимание Лейбница, приписывавшее духовное бытие последним элементам мира. Ни атомы, ни многие другие более сложные составные части тела земли не имеют самостоятельной индивидуальной жизни сознания и лишь в единстве целого получают одушевленность. Таким образом, если Фехнер признавал всеобщее одушевление, то в несколько своеобразном смысле, по которому духовность всего мира без исключения осуществляется лишь в жизни Бога. Весь мир, по убеждению Фехнера, есть тело Бога, и жизнь всех его частей входит в жизнь Бога. Эта сторона мировоззрения Фехнера придает ему пантеистический характер. Однако, здесь мы имеем совпадение лишь в некоторых утверждениях. Для Фехнера жизнь Бога есть нечто большее, чем жизнь всех его отдельных частей, так как в единстве Бога она получает совершенно новое и для всех частей мира непостижимое содержание. Находясь в мире, Бог, по утверждению Фехнера, в высшем единстве своего бытия уже выходит за его пределы. В этом утверждении уже ясна теистическая точка зрения. В Боге все имеет не только свое завершение, но и свое начало. В конце концов, говорит Фехнер, все происходит из Бога. Однако, относительно всего приходится задавать вопрос: как, из чего и в каком порядке творит Бог свои создания. «И если каждый дух происходит из Бога, как всемирного духа, то по вечным законам он истекает из него по одушевленным уже каналам и в новые разветвления этих каналов. И чтобы излиться в тело человека, ему необходимо прежде протечь через тело земли, так как это тело есть тот большой канал, которым питается канал человеческого тела»[42]. Нельзя не отметить, что в этих воззрениях Фехнер, путем совершенно независимым от религиозного откровения, приходит не только к обычному церковному пониманию Бога, как Отца небесного, но и представления земли, как Матери всего на ней живущего. В этом последнем учении легко узнать если и не традиционно церковные, то во всяком случае глубоко заложенные в мистической идеологии христианства намеки на женственные божественные аспекты Софии, Души мира и даже Земли. Некоторые мысли Фехнера по этому поводу невольно напоминают мимолетные высказывания Достоевского в «Братьях Карамазовых» и особенно в «Бесах». Это совпадение писателей, в общем и целом совершенно иного склада ума и иной эпохи, разительно свидетельствует о внутреннем единстве религиозной истины, открывающейся на многоразличных путях в виде одного и того же идейного содержания.

Свою точку зрения всеобщей одушевленности Фехнер обозначает термином «Tagesansicht». Чтобы понять смысл этого термина, надо ясно представить противоположный Фехнеру и наиболее распространенный взгляд на мир, как на систему технических и иных лишенных сознания взаимоотношений, в который лишь кое–где вкраплены пункты одушевленности в виде сознания людей и животных. Но так как эти пункты составляют лишь ничтожные оазисы в бесконечности мировых пространств и лишь ничтожные части мира открыты иногда взорам живых существ, то вся система мира погружена в целом в состояние мертвой безжизненности и — поскольку свет, как восприятие, существует лишь в чьей–нибудь душе — беспросветного мрака. Именно против этого понимания мира, как мрачной ночи («Nachtansicht») боролся всю жизнь Фехнер. Однако, Фехнер придавал своему «Tagesansicht» еще более широкий смысл философско–религиозной веры в Божественное Провидение. «Tagesansicht» несет с собою не только уверенность в живое восприятие физического света всем миром, но и в восприятие духовно- морального света или во всяком случае в его торжества над временными и частичными победами зла. В защите «Tagesansicht» у Фехнера нельзя не отметить некоторых своеобразных мыслей, касающихся формы внутренней духовности мира. Не все же в мире живет и ощущает в форме тех индивидуальных сознаний, которыми обладают небесные светила, люди и животные, поскольку не все относится к их составу, и, кроме того, не все относящееся к их составу ясно и всесторонне сознается. Этот не попадающий в индивидуальные души остаток действительности имеет уже внутреннюю жизнь в Боге, и если бы даже угасли все конечные индивидуальные сознания, не угас бы мировой день, поскольку весь мир во всех своих затаённейших уголках видим, вообще ощущаем, Богом. «Но разве у Бога есть глаза и уши»? — приводит Фехнер возражение своего воображаемого оппонента. Отчего же, следует ответ, ведь сетчатка человеческого глаза лишь повторяет и воспроизводит то, что получается от светящихся точек поверхностей предметов. Но сетчаткой всемирного видения Бога служит самый первоисточник человеческого восприятия, т. е., поверхности предметов, которые находятся не вне Бога, а в нем, совершенно так же, как сетчатка человеческих глаз находится в человеческом теле. Так, при посредстве сознания Бога Фехнер весьма своеобразным способом реабилитирует убеждение в существовании вне нас цветных и звучащих предметов, т. е., воззрение наивного реализма.