Отвергать чудесное по гносеологическим соображениям можно только в том случае, если будет установлено противоречие между понятием чудесного и безусловно оправданными общими законами или принципами познания. Что касается самых этих принципов, то их можно понимать при этом двояко: или признавать их априорным законодательством человеческого разума, подчиняющим себе все то, что признается нами объективно существующим, или наоборот, видеть в них отображение объективной действительности, так или иначе возникающее в человеческом разуме. Первая точка зрения характеризует критицизм, вторая эмпиризм. Для целей нашей работы нам нет надобности входить в подробное рассмотрение конфликта, существующего между этими двумя направлениями, тем более, что по отношению к нашему вопросу оба эти направления приходят обыкновенно к одинаковым выводам. Нам достаточно лишь исследовать содержание тех принципов, которые могут быть противопоставлены понятию чуда, и посмотреть, во–первых, насколько оправдывается их объективная значимость, независимо от вопроса об их происхождении, во–вторых, действительно ли их признание стоит в противоречии с чудесным.

В области общих познавательных форм лишь очень немногие принципы могут быть противопоставлены чудесному. Когда говорят о непредставимости или немыслимости каких–либо предполагаемых чудес, то обыкновенно имеют в виду или невозможность пространственно–временного синтеза тех восприятий, из которых складывается обсуждаемое чудесное событие, или же утверждают несовместимость этого события с основными законами всяческого бытия и перемены. В первом случае усматривают нарушение правильности числовых и пространственных соотношений, а во втором — нарушение закона причинности или даже того основного закона бытия, который известен был еще схоластической философии под формулой «ех nihilo nihil fit» (из ничего ничего не бывает). Что касается первого случая, то в нем мы встречаемся с простым недоразумением. Дело в том, что непредставимое, т. е., противоречащее законам восприятия и представления, событие не может существовать не только что в действительности, но даже в воображении и чистой фантазии. Поэтому о событиях, нарушающих законы наглядного синтеза, невозможно было бы даже и говорить. В самом деле никакое самое фантастическое чудо не предъявляет требований вроде того, чтобы два предмета составляли в наглядном их синтезе тридцать таких же предметов или чтобы круг представлялся имеющим четыре угла. И даже те произведения фантазии, которые, как будто бы и содержат нечто подобное, на самом деле описывают лишь необычные смены восприятий, а вовсе не претендуют вызвать в воображении нечто непредставимое. И если, напр., известное былинное сказание «о том, как перевелись богатыри на святой Руси», изображает нам последовательное самоудвоение силы «нездешней» и превращение её из одного богатыря в целое сонмище, то было бы большой несправедливостью обвинять его простодушного автора в нарушении законов математики. Точно так же, когда величайший из фантастов, Гофман, заставляет своего читателя представить одного из своих героев архивариуса Линдгорста ныряющим в обыкновенный бокал, то он нисколько не желал вызвать невозможное представление о том, как большее тело объемлется меньшим, а предоставляет своему читателю построить фантастические образы как угодно без нарушения законов пространственных соотношений. Во всех подобных случаях фантастическое состоит не в нарушениях законов счета или форм созерцания, а в необычной смене или необычных сочетаниях образов. Былинное повествование о появлении двух богатырей вместо одного разрубленного вызывает в воображении не превращение одного и того же тела в два, а чудесную материализацию двух тел, материализацию из воздуха, эфира, камня… из чего угодно. Точно также фантастическое исчезновение человеческого тела в бокале воспроизводится воображением при помощи сокращения этого тела до минимальных размеров. Таким образом, в наших примерах речь идет лишь о качественных и количественных метаморфозах тех или иных представлений. А возможность или невозможность этих метаморфоз определяется уже законами природы, а не формальными принципами созерцания. Итак, там, где зачастую усматривается непредставимость, строго говоря, можно утверждать лишь противоречие законам следования восприятий, т. е., законам природы. Если это имеет силу по отношению к деятельности чистой фантазии, то тем более и по отношению к чудесному, которое во всяком случае предъявляет человеческому воображению не бо́льшие требования чем образы фантазии. Легко убедиться, что к этому же сводится предполагаемое нарушение закона «ex nihilo nihil fit». В самом деле, в области чудесного нельзя подыскать ни одного случая, который неизбежно следовало бы понимать, как творение из ничего. Сущность самых фантастических чудес заключает в. себе лишь необычайные смены и превращения одного бытия в другое. Чудесное всегда представляет из себя метаморфозу или может быт ею объяснено. В этом отношении сущность чудесного совершенно правильно была отмечена Овидием, назвавшим свои повести о чудесных событиях метаморфозами. Очевидно, что такие чудеса, как, напр., материализация тела умершего, вовсе не приводят к мысли о творении из ничего. Если физика в своих теориях пользуется понятием чувственно не воспринимаемой материи, а именно эфира, то пользование этим же понятием не может быть возбраняемо и теории чудесного. А при помощи этого понятия возникновение где угодно и какого угодно количества чувственно воспринимаемой материи вполне может быть объяснено. Конечно, при этом объяснении необходимо принять гипотезу сложности так называемых химических элементов и возможность образования их из простейшего вида материи, гипотезу, как известно, разделяемую многими химиками[4]. Эта же гипотеза устраняет необходимость видеть в некоторых чудесных явлениях превращение материальных предметов в ничто. Вообще, всё то в области чудесного, что представляется сразу возникающим или исчезающим, может быть сведено на превращение чувственно воспринимаемых форм действительности в не воспринимаемые и обратно, возможность чего должна обсуждаться уже с точки зрения тех или иныхнатурфилософских,а не гносеологических воззрений.

Чудесное может быть отвергаемо лишь в силу одного гносеологического закона, а именно закона причинности. Нам нет надобности останавливаться на изложении и рассмотрении весьма многочисленных теорий причинности. Если пренебречь второстепенными отличиями, то все их можно свести к двум основным типам: феноменалистическому и метафизическому. Феноменалистическое понимание причинности состоит в признании между причиной и следствием одной лишь временной связи. Причина есть то необходимое предшествующее, без которого следствие не может возникнуть. В содержании этого понятия вполне сходятся как эмпирический, так и критический феноменализм[5]. Признавая сущность вещей непознаваемой, оба эти направления ограничиваются исследованием связи явлений. Но явления могут быть связаны друг с другом лишь по смежности их в пространстве и времени. Однако, феноменализм вносит в понятие о причинной связи еще два весьма существенных признака. Не всякое постоянное следование одного явления за другим может быть признано причинной связью. Смена ночи днем представляет пример последовательности, хотя и не имеющей исключения в человеческом опыте, однако не представляющей причинной связи. Ей не достает характера необходимости и закономерности. Разнообразный опыт заставляет видеть в смене темноты светом по существу случайную связь. Напротив, тот же опыт убеждает в том, что необходимо предшествующим свету феноменом должно быть движение, а именно обращение неосвещенного предмета к источнику световой энергии — в данном случае поворот земной поверхности к солнцу. Дальнейшее исследование вопроса показывает, что и это предшествующее есть лишь, так сказать, отдаленная причина и что истинной и непосредственной причиной света является скорее самый источник световой энергии, который связан с этим явлением связью более непосредственной и безусловной. Наконец, психофизиолог может пойти в своем исследовании еще дальше и устанавливать как истинную причину света раздражение сетчатки глаза, — раздражение, могущее обусловливаться и не одной только лучистой энергией. Таким образом, открытие причинной связи между феноменами ни в чем ином не состоит, как в сравнении находимых пространственно–временных связей с точки зрения их безусловности и непосредственности. Достаточен один опыт, доказывающий, что ощущение света может возникнуть и не от присутствия источника световой энергии, чтобы отвергнуть этот источник как безусловную и непосредственную причину. Безусловность и непосредственность следования явлений заставляет мыслить их связанными друг с другом необходимой связью, связью, как бы повинующеюся какому–тозаконуилиправилу.Таким образом возникает понятие онеобходимойизаконосообразнойсвязи между двумя явлениями. Только такая связь и признаетсяпричинной.Так как между большинством явлений материального мира такого рода причинные связи прочно установлены, и так как наука постоянно открывает эту связь в новых областях, то и является вполне правдоподобное предположение, что в действительности каждое явление подчинено такого рода причинным связям, связывающим его со всей совокупностью остальных явлений в одну закономерную систему. Вот краткая схема того хода мыслей, который приводит феноменалистическую теорию к её формулировке закона причинности и признанию его универсального значения. Обращаясь к тому противоречию, которое усматривается обыкновенно между признанием чудесного и всеобщностью причинной связи, мы должны прежде всего исключить возможность такого противоречия по отношению к двум признакам причинной связи: во- первых, смежности причины и следствия в порядке времени и, во–вторых, к признанию их связи безусловно необходимой. В самом деле, то понятие чуда, которое мы вывели раньше, нисколько не требует того, чтобы чудесные явления стояли вне временной связи с другими явлениями. Чудесные явления всегда предполагаются совершающимисяпослекаких–либо других явлений. Точно также чудесное нисколько не исключает предположения о том, что оно связано с каким–либо из предыдущих или одновременных явленийнеобходимойсвязью. Напротив, в рассказах о чудесных явлениях всегда фигурируют те или иные обстоятельства, те или иныефакторы, которые являются в этом смысле причинами чудесного события, т. е., такими предшествующими,без которых это событие не могло бы и возникнут.Если так, то где же то нарушение причинных связей, в которых инкриминируется все чудесное современными представителями науки. Очевидно, что это нарушение нужно видеть по отношению к третьему найденному нами признаку причинной связи, а именно кзаконосообразности.Причинная связь всегда законосообразна, утверждает феноменализм. Если между А и В существует причинная связь, то это значит, что А и В не только связаны необходимою связью, но что эта связь есть также обнаружение известного закона или правила. Иными словами, всякая причинная связь есть частный случай общего правила. Вот существование этих общих правил причинных связей и противоречит признанию чудесного. В самом деле, если мы предположим объективную действительность такого явления, как материализация умершего человека, то мы очевидно не сможем свести это явление ни к какому общему правилу. Это явление не стоит не только что в постоянной, но даже и в случайной связи ни с какими условиями научного или повседневного опыта. Это явление, как по возникновению, так по всему своему составу, совершенно иррегулярно. Казалось бы, такому способу отрицания чудесного противоречит то обстоятельство, что очень многое в повседневной действительности отличается иррегулярностью. Состояние погоды, человеческие поступки, — все это такие явления, которые как будто бы совершенно не укладываются в рамки каких–либо правил. Однако, это недоумение очень легко может быть устранено указанием на то, что, хотя погода и человеческие действия не сведены ни к каким правилам, однако они легко могут пониматься, как сложная функция от множества законосообразностей простейшего порядка, и если эти законосообразности и их взаимное влияние в точности не уловлены, входящие во взаимодействие факторы не взвешены и не измерены, то во всяком случае общие виды этих законосообразных отношений современной наукой твердо установлены. Таким образом, состояние погоды может пониматься, как функция простейших физических, а человеческое поведение, как функция физических, химических и физиологических законностей. Такое же явление, как материализация умершего, не только что не позволяет предполагать за собою какие–либо законности, но даже опрокидывает такие законы, как физико–химический закон неуничтожаемости и невозникаемости весомой материи, биологический закон создания организмов путем постепенного роста и т. п. Иными словами, оказывается, что чудесное не выводится ни из каких известных законов природы и предполагает даже нарушение некоторых из них. Относя это к закону причинности, мы должны сказать, что чудесное не выводимо ни из каких причинных связей, т. е., стоит вне причинного ряда и кроме того противоречит некоторым установленным формам причинной связи. Итак, весь этот конфликт чудесного с законом причинности обусловливается только одним обстоятельством, а именно тем, что причиной связи был приписан закономерный характер. Причинная связь при этом оказалась тожественной с законами природы. Или другими словами, все законы природы оказались конкретными случаями закона причинности и притом случаями, исчерпывающими все то, что относится к этому закону. Объёмы понятий законов природы и закона причинности при этом совершенно совпали. Очевидно, что если причинность есть всегда какой–нибудь закон природы, и если, как это было нами установлено, чудесное не выводится из законов природы, то, следовательно, чудесное не подчиняется закону причинности. Таким образом, противоречие между чудесным и всеобщностью причинности действительно оказывается непреложным. Нам остается сделать вторую поверку, а именно посмотреть, насколько непреложно самое понятие причинности в той форме, как мы его выше изложили. Здесь нам придется войти в некоторые подробности, касающиеся разницы существующей между феноменализмом критическим и эмпирическим. В зависимости от этой разницы конфликт между понятием чудесного и причинной связи получает некоторые различия, а вместе с тем обусловливает несколько различное его разрешение.