В наше время о чудесах говорят обыкновенно с улыбкой[1]. Такое отношение к чудесному обнаруживает, по крайней мере, подавляющее большинство интеллигентного общества. Не говоря уже о представителях точных наук, для изучивших хотя бы только основы физики, химии и биологии нелепость и невозможность чудес представляется в большинстве случаев до чрезмерности очевидной. Между тем едва ли какой–либо другой вопрос философии религии является столь сложным и зависящим от исследования основных понятий теории познания и метафизики, как вопрос о возможности чудес. Ибез исследованияэтих понятий категорическое отрицание чудесного является, по справедливости, таким же суеверием, в каком отрицающие обвиняют признающих чудеса. Отрицание чудесного основывается всегда на незыблемости так называемых законов природы. Но при этом самоё понятие законов природы, их действительная сущность и мировое значение остаются обыкновенно неисследованными. Эмпирические обобщения, имеющие чисто феноменальный характер, без дальних разговоров превращаются при этом в онтологические законы, имеющие метафизическое значение. Незыблемое в узких пределах экспериментального исследования признается властвующим принципом для всего мирового целого. Эту преувеличенную и ничем не оправданную оценку эмпирически данного нельзя не отнести к той же психологической категории, что и доверие ко всякому вымыслу. И насколько последнее подкупает своей детской наивностью, настолько отталкивает тот вид «научных» суеверий, в котором человеческий разум с гордым упрямством мнит себя постигшим абсолютные и неизменные законы бытия.

Проблема чудесного получает в настоящее время особое значение ввиду несомненного повышения в нашем обществе религиозных интересов. Едва ли надо доказывать, что современное обращение к религии имеет свой источник главным образом в нравственных запросах и стремлениях. Вопросы о том, как надо жить, чем руководиться в тяжелых и запутанных обстоятельствах современной общественной жизни, — снова приводят человека к тем простым положениям евангельской морали, которые несмотря на свою старину сохранили свою покоряющую силу и нравственный авторитет. Эти именно вопросы привели к евангелию Льва Толстого. По его следам приходит теперь к евангелию современное интеллигентное общество. Однако, содержание Евангелия далеко не исчерпывается моральными заповедями. Оно излагает события, стоящие в глубокой связи не только с моральным учением, но и с общефилософскими идеями христианского миросозерцания. Думать, что сущность Евангелия состоит только из одной морали — значит суживать его действительное значение. Евангелие есть целое мировоззрение. И в нем, как и во всяком мировоззрении, кроме учения о должном, т. е. морали, есть учение о сущем и будущем, т. е. религиозная метафизика и онтология. Однако эта сторона евангельского учения почти не воспринимается нашим интеллигентным обществом и не воспринимается именно в силу его супранатурального характера. Чудо является главным пунктом преткновения для принятия Евангелия в его органической целостности. Таким образом, общество и религия, готовые в настоящее время вступить в тесный союз, остаются разобщенными в чрезвычайно важной области, а именно, в области чисто теоретических идей, в вопросах о реальном общении человека с Богом, которое по существу своему есть чудо. Религия не может исключить чудесное из своего содержания, не сократившись при этом до одной только моральной проповеди. С другой стороны, проникнутый реалистическими представлениями и взглядами интеллект современного человека не может признать чудесное, не отрекшись от основных, веками оправданных аксиом положительного знания.

В средние века при подобных конфликтах религии и знания дело разрешалось очень просто. Наряду с теми или иными положениями, признанными разумом, признавались им противоречащие идеи религии. Иначе говоря, признавались два рода истин: истины религии и естественного разума. Но средневековая теория или, вернее говоря, средневековый компромисс двух истин в наше время невозможен. Идея единства личности, начинающая приобретать в психологии и философии все большее значение, требует такого же единства функций и миросозерцания. В силу этого то, что представляется нам по тем или иным основаниям безусловной нелепостью, не может в то же время по каким–либо другим основаниям представляться истинным. По крайней мере, всякое такое противоречие в сфере идей неотступно требует своего разрешения и сведения его к какой–нибудь единой истине об одном и том же предмете. Такая же единая истина должна быть выработана и относительно основного конфликта между религией и знанием, конфликта, касающегося понятия чуда.

Очевидно, что проблема чудесного, тесно связанная с понятиями причинности и законов природы, с учением о высших существах и другими вопросами, может получить свое полное разрешение и детальное обоснование лишь на почве вполне законченной философской системы. По–видимому, это обстоятельство и было причиной того, что проблема эта в историческом развитии философской мысли оставалась, так сказать, в тени. Философы древности и средневековья развивали идеи супранатурализма лишь в догматической форме.Проблемачудесного могла возникнуть только в новой философии с появлением гносеологического анализа и в антагонизме с все более выяснявшимся понятием законов природы. Но и в новое время лишь немногие философы, подобно Юму, Канту и Шопенгауэру, делали ее предметом специального исследования. В большинстве же случаев дело ограничивалось лишь несколькими, вскользь брошенными, замечаниями. В нашем исследовании мы не претендуем дать какое–нибудь окончательное решение этого весьма сложного вопроса, но хотим лишь наметить и сопоставить основные способы его разрешения, а также изложить ту точку зрения, с которой чудо может быть признано вполне возможным и нисколько не противоречащим ни требованиям разума, ни эмпирическим данным. Вполне признавая неразрывную связь проблемы чудесного с целым философским миросозерцанием, мы считаем, однако, возможным посвятить ей совершенно самостоятельное исследование. При этом нам придется, конечно, лишь вкратце и схематично обозначить то общефилософское миросозерцание, с точки зрения которого мы предполагаем осветить затронутый нами вопрос и подвергнуть более обстоятельному обсуждению только то, что находится с вопросом о чуде в непосредственной связи. Таким пунктом будет, главным образом, понятие причинности.

Но прежде чем перейти к обсуждению самой проблемы, нам необходимо задаться вопросом, что мы должны мыслить в понятии чуда, т. е., как мы должны определить это понятие[2]. Для ответа на этот вопрос, казалось бы, проще всего обратиться к тем явлениям, которые, при предположении их реальности, все должны быть признаны несомненными чудесами и в них искать признаков, характеризующих наше понятие. Однако, если мы станем перебирать в уме все странные и необычайные события, относящиеся обыкновенно к категории чудесного, мы скоро убедимся, что ни в одном случае чудесность события не может быть с несомненностью выведена из одного только его конкретного (чувственного) содержания. Не говоря уже о том, что для большей части чудесных явлений можно подыскать множество естественных объяснений, скептики имеют всегда в запасе один способ, при помощи которого самое необычайное и, казалось бы, неподдающееся естественному объяснению событие теряет значение чуда. Этот универсальный ключ для разоблачения всего сверхъестественного дает психологическое понятие галлюцинации. Чудесным может быть только объективное (т. е., то, что обусловливается внешним миром).

Коль скоро же необычайное событие понимается как нечто чисто субъективное, а это именно и имеет место в объяснениях при помощи галлюцинации, оно превращается в явление весьма заурядное и обычное, по крайней мере, для всех психиатрических учреждений. Отличие же галлюцинации от объективных восприятий заключается не в конкретном содержании тех и других, а в отношении их ко всей совокупности опыта. Это конкретное тожество галлюцинаций и восприятий, давшее повод одному остроумному философу назвать восприятия «правдивыми галлюцинациями» (hallucination virae) позволяет во множестве случаев относить одно и то же чувственное содержание как к той, так и к другой категории. С особенной же легкостью может быть относимо к галлюцинациям все необычайное, неожиданно врезывающееся в естественный ход событий и бесследно из него исчезающее.Итак, не в конкретном содержании виденного или осязаемого заключается сущность чудесного, а в том объяснении, которое дается этому содержанию.Военные успехи Жанны Д’Арк не представляют сами по себе чего–либо сверхъестественного, но они несомненно приобретут характер чудесного, если мы приведем их в связь с её видениями и придадим этим последним объективное значение. Вообще, одно и то же событие получает значение чуда и теряет это значение в зависимости от того, как мы понимаем его происхождение, или точнее говоря, что мы мыслим, как его причину. Несомненно, что все явления, которые могут быть выведены из законов природы, не могут быть названы чудесами, какими бы странными и необычными они нам ни казались. При этом безразлично, найдены ли эти законы наукой или их существование только предполагается. Современная научная психология не видит ничего чудесного в самых загадочных явлениях гипнотизма именно потому, что признает их подчиненными каким–либо пока еще не уловимым психофизиологическим законностям, которые в свою очередь определяются более элементарными законностями мертвой природы. Наделавший в последнее время так много шуму элемент радий, несмотря на всю своеобразность и загадочность своих свойств, признается чудотворным разве только в шутку, и опять–таки вследствие общей уверенности в подчинении его каким–то еще неизвестным закономерностям. Из приведенных примеров, казалось бы, можно было вывести, что существенным признаком чудесного является свобода от всякого рода закономерностей. Однако, и это не так. Средневековая магия и астрология признавали множество зависимостей несомненно закономерных и тем не менее имеющих сверхъестественный характер, т. е., относящихся к области чудесного. Таинственное влияние планет и драгоценных камней на человеческую судьбу и характер нельзя не отнести, с точки зрения современной науки, к области чудесного, а между тем это влияние предполагалось обнаруживающимся совершенно правильным и закономерным образом. Итак, закономерность не исключается чудесным. Однако, та закономерность, которая встречается в области оккультизма и магии, существенно отличается от закономерности обычных явлений природы. Насколько последняя всегда является чувственно наглядной, сводясь или допуская возможность сведения к элементарным законностям материального порядка, настолько таинственна и неуловима материальная природа магической или чудесной закономерности. Возьмем фантастический пример. Если бы современному представителю точных наук кто–либо доказал экспериментально, что какой–нибудь минерал обладает способностью при ношении его некоторое время излечивать от какой–нибудь болезни, напр., от лихорадки, то, несмотря на всю непонятность такой связи явлений, добросовестный ученый мог бы признать это странное соотношение явлений хотя и необъяснимым, но все–таки и не сверхъестественным. Между этими явлениями мыслима была бы все–таки какая–нибудь естественная материальная связь. В сущности, такая зависимость немногим отличалась бы от той, которая предполагается современной гомеопатией. Но если бы тому же самому ученому стали доказывать, что ношение того или другого камня обуславливает, положим, постоянный выигрыш в карты или подвергает человека опасности пожара, то вне всякого сомнения, что наш ученый а priori отверг бы такую зависимость, как не имеющую ничего общего с естественными закономерными отношениями и требующую для своего объяснения каких–то новых, для науки совершенно непонятных факторов. Таким фактором никогда не может быть материя, но только лишь духовное начало. Если мы. примем теперь во внимание, что вся средневековая магия и оккультизм основаны были главным образом на воззрениях неоплатонизма, одухотворявших всю материальную природу, то легко убедимся, что сущность всего магического составляло именно это предполагаемое духовное влияние, при чем материя имела в этом влиянии лишь второстепенное значение передатчика. Вообще, если мы постараемся уловить самые характерные признаки чудесного, то мы легко убедимся, что все они связаны с представлениями чего–то нематериального, сознательного и даже разумного. Мертвые материальные силы,сами по себе, никогда не могут принимать оттенка сверхъестественности. Итак, мы можем пока установить, что чудесное имеет свой источник в области духовного бытия и притом бытия независимого хотя бы до известной степени от естественных сил и закономерностей материальной природы. Однако и в духовности мы не можем видеть differentiam specificam нашего понятия. Область духовного бытия и чудесного далеко не совпадают друг с другом. Духовная деятельность высших животных и человека может пониматься до известной степени независимой от законов природы; мы можем признавать свободу воли и тем не менее не видеть в свободных действиях животных и человека ничего чудесного.

Научное и художественное творчество в самых свободных и исключительных своих проявлениях нимало не приближаются к области сверхъестественного. Впрочем, в природе человека мы встречаемся с чем–то таким, что относится зачастую и к области чудесного. Почти все религии приписывают способность творить чудеса самым обыкновенным людям, приблизившимся в силу тех или иных причин к Богу. Однако и в этих случаях человеческая природа понимается обыкновенно лишь как проводник или стимул сверхъестественных действий, имеющих свой основной источник в природе Бога или других высших существ. Вообще, поскольку чудесные явления приписываются воле человека, понятие чудесного получает весьма трудно уловимый смысл, охватывающий все экстраординарное в человеческой природе. Таким образом, нельзя не признать, что понятие чудесного в его обычном понимании представляет нечто расплывчатое и не укладывающееся в форму точного логического определения. Оно охватывает в области духовного бытия некоторую предполагаемую область, непрерывно переходящую в сферу свободных человеческих действий. Таким образом, человек является пограничным существом между естественными и предполагаемыми сверхъестественными факторами. Впоследствии мы постараемся показать, что непрерывность перехода естественного в сверхъестественное оправдывается самою сущностью того и другого. Однако, мы еще не можем становиться на точку зрения готовой теории и должны исходить из того хотя бы и неясного понятия, которое присуще непредубежденному человеческому мышлению. Предыдущее исследование такого понятия чуда хотя и обнаружило его некоторую расплывчатость, однако привело нас к той области, которая позволяет нам во всяком случае уловить самые существенные его черты. Этой областью является природа духовных существ и притом существ коренным образом отличающихся по своим силам и способам проявления от эмпирически известных нам представителей живой природы. В области религии факторами всего чудесного являются обыкновенно существа высшего порядка, по преимуществу же высочайшее существо или Бог. Хотя религиозный супранатурализм и не охватывает всех форм чудесного, однако, мы в дальнейшем изложении будем иметь в виду именно то понятие чуда, которое относится к религиозному миросозерцанию. Мы делаем это по двум причинам: во–первых, потому, что исследование проблемы чудесного имеет главным образом философско–религиозный интерес и, во–вторых, в силу того соображения, что на почве религиозных воззрений понятие чуда получает наиболее резкий и отчетливый смысл. А при исследовании и оценке понятий с недостаточно стойкими границами лучше всего брать их наиболее резкое и крайнее значение. Резюмируя найденные уже нами признаки чудесного, а именно: 1) независимость от закономерностей материальной природы, т. е., от так называемых законов природы и 2) происхождение от духовных факторов высшего порядка, мы можем формулировать наше предварительное понятие чуда следующим образом: чудо есть событие, обнаружившееся в сфере объективного человеческого опыта, не вытекающее из законов материальной природы[3], но обусловленное силами высших духовных существ.

Все возможные аргументы против признания чудесного относятся к трем областям. К первой относятся аргументыгносеологическогохарактера. В них чудесное отрицается, как противоречащее формальным законам восприятия и мышления, т. е., как нечто непредставимое и немыслимое. Вторую область составляют аргументы, направленные против общихметафизическихпредпосылок понятия чудесного, как, напр., против признания высших духовных существ и их воздействия на эмпирическую действительность; сюда же относится отрицание чудесного, как нарушающего законы природы. Наконец, третий способ отрицания чудесного исходит из областиморали.С этой точки зрения чудесное признается или безынтересным в религиозно–нравственном отношении или противоречащим запросам и требованиям морали. Эти три области и войдут в дальнейшее исследование нашего вопроса.