Характерная черта Фехнера — соединение принципов элементарного, вообще природного, с высшими проявлениями духовности — весьма разительно сказалась и в его этике. В морали Фехнер стоял на почве самого определенного и последовательного эвдаймонизма. Удовольствие и счастье были у него конечными критериями должного и недолжного. Правда, он присоединил к эвдаймонистической основе необычное для этого типа учений завершение, поскольку maximum удовольствия был поставлен высшей целью не того или иного индивидуума или человечества, а мира, как целого. «Человек, — формулирует Фехнер свой основной этический тезис, — должен, насколько это в его силах, вносить в весь мир наибольшее удовольствие и наибольшее счастье и притом на все протяжение времени и пространства. Уменьшение же страдания равносильно увеличению удовольствия»[47]. Не только это положение, но также и развитие его, приводящее Фехнера к мысли о сравнении и измерении количества удовольствия и неудовольствия, невольно напоминает утилитаризм и в частности «арифметику» счастья и несчастья у Бентама. Однако, в общем и целом этика Фехнера далеко не совпадает с утилитаризмом, поскольку счастье и несчастье, в качестве критериев, относятся к миру в целом. Во всяком случае этот «утилитаризм sub specie aeternitatis» приводит Фехнера к признанию и даже к благословению множества страданий в этом мире и между прочим его собственного двухлетнего пребывания на границе жизни и смерти. Вообще Фехнер принимает в расчет все те возражения, которые направляются обыкновенно против эвдаймонистических учений, и даже признавал их правомерность, поскольку принцип счастья обыкновенно понимается в том или ином отношении узко и односторонне. Если этот принцип — краеугольный камень этики, то, как шутливо заключает Фехнер, его надо во всяком случае «класть на широкую сторону». Лишь тогда будут понятны и оправданы те суровые требования, которые несет с собой всякое истинное моральное учение, аскетизм религий, идея жертвы и вообще все те кажущиеся противоречия принципу счастья, на которые обыкновенно указывают. «Самое учение морали», — говорит Фехнер, — «представляется мне высокой женщиной в строгом темном одеянии, но с лицом, излучающим радость как на все человечество, так и ввысь, в высший мир. Надо только поднять свой взор до высоты её лица вместо того, чтобы приковываться взглядом к темным складкам её одеяния. Надо меньше следить за её ногами, которыми она без пощады попирает всякий находящийся на пути цветок, и больше за её руками, из которых рассеиваются семена всех радостей, произрастающих на земле, и благословения их возросшим плодам»[48].

Религией Фехнера была, строго говоря, его философия. Его убеждение в существовании Бога, высших духов, промежуточных между Богом и человеком, и в их постоянное взаимодействие с людьми, — были слишком жизненными и определяющими все его мировоззрение, чтобы их можно было назвать только философской теорией. С другой стороны, открытое признание Фехнером истины христианства и совпадение с ним в основных чертах дает полное право назвать его философскую религию христианской. Несомненно, однако, что христианство Фехнера было во многих отношениях своеобразным. В Фехнере очень мало заметно веры в откровение, как таковое; с другой стороны, то, что он признавал из содержания христианского откровения, принималось им до чрезвычайности свободно, вне всякой зависимости от церковных традиций и формулировок. Тем удивительнее, что он во многом совпадал с церковным учением, как, напр., в признании таинств причащения и крещения. Таким образом, своеобразие религиозных воззрений Фехнера сказывалось не столько в каких–либо разногласиях с церковным учением, сколько в подходе Фехнера к религиозным истинам и в дополнении их со стороны философии. Фехнер подходил к религии, так сказать, извне и, санкционируя христианство со стороны философии, вносил в него множество деталей и вариаций. Многие из этих его дополнений конечно могли казаться еретичными, как, напр., убеждение в тожестве ангелов и духов планет. Сам же Фехнер был глубоко убежден, что его учение вполне совпадает с истинным смыслом христианства и уясняет в нем многое темное и непонятное. И действительно некоторые философские взгляды Фехнера чрезвычайно способствуют пониманию христианской метафизики. Особенно важную роль в этом отношении играет его учение о потустороннем существовании после смерти. И евангельское, и церковное учение многочисленными способами выражает одну и ту же мысль о соприсутствии Христа основанной им церкви, о том, что церковь есть тело Христа. Учение Фехнера, по которому каждый умерший не столько уходит из этого мира, сколько изменяет форму взаимодействия с ним, а именно как бы разливается своим сознанием по всем результатам своей земной жизни — как нельзя более уясняет идею церкви, как тела Христа. Церковь, как совокупность верующих в Христа, хранящих его заветы в жизни, учении и ритуале — как раз и представляет главный результат земной миссии Христа. И в ней Христос живет поистине так же, как он жил в своем земном теле. Это распространение тела после смерти, связанное с таким же космическим расширением и углублением сознания представляет, по Фехнеру, всеобщий закон и в этом смысле каждый после смерти будет иметь свое тело в той же реальной жизни. Однако, так как миссия Христа на земле выделялась из всех по своему значению и достоинству, то и церковь является организацией единственной. В том же общем законе видит Фехнер метафизическое основание установленного Христом таинства причащения, ибо утверждение этого таинства на Тайной Вечери было последним звеном той цепи, которая связывает земное дело Христа с жизнью и действиями всех его последователей. В слова о хлебе и о вине, сказанные в главный момент жизни Христа, было вложено наибольшее напряжение, в силу чего они приобрели наивысшее жизненное значение и, повторяемые священниками, действительно делают вино и хлеб телом Христовым.

Утверждая необходимость развития религиозных истин христианства и освобождения от устаревших и уже не имеющих оправдания частностей в церковных традициях, Фехнер был все же всецело человеком церковного сознания и прекрасно понимал неотделимость христианства от церкви. «Странное дело», — говорит он в «Tagesansicht» (стр. 56) в ответ на предположение, что религия без церкви получила бы большую свободу развития, — «чем более мы видим отпадения от несостоятельных догм церкви, тем более наблюдается отпадение и от самой основы религии. Оставленное на свободе словно распадается и распускается в воздухе. Если церковь и религия представляют две различные вещи, то лишь в том смысле, как двойственны тело и дух: они существуют и погибают вместе». Конечно, оттенки, различия и отступления Фехнера в отношении христианской догмы возможны были лишь в пределах протестантизма. Важнейшим из этих отступлений у Фехнера было отрицание вечности ада и воскресения в новом теле. Для Фехнера это новое тело было лишь тем энергетическим продолжением старого, о котором говорит его философия. Это различие, конечно, нельзя признавать маловажным. Оно могло иметь место лишь поскольку Фехнер не замечал всей принципиальной значительности идеи первородного греха. Не усматривая катастрофы в начале религиозной истории, он не видел ничего катастрофического и в её заключительной стадии. Для. Фехнера все новое могло вырастать из старого, не нуждаясь в коренном обновлении.

С этим религиозным оптимизмом по отношению к эмпирической действительности коренным образом связана и неполнота Фехнеровской теории загробной жизни. Эта теория несомненно очень глубокомысленна в своей положительной части. Мысль же о специальной связи сознания умершего со всем тем, что является прямым или косвенным последствием его земной деятельности наиболее проникновенна и имеет притом многочисленные подтверждения в Св. Писании. Но несомненно, что в идее бессмертия, как она выражена в христианстве, заключается еще нечто большее, что в теориях Фехнера не нашло себе места, а именно мысль о бессмертии человеческой души, как центрального ядра его существования. По христианскому вероучению не только сотворенные умершими дела продолжают свое существование в этом мире, но душа сохраняется как творческая потенция, дающая начало совершенно новому творческому почину ивполне свободная от всего содеянного при жизни.Во всяком случае идея такого освобождения мыслится, как возможное достижение, а именно как победа над грехом и смертью и стяжание жизни вечной. В христианстве эту вечную жизнь нельзя конечно понимать, как простое энергетическое разветвление этой жизни. Здесь идет речь о чем–то гораздо большем, в конечном итоге опреображении.Но идея преображения человеческого существа и всего мира явным образом не вмещалась в религиозную философию Фехнера. В связи с этим и догмат искупления понимался Фехнером не во всем своем религиозном значении. Однако, и того, что вмещалось из христианства в его метафизику, было слишком много для философа, подходившего к религии весьма и весьма извне, а именно исходя из совершенно чуждых ей начал научного эмпиризма.