Откровение о Третьей ипостаси, о Духе Святом, не как о даре Духа Божьего, но о Божественном Лице, едином сущем Св. Троицы, огненными глаголами запечатлено в Евангелии. Сам Христос возвестил об «ином Утешителе», которого Он ниспошлет от Отца после Своего удаления из мира, и имя этого Утешителя громогласно провозглашено Им же в составе Имени Пресв. Троицы: «крестяще... во Имя Отца и Сына и Св. Духа». Эта крещальная формула и является общехристианским исповеданием веры в ипостасное бытие не только Отца и Сына, но и Св. Духа. Учение о Св. Троице, и, в частности, о Личности Св. Духа явлено в Новом Завете, как незыблемый догмат веры, который невозможно отрицать или умалять перетолкованием, и, как таковой, оны всегда воспринимался Церковью. Пятидесятница явилась жизненным откровением этого догмата. Дары Духа Св. изливались на христиан в первенствующей церкви столь явно и в таком изобилии, что догмат этот имел для них полную самоочевидность, о которой и свидетельствует все содержание Деяний св. Апостолов, как и апостольских писаний. Дух Св. был самою жизнью для первенствующей церкви, и, если св. апостолы знали Христа в земной жизни Его, то апостольская церковь, хотя и иначе, но не с меньшей очевидностью, знала «самого Утешителя», живущего в ней. Это присутствие Утешителя, Его действие и дары, в сво-

7

ей самоочевидности явны были не только внутри церкви, но и за ее пределами, для внешних, напр. даже для Симона Волхва. И эта божественность благодатных даров и подающего их Духа Св. имела для себя внутреннюю самоочевидность и имманентную достоверность, какой не имела для учеников Христа даже сама личность Господа Иисуса. Необходим был долгий путь приуготовления учеников к тому, чтобы они оказались способны к исповеданию, выраженному устами Петра: Ты – Христос, Сын Бога Живого, и устами Фомы: Господь мой и Бог мой. Для этого требовалось (и требуется) особое прозрение, отсутствие которого даже прощается Господом: «грех против Сына Человеческого простится», тогда как в отношении к Духу Св. в первенствующей церкви человек предстоит перед некоей божественной самоочевидностью, которую он может отвергнуть уже не но немощи, недомыслию или недоразумению, но по прямому произволению, «солгать Духу Святому» (Д. А. 5, 3), – оказав противление Божеству, почему «хула на Духа Св. не простится ни в сем веке, ни в будущем». Можно сказать, что вся книга Д. Ап. есть повествование о Духе Св., открывающемся в Церкви, есть жизненное раскрытие догмата о Св. Духе. И в свете этой его самоочевидности, в новозаветной письменности повествуется не ο том, Кто Он, раздаятель даров, но как Он является и какие дары разделяет.

По мере того, как мы отходим от Пятидесятницы в открывающуюся глубину истории и как бы удаляемся от источника света, последний становится все слабее. Однако и после-апостольский век (т. наз. мужей апостольских) находится еще в блаженном ведении обладания. И он изобилует дарами апостольскими, непосредственно воспринятыми в первом поколении христиан, остается еще духоносным, харизматическим. А потому и в его самосознании, насколько оно отражается в писаниях «мужей апостольских», откровение Третей ипостаси, как и самые дары Ее, имеют характер фактической данности, для которой достаточно лишь быть констатированной без догматического истолкования, что мы и находим в ранней христианской письменности. Она еще отражает период золотого детства, хотя уже и убивающего, близящегося к концу. Для догматической рефлексии, и тем более для богословской спекуляции, время еще не пришло. Все, что мы имеем здесь, сводится к фактическому засвидетельствованию веры в

8

Духа Св. через Его дары. И в этом смысле можно сказать, что прямого богословия о Св. Духе в послеапостольский век еще не существует, как об этом свидетельствуют послания мужей апостольских 1).