«…Живописная поэзия родилась на заборе, там и место ей» (355).

Поэзия без музыки и образов — имеется в виду как без грязи, без смеси. Так не нужна светомузыка; так фильм, который только иллюстрирует «Войну и мир», плохой. Для искусства единственный выход к другим искусствам — путь в философию. Так, чтобы левая рука помогла правой, не нужно, чтобы я взял правую руку в левую и пытался водить правую руку левой. Нужно, чтобы — делая одну работу — правая и левая руки были совсем свободны друг от друга и делали свою работу, при этом нормально, чтобы они двигались по-разному.

Своей поверхностной стороной поэтический образ кажется картинкой; своей «внутренней формой» он уходит в тот свет, который совсем простой, в философию, в другое видение.

«Внутренняя форма, “образ”, созерцание, интуиция бывают такжеумными. Тут начинается искусство как философия, перевал к последней конкретности, тут кончается вместе псевдофилософия и псевдоискусство, кончаются, для имеющих глаза и уши, до-прометеевские сумерки, когда — ὁὶ πρῶτα μὲν βλέποντες ἔβλεπον μάτην, //χλύοντες οὐχ ἤχουν — имели глаза, и попусту смотрели, напрягали слух, а не слышали» (355).

«Признаки и стили» — «Ныне мы преображаемся, чтобы начать наконец — надо верить! — свой европейский Ренессанс. От нас теперь потребуетсястиль. До сих пор мы только перенимали» (там же).

Стиль — в том важном смысле, в каком «стиль это человек».

19 век расторговал интеллектуальный стиль на утилитарные и эстетические пустячки. «Поистине вовремя начал философствование молотом классик Ницше [...] Тютчев и Достоевский остаются обетованиями нового стиля. Ответственный подвиг принимает на себя Андрей Белый преждевременным выполнением обетования — потому что стиль может явиться толькопослешколы» (356). «А мы школы не проходили [...] Запад прошел школу, а мы только плохо учились у Запада, тогда как нам нужно пройти ту же школу, что проходил Запад. Нам учиться всегда недосуг, вместо σχολή у нас ἀσχολία. За азбукою мы тотчас читаем последние известия в газетах, любим последние слова, решаем последние вопросы» (357)

Он держит перед глазами 20-е годы и не совсем чувствует, насколько это перманентное состояние.

«Распад и новое рождение» — «Совершается распад, удобрение, унавожение [...] Никогда, кажется, не было такой неосмыслицы в духовной жизни: философия вместо рефлексии ищет познания через «переживание», перепутала все значения и смыслы слова concipio и бежит от лица разума, ненавидящая его, а искусство на место спонтанного творчества рефлексирует», начинает, как футуристы, с теории, все наоборот (361). Того, что все «распад, гниение и удобрение», причина — перепутанностьвнутреннего и внешнего; причем не то чтобы просто на место внешнего было поставлено внутреннее и наоборот, а хуже: полная фантасмагория. Видимость и действительность смешались. «Мы не знаем, что такое реальность. Потеряли». (362) Эти слова Шпета — о «нашем времени», которое и сейчас все еще наше; потому что когда из фешенебельного магазина холеная дама с признаками давнего и большого богатства выносит грязные коробки, оттаскивает подальше на то, что раньше называлось «газон», и бросает в снег, где уже очередная свалка, — то, с одной стороны, свалка на глазах под окнами для нее не беда, это «внешнее»; важнее гораздо, несравненно для нее дело, которым она занята, т.е. «внутреннее»; но «внутреннее», что целиком ее занимает и ради чего она не только выбросит на «газон» грязные коробки, а сделает, строго говоря, что угодно, растопчет всё внешнее ради внутреннего; но что есть внутреннее? — она не может выразить иначе, как на своем теле, в прическе, в золоте; хотя, с другой стороны, опять же она не хочет «внешнего», дешевой моды, и добивается «внутреннего»,настоящихценностей, которые скрывает (она-то знает, что они настоящие) — современное богатство скрытно —внутри, в виде спрятанного богатства, дефицитных продуктов, которые она невидимо для других поедает, обеспечения интимного, близких людей, детей, — которые, однако, должнывнешневыглядеть счастливыми, лучше других, и если грустят, или занимаются невыгодным делом для души, то это катастрофа и должно быть немедленно выжжено каленым железом, и т.д. Эту полную растерянность современного человека, который всем готов пренебречь как «внешним», а опять же углубиться во внутреннее не может, потому что кто же его, внутреннее, увидит? — эту последнюю путаницу между внешним и внутренним имеет в виду Шпет. «Мы не знаем, что такое реальность. Потеряли». Мы реальностьразоблачили. 19 и 20 вв. — эпоха подозрения к внешнему, разоблачения ради внутреннего, подлинного; внешнее тогда не ценится, но и внутреннего не оказывается, как если с живого существа содрать кожу, оно не покажет своих подлинных глубин. В 19 и 20 в., в эпоху разоблачения, с действительности содрана кожа.

И зря снимали кожу, надеясь добраться до сути, кожа как бы и не сама суть.

«Вот критерий для распознания художника: поставить испытуемого перед покрывалом, внушать ему приподнять покрывало, и художник, не теософ, строго отстранит экспериментатора. Разве можно циническим движением руки разрушать эту тайну — красоту складок покрывала? Разве можно художнику собственноручно разрушить данную его глазам и потому подлинную действительность [...] Реальность, действительность определяется только внешностью. Только внешность — непосредственно эстетична [...] Это верно эстетически, и жизненно должно быть верно [...] Чтомы приобретаем от сильной любви “ближних”, если эта любовь — “в глубине души”? И как много мы приобретали бы, если бы нас не обманывали мнимою действительностью глубин задушевных, а только бы всегда во-вне проявляли, выражали, вели себя, как ведут любящие. Что же жизненно-реально: расположение внутри и невоспитанность извне, “благо человечества” внутри и нож, зажатый в кулаке, извне или неизменная ласка и предупредительность извне, а внутри — не все ли равно, что тогда “внутри”? [...] Реально сущее в первом случае есть невоспитанность, в последнем — любовь» (363). Что мы здесь вспоминаем из истории философии?

Это тоже хорошая философская классика. («Этика» Аристотеля: любовь обязательно должна проявляться.) Запрет например в античной научной медицине на анатомирование, намикроскоп, нателескоп, ради дисциплины вглядывания в то что видно.

И дальше об обмане «всего лишь внешнего»: «Не потому ли философам и психологам не удавалось найти “седалище души”, что его искаливнутри, когда как вся она, душа, вовне, мягким, воздушным покровом облекает “нас”» (там же). И что здесь мы должны вспомнить из истории философии?

Опять классика. «Тимей» Платона, Плотин… Космос неоплатониковвнутридуши, и т.д.

Но как же тогда «внутренняя форма», которая так нужна Шпету, если все действительное только снаружи? Разве она — не внешняя?

Или, может быть, именно только тогда мы сумеем начатьвидетьвнутри умным зрением, когда отучимся воровски подглядывать под покрывалом? Или иначе: никогда не проснется в нас «умное видение», если мы отучимся первому зрению, ослепнем для внешнего?

«И личность есть внешность. Вся душа есть внешность. Человек живет, пока у него есть внешность». (363–364) Хорошо, пусть личность есть внешность. Но тогда что такое внутренность? В гневе против злоупотребления внешним и внутренним целое направление современной французской мысли, как Жиль Делёз, хочет иметь дело только с тем, что есть, с surface. Surface — это face, лицо. Всё что мы видим, это лицо. Математические законы, «ненаглядные» физические частицы, которых мы не видим, — они существуют только как entia rationis . Ну нет того, что не лицо! Мы имеем только то, чтоналицо. Налицо только то, что на-лицо. Надо раз навсегда отряхнуться от этого полусна, дремоты, хуже, самодурачения, когда мы воображаем, бродя мыслью Бог весть в каких туманах, будто есть что-то кроме того, чтоналицо, что французская мысль называет surface, лицом, поверхностью. Или я не прав? Ведь не будем же мы различать «внутреннее» от «внешнего» по медицинскому признаку, что кожа — это внешнее, а легкие — это внутреннее, потому что внутри. Или что горная порода, которая вышла наружу во время обвала, это внешнее, а которая не вышла, то внутреннее.

Шпет как будто бы говорит то же, когда тоже гневно кричит: «Внешнее без внутреннего может быть — такова иллюзия; внутреннего без внешнего — нет. Нет ни одного атома внутреннего без внешности. Реальность, действительность определяется только внешностью» (363). Но спрашиваю снова:какой тогда смысл в различении внутреннего и внешнего?

Мы не можем, не имеем права рассчитывать на то, что Шпет нам разъяснит, в каком смысле внутреннего нет без внешнего, «вся душа есть внешность» (там же), и все равно различаются внешняя и внутренняя формы. Не потому не вправе ждать, что Шпет не сильный философ, а потому чтодело слишком трудное, слишком большого подарка мы ожидаем, может быть, не бывает, чтобы так просто нам давали так много. Дело ведь идет о том, что, так сказать, всегоближек нам, что поэтому самоетрудное. Мы видим кругом тела, стены, людей, невидимый воздух — тоже тело. Ясно, что всё тело. Номы видимтела — чем? Телами? Ну да, глазами: глаза же тоже тело. Телами видим тела, телами обращаемся с телами. Ну, а такой случай: ухаживайте за своим телом, занимайтесь спортом. Мы слышим этот совет и начинаем заниматься спортом, что-то делаем со своим телом. Чем что-то делаем со своим телом — телом же? Своим телом ухаживаем за своим телом? Или, вы скажете, мозгом управляем — частью тела? Но ведь ис мозгоммы тоже обращаемся, как с телом: говорим: работай, или: отдыхай. Может быть, какими-то высшими отделами мозга? Но ведь и о высшей нервной деятельности академик Павловдумает. Чем он думает о высшей нервной деятельности — высшей нервной деятельностью? Да. И нет.Потому что в конечном счете правит неуловимое. И не было никакой необходимости гнаться за ним в высшие отделы головного мозга. Можно было остаться при том примере со спортом. Просто с любым поведением. С любым телом. Раз мы видим везде только тела, и всё, с чем мы имеем дело, по определению будетобязательно телом, снова и снова будет оказываться телом, после снятия всех покровов мы будем сталкиваться обязательно с телом, значит —если есть что-токроме тела, мы с ним никогда не столкнемся! Это значит: то, что не тело, с телом не пересекается, телу не мешает ис точки зрения тела, — для тела,— не существует. Отсюда вывод: нельзя сказать, что тело — это внешнее, а нетелесное — внутреннее. (Т.е. различение между внешним и внутренним не есть различение между телесным и нетелесным. Внешнее — это имеющеелицо… Пример П.П. Гайденко: цыпленок — живое тело; мы не можем видеть, что в нем живого… «Внутреннее» только «идея». Но если идея не разрешается вовне, она ничто. Но если онаживая, она иidea(videro), т.е.вид. Внутреннеевсегдавидно?) Или не так?