Мы отвлеклись от Гумбольдта прошлый раз на разбор языка.[72]

Отвлечемся еще, потому что, похоже, не отвлекшись, мы к нему не сумеем вернуться. Можно ли в принципе разобрать язык? Можно ли разобрать язык сам по себе за нагромождениями, которые казались или могли казаться на первый взгляд языком, а оказались тем, что Гумбольдт называет «мертвым порожденным»? Или живой язык в самом деле невидим, как жизнь невидима? Или он в своем указывании сливается со смыслом мира?[73]

Я сижу на собрании или на лекции и слушаю доклад. И понимаю, что что-то не так. Лекция меня не увлекает, за словами нет вещей. Слова лектора мненичего не говорят. Ничего не говорят — или все-таки что-то говорят? Вот это самое они все-таки говорят — что они ничего не говорящие слова? Они сами о себе говорят, что они ничего не говорят. Как, чем они мне сообщили о себе, что они ничего не говорят? Ведь в составе слов не было объявления лектора, что он будет говорить ни о чем.[74]

Мы видим, по тому, что лектор говорит, что лекторунечего сказать. То есть как это, у него так много слов. Он говорит их все, и в запасе тоже остается. Ему нечего сказать не в том смысле, что у него нет слов, — как раз наоборот, когда человеку очень много что сказать, он переполнен, скажем, чувством благодарности, или негодования, он обнаруживает, что у него «нет слов»; наоборот, когданечего человеку сказать, слов у него находится бесконечно много, и больше того, он их говорит и говорит именно потому, что ему нечего сказать, — а ему нечего сказать потому, что говорит нечеловексам от себя, говоритсобытие. Поэтому у людей так по-разному есть что сказать. Здоровье, молодость, красота, ум, знание, развитая личность — черты человеческойполноценности, но они не обеспечивают, что человеку «есть что сказать»: сам красивый, здоровый, молодой человек не событие, есть что сказать только у тех, кто не берет слово,взятьслово — еще вовсе не обеспечивает, чтоестьчто сказать. Мастерство слова — условно. Говорит тот, кто дает слово событию. Говорит через человека, собственно, событие. Когда в его словах мы не слышим голос события, его речь нам ничего не говорит, она говорит только это, что«человек пустой».

«Пустой человек» — это постоянная характеристика? Мы никогда не скажем так о ребенке. Пустым поэтому человек становится, пустым емугрозитстать. Острота угрозы. Всякому человеку, и Пушкину, которого требует к священной жертвеБог, но если не требует,

Среди детей ничтожных света

Быть может всех ничтожней он.

Человек как на качелях между ничтожеством, пустотой — и чем, полнотой? Но «полный человек» значит что-то другое, не противоположность «пустому», и «переполненный» — не значит, что не окажется, что ему нечего сказать. Пустым человек перестает быть не потому, что делается полным, и может вычерпывать из своей полноты, пока не сделается снова пустым. Пустота не перестает быть пустотой, она впускает вещи. Никакая полнота не дает человеку, чтосказать, ни количество знаний. Человеку становится есть что сказать, когда он и свою пустоту, насчет которой не обманывает себя, отдает другому, чтобы впустить вещи; чтобы в своей пустоте, оставаясь нищим,имели местовещи; чтобы моглоиметь местособытие, ведь событие имеет место только в человеке, не потому, что человек пустой, а потому, что, зная свою нищету, человек может допустить быть тому, что есть, — и самое большое, человек может допустить быть миру. Мы не допускаем быть миру обычно, потому что вытесняем его своейкартиной мира, которую зачем-то так пытаемся «составить»[75]. Мир есть и до того, чтобы мы составили его картину, — и мы можемдопуститьмиру быть только тогда, когда не заслоняем его своей картиной мира.

У нас есть что сказать, когда мы не берем слово, а когда мы даем, отдаем слово событию. Первое событие — событие мира как целого, которое лежит в основе всякого понимания.

Что сказано о человеке, можно сказать о народе. Народ — исторически существует в той мере, в какой он нашел себя, нашел свое место в мире. Каждый народ имеет дело с миром. Каждая общность находит себя в той мере, в какой допускает быть миру. Община по-русски называетсямиром. Одно из значений этого названия — то, что общество находит себя, когда в обществе имеет место мир.

Как человек, так народ дает в своем языке слово миру. Не тому миру, который нарисован на составленной сознанием картине мира, и не миру как сумме предметов, а миру как целому, с которым прежде всего и имеет дело человек в своем существе.

Есть языки, на которых в течение столетий или даже тысячелетий говорит сама история. К ним относится русский. Поэт, пишущий по-русски, мыслитель, пишущий по-русски, обычно не чувствует стеснительных границ, язык его удивляет и радует тем, что легко дает простор мысли, и не видно, на что быэтогоязыка не хватило. Допустим, однако, сам язык тесен. Молодой философ-болгарин из университета в Софии говорил мне, что болгарскому языку не хватает слов, по сравнению с русским. Происхождение, однако, у русского и болгарского одно. Сегодняшняя разница — оттого, что столетиями, особенно последние два столетия, в русском шла литературная и философская работа редкого, почти неслыханного напряжения, язык былдоработан, разработандо мирового языка поэзии и мысли, — может быть, не техники и науки, хотя также и техники и науки. Болгарский язык не сам по себе, апотому, что эта работа не велась в нем с таким упорством и размахом и таким количеством умов, не может вполне сравниться сейчас с русским. Это не значит, что для болгарского закрыта сама возможность роста. И наоборот, русский язык за последние десятилетия пошатнулся и стоит перед совсем не воображаемой угрозой упадка. Несмотря на свой взлет.

Что, Гумбольдт не видит, что дело не в языке самом по себе, а в том, в какие, в чьи руки он попадает? Хеттский и греческий — оба индоевропейские языки; на хеттском созданы и дошли до нашего времени удручающие канцелярские и дипломатические официальные тексты и ритуальные формулы. На греческом — поэзия, драма, философия, наука, анекдоты. Греческий попал в руки народа, который сумел ответить историческому вызову, открывшему ему,подарившему емумировую задачу, — история вообще не может подарить народу ничего больше предельной задачи.

Гумбольдт это знает. Мы говорили, что высшими языками у него неизменно оказываются те, на которых есть великая словесность. Почему же тогда его произведение называется «О различии строя человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества»?

В названии сказано о влиянии строя языков на духовное развитие. Но мы знаем, что у Гумбольдта прежде, чем язык влияет на дух, дух «влияет» на язык, создавая его. Влияние языка на дух — ужеобратноевоздействие, Rückwirkung. Странное название. О главном, о влиянии духа на строй языка в названии не сказано потому, что такое, первое, влияние само собой разумеется. Языки «порождение» духа. Гумбольдт хочет говорить о том, как порождения духа, разные, по-разному начинают обратно влиять на дух. Почему вообще первое воздействие духа и обратное влияние языка на него возможны. Потому что в языке есть внутренняя форма, она и есть то самое, что дух. Или не то самое? Не то самое, потому что в языке дух уже окрашен. Он изменяется, входя в плотную среду языка, преодолевая материальное сопротивление. Удачное преодоление и неудачное, оба сохраняют свою энергию. Язык как накопитель и усилитель ее. Вырванная у звуковой материи победа, удача слова, продолжает нести дух на гребне успеха. Успех надо успеть подкрепить. И тогда приближается цель, такой язык, который откликается и не ставит препятствий. Развитие человечества тогда вступит в новую эру.

Послушныйязык. Который недругоедуху. Которыйснова не виден. Живой, оживший.