256е: «Чужеземец: Есть поэтому по необходимости небытие (μὴ ὄν) на движении и на всех родах: в самом деле, во всем природа иного [всё поскольку оно это, оно другое чем другое: иное ко всему подмешано], делая все другим бытию, делает его небытием (οὐκ ὄν), так что мы справедливо назовем соответственно всё небытием, и опять же, наоборот, поскольку оно причастно бытию, — существующим и бытием. [...] В каждом виде поэтому много бытия, но бесконечно по количеству небытия».

И нельзя отделить: «это в вещи бытие, это небытие», потому что тогда вещь поделилась бы на двое и перестала быть вещью. Ситуация, собственно, плевел. Ко всему подмешалось непоправимо небытие. Тем более что небытие причастно тоже бытию; небытие, если он настоящее, каким-то образом тоже как-то имеет место. Не распутать.

И чужеземец совершает «отцеубийство» своего учителя, отца, Парменида, который где-то сказал (258с):

Этого нет никогда и нигде, чтоб не-сущее было;

Ты от такого пути испытаний сдержи свою мысль. 

И нечего мудрить больше, говорит Платон (259с). Всё смесь. Все требует разбора, терпеливого, мелочного. Бытие в таком-то отношении, потому-то есть небытие, но скажи именно, в каком, почему, когда, до какой степени. Трудно?

Ну и хорошо, что трудно. Значит, мы добрались до настоящего. В который раз Платон повторяет: χαλεπόν καλόν, все по-настоящему прекрасное по-настоящему трудно. И он предостерегает от диалектики, самоубийства мысли (диалектика — радостное сваливание всего в одну кучу): никаких легких решений, — но и никакой лишней методологии, т.е. никакой надежды, что можно выработать какие-то обобщенные решения: это только размножит трудности, кроме вещей, придется иметь дело с нашими постройками!!! — а за дело тщательного, медленного разбора. Прекрасное и трудное одно: 259d: «следовать [разбирая] за рассуждением, опровергая в каждом частном случае, если кто станет утверждать, что иное есть тождественное или тождественное есть иное [...] Объявлять тождественное в некотором смысле иным, а иное — тождественным, большое — малым, подобное — неподобным и находить удовольствие в том, чтобы в рассуждениях постоянно высказывать противоречия — это не настоящий спор, здесь чувствуется новичок, который только недавно начал заниматься бытием».

Итак, небытие рассеяно по всему существующему (260b). Если бы оно с мнением и с речью (δόξα и λόγος) не смешивалось, то все по необходимости должно быть истинным. Но как можно надеяться, что помимо нас стоит фильтр, отсеивающий небытие? Речь с-казывает вещи; какие они есть; смеси из бытия и небытия. А если смешивается, то мнение становится ложным и слово тоже.

Заметьте (260с): не некоторое мнение и слово становится ложным, или отчасти ложным, но — всякое мнение ложь и всякое слово ложь. Т.е. включает ложь. Это, собственно, Ницше[126], и здесь видно, как иллюзорно восстание Ницше против платонизма. Истина, по Ницше, есть род заблуждения. Всякое убеждение, по Платону, есть ложь; так и всякое слово: ко всему подмешано небытие. Но Платон не заостряет так и не останавливается на этом: он зовет терпеливо разбираться, почему и как слово и мысль ложь.

В этом месте, 260с и дальше, мысль Платона, собственно, обрывается, и ее продолжает через 2300 лет Ницше. Таких «заделов» у Платона много: он часто только чуть касается бездонной проблемы и отходит от нее, не потому что боится, а как гуляющий отступает от пропасти: пока нет надобности туда спускаться. Так он подходит к пропасти в этой фразе 260с. Там сказано: если небытие, «меон», не смешивается с речью, всё по необходимости сказанное будет истиной, если же смешивается, возникает, или оказывается, мнение и речь ложные. По логике: если небытие смешивается с речью, как оно смешивается с бытием в вещах, — во всех вещах, — то и во всех речах будет небытие, все речи будут смешаны с ложью так же, как все вещи замешаны в бытии и небытии. Это проблема, как вы понимаете. Платон не может ее не видеть. Но он гонится за софистом. Ему важно пока доказать только, что в мнении и речи [есть ложь] — мнение это внутренняя молчаливая речь, речь произнесенное (про-из-несенное) мнение, — и только одно это Платон доказывает, очень просто: предлагает Теэтету решить, будет ли ложью фраза, «Теэтет, с которым я теперь разговариваю, летит». Нет конечно, говорит Теэтет; следовательно, в речи (и, наверное, мнении) возможна ложь; это и требовалось доказать. Всё.

Ницше: всякое утверждение утверждает что-то о чем-то, но пока утверждает, «что-то» течет. Это, так сказать, «натуралистический» способ сказать то, что Платон говорит красивее: «что-то» смешанным образом причастно движению и покою, тождественному и иному, бытию и небытию. Со словом, думает Ницше, ничего такого не происходит: перед его глазами наука и ее термины. Мы бы Ницше возразили: но слово тоже течет. Даже значения терминов движутся. Это обстоятельство, между прочим, мысли Ницше не мешает: ясно ведь, что значение слова, термина «плывет» совсем не обязательно точно так же, как «плывет» вещь. Совпадения между словом (термином) и вещью все равно не будет. Человек, однако, мы, однако, говорим: это истина; это вот принято считать истиной; гравитация действует обратно пропорционально квадрату расстояния. Но этот закон, ставя гравитацию в связь с массой, говорит о точечной массе — такой вещи в природе нет. А наука не может оперировать иначе как с точечными массами. Даже имитировать общую массу она может только системой точечных масс. Ницше: формула гравитации называется — признается — истиной не потому, что она наконец безусловно отвечает природе, а потому, что удобна для целей человека, для его упрочения, диктуется его волей к власти над природой. «Истина есть тот род заблуждения, без которого некоторый определенный род живых существ не мог бы жить». Человек. Он не может жить, как животные, в природе, слитно с ней: не приспособлен. Может жить только над природой, препарируя природу.

Ницше доводит до крика, так сказать, то, на что Платон почти молчаливо кивает. Не некоторые высказывания ложь, а все всегда. Эта проблема заставляла стоиков говорить, что истина не «что», а «кто» — тоже относительное решение. Как бы истиной может быть только мудрец. В этом смысле в Евангелии от Иоанна 14, 6: «Я есть путь и истина и жизнь». И там же 18, 37–38: «Я для того пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от истины, слушает мой голос. Говорит ему Пилат: “Что есть истина?” И сказав это, снова вышел к иудеям». Т.е. это риторический вопрос, в смысле: истины не бывает.

263е: В «речах», высказываниях, «логосах», мы знаем, говорит Чужеземец, есть вот что [...]

Утверждение и отрицание. Когда это — т.е. утверждение или отрицание — происходит молчаливо в душе, то это «докса». Докса, от δέχομαι, ионийское δέκομαι «принимаю», но не в смысле «беру», «несу», а в смысле нашего «принимаю [гостей]», т.е. встречаю; или принимаю на себя; переношу, принимаю с терпением; соглашаюсь; есть значение «выжидать, ожидать», т.е. заранее собраться и быть готовым для встречи. Еще: воспринимаю, слышу. Т.е. вбираю в себя. Что-то об этом слове говорит его древнеиндийский родственник, daz!,(dāç): служить чем-то Богу, благоговейно относиться, почитать (ср. переход к «почитать» в смысле «считать за что», мнить), преподносить с почтением, посвящать, отдавать, предоставлять. Δέχομαι принимаю в смысле беру на себя, беру на себя в смысле отдаю себя, преподношу, отдаюсь; принимаю — как уступаю, допускаю, принимаю в себя, вбираю в себя, т.е. предоставляю себя как место тому, что в меня входит. Δόξα — такое внутреннее согласие, молчаливое «да» — поступок человека, не вынужденный у него действительностью, а поступок свободы, выбора, решения. Всегда человек мог и не принять, не встретить; всегда мог сказать и нет, но сказал то, что сказал. Между тем, что есть, и тем, что человек сказал, всегда было то молчаливое, подчеркивает Платон, принятие или непринятие (264а).

И вот, всё смешано с небытием. И человек обречен на то, чтобы иметь дело со смесями. Ко всему подмешано небытие. Небытие втекает в человека, который сам смесь бытия и небытия; как [говорит] Августин: не знаю, как назвать нашу жизнь: смертная жизнь или живущая смерть. Нет места для несмешанного в человеке, все смешанное, все причастно небытию.

У человека так же нет шанса «выкроить» в себе что-то несмешанное, как отмыться от грязи в грязи, вы помните это у Гераклита[127]. Он в смешанном потоке и сам смесь. Но вот среди этой неразрешимой смеси человек молчаливо, в «доксе», в поступке принятия-полагания-отдания, которому, молчаливому, соответствует высказывание, делает, выставляет — на свой страх и риск — что-то несмешанное. Потому что «да» не смешано с «нет», «нет» не смешано с «да».

Т.е. ни утверждение, ни отрицание не продиктованы вещами, которые смесь, но именно потому, что вещи в этот момент, в момент речи, не диктуют, человек при помощи речи (внутренней в доксе и произнесенной) решительно высвобождается из потока, ценой риска несоответствия, ошибки, заблуждения (в том числе и того страшного заблуждения, о котором говорит Ницше, т.е. заблуждения целой цивилизации), беря ответственность на себя, среди смеси вводит несмешанное. Принимает. Здесь приоткрывается то, что мы видели с разных сторон, подходили к этому с разных сторон, — что речь, с речи, с утверждения и отрицания, с да и нет начинается ответственное, решительное и свободное поведение, т.е. начинается собственно человек. Речь принадлежит к существу человека. Своим да и нет человек останавливает поток, вернее, выходит из потока на сушу, на основание, твердое, которым и является его поступок принятия. Он не придумывает, не сам «делает» это основание: ведь он говорит «да» или «нет» на каком-то основании, он не просто так их говорит; но и не потому, что их ему продиктовали. Он так истолковал поток, смесь. Опять же: может ошибиться. Даже заведомо ошибется. Но свобода стоит риска. Без риска, без открытой возможности, чтобы было и иначе (а во всякой «доксе», принятии, всегда возможно и иначе, и другой человек, и тот же человек в другое время может принять и иначе) не бывает свободы. Без свободы нет поступка. Без поступка нет исторического человека. История — всегда риск.

С утверждения и отрицания, фасис и апофасис, да и нет (263е), которые не вынуждены вещами, начинается человек. «Да» и «нет» вещами не подсказаны. Но можно ли сказать, что «да и нет» — изобретения человека, что в природе их нет? Верно ли, что кроме как в языке человека, нигде четкого да и нет нету?

Возможно, что с такой же недвусмысленной определенностью есть мир. Надо присмотреться. Старая религиозная философия вышла бы из положения так: в Боге нет небытия и инаковости. Но, уточняя, она сказала бы: бог подлежит «фасису» и «апофасису», утверждению и отрицанию, когда мы хотим о нем, начале, говорить. И тому и другому. Или целое. Но мы не говорим, что в Боге смешаны утверждаемое и отрицаемое. И мы не говорим, что в Целом смешаны целое и нецелое. Там вот смешения никакого нет. В отношении предельных вещей — смеси нет. Мы не можем сказать, что во «всём» всё смешано с невсем, целое с нецелым. Это слишком сложный вопрос. Мы только знаем: дело обстоит не так, что нет ничего достойного нашего безусловного «да». Что не мы полагаем ценности, по Ницше. Что хотя вещи, в отношении которой…, — которая диктовала бы нам да без всякого нет — нет, но что если бы мы не имели возможности сказать безусловное, решительное да, то мы упустили бы что-то, нам чего-то не хватало бы. У нас есть опыт «да», мы не придумали свое «да». Мы говорим «да» не зря, не впустую. Но ничто нам «да» не диктует. Именно то, что, казалось бы, всего однозначнее должно было бы диктовать нам «да», Первое, Бог, с равным успехом диктует «нет». Т.е. есть, имеет место не в нас то, что — в чем — да и нет тоже не смешаны, как они в нашем принятии, доксе не смешаны. Но как раз то — называть ли миром, Целым, Всем, Единым, Богом, — оставляет нам свободу — именно тем оставляет свободу, что ему нет окончательного имени, — для нашего да и нет, дает только основание им, чтобы они не были впустую.

Вот этого поступка свободного решения, или выбора, заложенного в сути доксы как внутренней речи и значит всякой речи, речи как взятия на себя ответственности за «так» и «не так», мы у Шпета не находим. Между вещью и словом пропасть, через которую прыжок свободы, на свой страх и риск поступающего, в котором рождается человек. А Шпет хочет на место этого свободного шага поставить технику: якобы можно навести мост от вещи к слову при помощи внутренней формы. Или символа. Создание или нахождение этой внутренней формы — якобы дело творчества, поэзии, техники.

Поэзия и практика. Make, do. Разные вещи. Изготовить — и поступить. Ханна Арендт, красивое различение[128]. Космос и мир.

Для Шпета «внутренняя форма» — «правило-алгоритм построения»[129]. Но «да» и «нет» в основе речи — это полная противоположность правилу, алгоритму и построению: это шаг полной свободы. «Алгоритмы»[130].

Что утверждается свободным шагом в да и отрицается в нет? Что угодно. Что угодно может быть связано и развязано. В основе связи между словом и вещью свобода. Природа — присутствует в виде уже самих же слова и вещи, в виде уместной связи между ними, но природа допущена тут лишь поскольку выбрана свободой. Акт принятия-полагания, только им допускается природа. Это делает природу искусством[131]. Но значит: в основе искусства, в том числе языкового искусства — не «техника», как думает Шпет, а поступок, т.е. свобода, полагания-допущения. Чего? Природы! Законов свободе нет. Свобода это выбор или не выбор природы. В свободе ничего не окажется кроме природы. Законы принадлежат природе. Т.е. внутренняя форма как закон не другого порядка, чем слово и вещь. Попросту — внутренней формы отдельно нет. Она сливается со словом и с вещью. Там, куда Шпет хочет насадить внутреннюю форму, — в пространстве между словом и вещью, — на самом деле поступок. В котором начинается через риск, т.е. свободу, человек как историческое существо и язык, одновременно. Человек попадает в историю через язык. В основе языка — молчаливая «докса», принятие-допущение, это значит уже и отрицание. Мы уже говорили, что молчание — основа речи. Теперь благодаря Платону мы заглянули в то, какое это молчание, что в нем. Этим молчанием, в этом молчании отсекается смешение, человек на свой страх и риск принимает целое.