Обращаясь к Гегелю, мы переходим к рассмотрению третьей возможности, той самой, что утверждает тождество Понятия и Времени.

На заре философии Парменид отождествил Понятие с Вечностью. Время, стало быть, не имело ничего общего с Понятием, с абсолютным Знанием, с эпистемой, или истиной, с Человеком, наконец, в той мере, в которой человек, будучи носителем Понятия, являет собой наличное бытие Знания во временном Мире. Впрочем, это временное существование Понятия в Мире необъяснимо с точки зрения Парменида. Для него временное существование Человека необъяснимо точно так же, как и для Спинозы, для которого Понятие и Вечность также — одно и то же.

Начиная с Платона, Знание уже не мыслится без Человека. Истинное знание, т. е. Понятие, отныне становится отношением. Значит, абсолютное Знание обязательно заключает в себе два элемента, один из которых можно назвать «Человеком». Но Понятие вечно и соотносится с Вечностью, которая — вне Времени. Вечное — это, конечно, не Вечность. Вечное Понятие отличается от Вечности, оно, так сказать, ближе ко Времени, чем Понятие Парменида — Спинозы. Не будучи Вечностью, оно все же отсылает к Вечности, и у Вечности, с которой оно соотнесено, нет ничего общего со Временем.

Только благодаря Аристотелю проникает Время в абсолютное Знание. Вечность, с которой соотносится Понятие (вечное), теперь располагается во Времени. Но Время входит в абсолютное Знание лишь в той мере, в которой само оно — вечное Время («вечное возвращение»).

Кант первым порвал с этими языческими представлениями и учел в самой метафизике до-философскую иудео- христианскую антропологию Библии и Посланий к Римлянам, антропологию исторического Человека, наделенного бессмертной «душой». Для Канта Понятие, по-прежнему оставаясь вечным, соотносится со Временем, взятым как Время.

Остается поэтому только одна возможность двигаться дальше по пути сближения Понятия со Временем. Чтобы двигаться дальше и избежать трудностей, с которыми столкнулись предшественники, нужно отождествить Понятие и Время. Это то, что делает Гегель. И в этом и состоит его великое открытие, делающее его великим философом, философом масштаба Платона, Аристотеля и Канта.

Гегель первым отождествил Понятие и Время. И любопытно, что он сам говорит об этом напрямик, тогда как у других философов мы напрасно будем искать эксплицитные формулировки собственной позиции, вроде тех, которые я использовал в моей схеме. Гегель говорил об этом уже в Предисловии к «Феноменологии духа», где находим парадоксальное, уже приведенное мною высказывание: «Was die Zeit betrifft… so ist sie der daseiende Begriff selbst»; «Что касается Времени, то это само наличное[216] Понятие». И он дословно повторяет его в главе VIII.

Этой фразой отмечен чрезвычайно важный рубеж в истории философии. Оставляя в стороне Парменида — Спинозу, можно сказать, что эта история делится на два больших периода: от Платона до Канта и того, который начат Гегелем. И я уже сказал (разумеется, не имея возможности доказать это), что философы, не отождествляющие Понятие и Время, не могут осознать, что такое История, т. е. та жизнь человека, которой живет — как ему кажется — каждый из нас, свободный и исторический индивид.

Реформа Гегеля имела, стало быть, главной целью осознание факта Истории. В своем феноменологическом аспекте философия (или точнее, «Наука») Гегеля описывает существование Человека, осознающего себя живущим в Мире, в котором ему известно о том, что он — свободный и исторический индивид. В своей метафизической плоскости эта философия говорит нам о том, каким должен быть Мир, в котором Человек может осознавать себя таковым. Наконец, в плане онтологическом речь идет о том, чтобы посмотреть, каким должно быть само Бытие, чтобы мочь существовать в качестве такого Мира. И Гегель отвечает, что это возможно, только если реальное Понятие (т. е. Бытие, само себе раскрывшееся посредством наличной /эмпирически существующей/ Речи) есть Время.

Вся философия, или «Наука», Гегеля может, следовательно, быть сведена к одной уже приведенной фразе: «Время есть само понятие, которое налично есть», т. е. понятие, существующее в реальном Пространстве, или Мире.

Но разумеется, прочитав эту фразу, не узнаешь, что такое гегелевская философия; как не узнаешь, к примеру, что такое философия Канта, прочитав, что у него вечное Понятие соотносится со Временем. Нужно развернуть эти свернутые формулировки. Но полностью развернуть краткую формулу — это значит восстановить рассматриваемую философию в целом (исходя из предположения, что ее автор сам чего-то не напутал при экспликации своих сжатых формул).

Конечно, мы не можем здесь браться за реконструкцию целого гегелевской философии на основе отождествления налично-сущего Понятия со Временем. Придется ограничиться несколькими замечаниями вполне общего характера, как я это уже делал, говоря о других взглядах на соотношение Понятия и Времени.

Философия Гегеля нацелена на осознание факта Истории. Из этого можно заключить, что Время, которое он отождествляет с Понятием, есть Время историческое, Время, в котором развертывается человеческая история, или, скорее, Время, которое претворяется в действительность (не только как движение светил, например, но и) как всеобщая История[217].

В «Феноменологии духа» Гегель очень радикален. Действительно, он говорит здесь (в конце предпоследнего абзаца книги и в начале последнего, р. 563 /с. 433/), что Природа — это Пространство, тогда как Время есть История.[218] Иными словами, не бывает природного, космического Времени; Время есть только в той мере, в какой есть История, т. е. человеческое существование, т. е. существование говорящее. Человек, который в ходе Истории раскрывает Бытие своей Речью /Discours/, и есть «наличное Понятие» (der daseiende Begriff), и Время есть не что иное, как это Понятие. Без Человека Природа была бы Пространством, и только Пространством. Только Человек существует во Времени, и нет Времени вне Человека; стало быть, Человек и есть Время, и Время есть Человек, т. е. «Понятие, которое налично есть», в пространственном эмпирическом-существовании Природы (der Begriff, der da ist).

Однако в других сочинениях Гегель не столь радикален. В них он допускает существование космического Времени¹. Но делая это, Гегель приравнивает космическое Время ко Времени историческому².

Но сейчас нам это неважно. Если Гегель отождествляет оба Времени, если он допускает только одно Время, мы можем относить ко Времени историческому (которое одно нас здесь и интересует) все то, что он говорит о Времени вообще.

Любопытно, что решающий текст о Времени находится в «Философии Природы» в «Jenenser Realphilosophie»[219]. Этот текст был переведен и откомментирован г-ном М. Койре в статье, появившейся в результате чтения Курса, посвященного юношеским произведениям Гегеля. Статья важная, она стала источником и основой моей интерпретации «Феноменологии духа». Я ограничусь тем, что воспроизведу здесь в нескольких словах основные результаты работы, проделанной г-ном М. Койре.

Из упомянутого текста ясно видно, что Время, которое Гегель имеет в виду, это Время, которое для нас является Временем историческим (а не биологическим или космическим). Действительно, для этого времени характерен приоритет Будущего. Время, с которым имела дело до-гегелев- ская философия, шло от Прошлого через Настоящее к Будущему[220]. Время, о котором говорит Гегель, напротив, рождается в Будущем и, проходя через Прошлое, движется к Настоящему: Будущее — Прошлое — Настоящее (-^Будущее). Это и есть специфическая структура собственно человеческого, т. е. исторического, Времени.

В самом деле, возьмем феноменологическую (читай, антропологическую) проекцию этого метафизического анализа Времени[221].

Движение, порожденное Будущим, — это движение, которое рождается из Желания. Понятно, Желанием, специфически человеческим, т. е. Желанием творческим, т. е. таким Желанием, предмет которого — что-то такое, чего в реальном природном Мире нет и не было. Только тогда и можно сказать, что движение порождено Будущим: ибо Будущее — это как раз то, чего (еще) нет и чего (уже) не было. Но мы знаем, что абсолютно несуществующая сущность может быть предметом Желания только тогда, когда предметом Желания выступает другое Желание, взятое как Желание. Действительно, Желание — это налично-данное отсутствие /1а presence d'une absence! чего-то: я хочу пить из-за того, что во мне, так сказать, наличествует отсутствие воды. Ста- ^у ло быть, это, конечно, наличие /presence/ будущего в настоящем /dans le present/ — будущего акта питья. Хотеть пить — это хотеть чего-то, что есть, существует (вода): это значит действовать, исходя из настоящего. Но действовать, исходя из желания желания, это быть движимым тем, чего еще нет, т. е. будущим. Стало быть, действующее так сущее существует во Времени, где главенствует Будущее. И наоборот, Будущее может на самом деле главенствовать только тогда, когда в реальном (пространственном) Мире есть сущее, способное действовать таким образом.

Так вот, в главе IV «Феноменологии духа» Гегель показывает, что Желание, предметом которого оказывается другое Желание, необходимо есть Желание Признания; это оно, сталкивая Господина с Рабом, порождает Историю и движет ее (до тех пор, пока окончательно не упразднится в связи с Удовлетворением желания). Итак, становясь реальностью, Время, в котором главенствует Будущее, порождает Историю, которая продолжается до тех пор, пока продолжается это Время; а это Время длится ровно столько, сколько длится История, т. е. до тех пор, пока человек осуществляет действия, вызванные желанием общественного Признания.

Но если Желание — это налично-данное отсутствие, то — как таковое — оно не есть эмпирическая реальность: оно не существует положительным образом в природном, т. е. пространственном, Настоящем. Оно, напротив, — некая лакуна, «дыра» в Пространстве, пустота, ничто. (И как раз сквозь эту, так сказать, «дырку» просачивается чисто временное Будущее и располагается в пространственном Настоящем). Следовательно, Желание, предмет которого — Желание, имеет предметом ничто. И «воплотить» его — значит не воплотить ничего. Когда все устремления — исключительно в Будущем, почва уходит из под ног и на самом деле никак с места не сдвинуться. В то же время, утверждая или принимая реальное, которое существует в настоящем /1е reel present/ (читай, пространственная реальность), не желаешь ничего; нет устремления в Будущее, нет превосхожде- ния Настоящего и, значит, тем более нет движения. Стало быть, для того, чтобы мочь воплотиться, Желание должно быть желанием чего-то реального, иметь к нему отношение, но отношение это не может быть позитивным. Оно должно, следовательно, быть негативным. Желание, стало быть, это обязательно Желание отрицания чего-то налично реального или сущего в Настоящем. И реальность Желания есть производное от отрицания налично-данной реальности[222]. Но реальность, подвергнутая отрицанию, это реальность переставшая быть: это реально прошедшее /passe/ или реальное Прошлое /Passe/. Определенное Будущим Желание станет реальностью в Настоящем (т. е. удовлетворенным Желанием) только при том условии, что какая-то реальность подверглась отрицанию, т. е. стала Прошлым. Это тот способ, которым формируется (путем отрицания) Прошлое, исходя из Будущего, определяющего качество реального Настоящего. И только то Настоящее, которое было так детерминировано Будущим и Прошедшим, есть Настоящее человеческое, или историческое[223]. Обобщая, скажем: историческое движение начинается из Будущего, захватывает по пути Прошлое и претворяется в действительность в Настоящем или в качестве временного Настоящего /en tant que Present temporel/. Время, которое имеет в виду Гегель, это Время человеческое, или историческое: это Время осознанного, произвольного Действования, которое воплощает в настоящем некий Проект будущего, сложившийся на основе знания прошлого[224].

Речь, стало быть, идет об историческом Времени, и Гегель говорит, что это «Время есть само наличное /эмпирически существующее! Понятие». Забудем на время о термине «Понятие» /«Concept»/. Итак, Гегель говорит, что Время — это некий X, что-то, существующее налично. К этому утверждению можно прийти путем анализа гегелевского представления /notion/ о Времени (историческом). Время, в котором первенствует Будущее, существует лишь за счет отрицания., или уничтожения. Значит, чтобы было Время, нужно, чтобы было что-то еще кроме Времени. Этим чем-то другим будет прежде всего Пространство (остановка времени, в некотором смысле место остановки). Итак, нет Времени без Пространства; Время это что-то, существующее в Пространстве¹. Время это отрицание Пространства (разнообразия); но если оно все-таки что-то, а не ничто, так это потому, что оно есть отрицание Пространства. Но реально отрицать можно только то, что существует реально, т. е. оказывает сопротивление. Сопротивляющееся Пространство наполнено: это протяженная материя, реальное Пространство, т. е. природный Мир. Время, следовательно, должно существовать в Мире: это и впрямь что-то такое, что «ist da», как говорит Гегель, что-то наличное, что есть здесь в Пространстве, в Пространстве эмпирическом, т. е. чувственно-воспри- нимаемом, иначе в природном Мире. Время уничтожает этот Мир, с каждым мигом погружая его в ничто прошлого. Но Время и есть не что иное, как это самое ничтджение Мира; и если бы не было реального, подлежащего уничтожению Мира, Время было бы лишь чистым ничто: Времени бы не было. Время, которое есть — это, стало быть, и в самом деле нечто наличное, «существующее эмпирически», т. е. в реальном Пространстве, или в пространственном Мире.

Итак, мы убедились, что присутствие /presence/ в реальном Мире Времени (такого, в котором первенствует Будущее) называется Желанием (предмет которого — другое Желание) и что это Желание есть Желание специфически человеческое, коль скоро Действование, которое претворяет его в жизнь, — это само бытие Человека. Реальное присутствие Времени в Мире называется, стало быть, Человеком. Время есть Человек, и Человек есть Время.

В «Феноменологии духа» Гегель не говорит этого прямо, потому что он избегает слова «человек». Но в «Йенских лекциях» он выражается так: «Der Geist ist Zeit», «Дух — это Время». «Дух» же означает у Гегеля (и прежде всего в этом контексте) «человеческий Дух», или Человек, более определенно, коллективный Человек, т. е. Народ или Государство, и в конечном счете целокупный Человек или человечество в целостности его пространственно-временного существования, т. е. целое всеобщей Истории.

Итак, Время (разумеется, Время историческое, подчиненное ритму: Будущее — Прошедшее — Настоящее) есть Человек в своей целостной эмпирической, т. е. пространственной, реальности: Время есть История-Человека-в-Мире. И действительно, без Человека Времени бы в Мире не было; Природа без нашедшего в ней убежище Человека была бы одним только реальным Пространством.¹ Конечно, у животного тоже есть желания, которые отрицают реальное: оно ест и пьет так же, как и человек. Но желания животного естественны; они распространяются на то, что есть, и они детерминированы тем, что есть; отрицающее действование, совершаемое из-за этих желаний, не может, следовательно, быть сущностным отрицанием, оно не может изменить сущности того, что есть в его целостности, т. е. в его реальности, Бытия. Таким образом, естественные желания не изменяют Бытия в его целостности, т. е. в его реальности; сущности вещей они не затрагивают, Бытие остается тождественным себе самому, будучи, таким образом, не Временем, но Пространством. Конечно, животное трансформирует облик природного Мира, в котором живет. Но оно умирает и возвращает земле все взятое у нее. И поскольку его потомство в точности его повторяет, изменения, произведенные им в Мире, также повторяются. И в целом Природа остается такой, какая она есть[225]. Напротив, Человек существенно преобразует Мир своим отрицающим Действованием в процессе Борьбы и Труда, Действованием, порожденным //е-естественным человеческим Желанием, предмет которого — другое Желание, т. е. что-то такое, реально в природном Мире не существующее[226]. Только Человек созидает и разрушает по существу. Природная реальность лишь постольку включает Время, поскольку включает человеческую реальность. Но человек разрушает и созидает существенно, исходя из идеи, которая у него складывается относительно Будущего. И идея Будущего появляется в реальном настоящем в форме Желания, предмет которого — другое Желание, т. е. в форме Желания общественного Признания. Действование же, проистекающее из такого Желания, порождает Историю. Значит, Время имеется только там, где есть История.

Следовательно, фраза «die Zeit ist der daseiende Begriff selbst» означает, что Время — это Человек-в-Мире и его реальная История. Но Гегель говорит так: «Geist ist Zeit». То есть Человек есть Время. И мы только что видели, что это значит: Человек — это Желание, предмет которого — другое Желание, т. е. Желание Признания, т. е. отрицающее Действование, совершаемое с целью удовлетворения Желания Признания, т. е.

кровопролитная Борьба ради престижа, т. е. отношения Господина и Раба, т. е. Труд, т. е. историческое развитие, приводящее в конце концов ко всемирному и однородному Государству и абсолютному Знанию, которое раскрывает целостного Человека, ставшего реальностью внутри и посредством этого Государства. Короче, сказать, что человек есть Время, это сказать все то, что Гегель говорит о Человеке в «Феноменологии духа». И также сказать, что существующий Универсум и само Бытие должны быть такими, чтобы так понятый Человек был возможен и чтобы он мог осуществиться. Фраза, приравнивающая Дух ко Времени, подводит таким образом итог всей философии Гегеля, в точности так, как другие обобщающие формулы, перечисленные выше, подводили итог философии Платона, Аристотеля и т. д.

Но в этих обобщающих формулах речь шла о понятии. Вот и Гегель говорит не только: «Geist ist Zeit», но также: «die Zeit ist der Begriff der da ist».

Конечно, это — два разных способа сказать одно и то же. Если Человек есть Время и если Время есть «наличное Понятие», то можно сказать, что человек есть «наличное Понятие». И он действительно им является: будучи единственным в Мире говорящим существом, он есть воплощенный Логос (или Речь), Логос, ставший плотью и таким образом существующий как эмпирическая реальность в природном Мире. Человек — это Dasein der Begriff, и «наличное Понятие» — это Человек. Стало быть, сказать, что Время — «наличное Понятие», это все равно, что сказать, что Время — это Человек, при условии, что мы понимаем Человека так, как это делает Гегель в «Феноменологии духа». Значит, все, что говорит Гегель в «Феноменологии» о Человеке, сохраняет свое значение и для Времени. И наоборот, все то, что можно сказать о «появлении» (Erscheinung) или о «Ph'anomenologie» Времени (т. е. о Духе) в Мире, — Гегель говорит в «Феноменологии духа».

Итак, чтобы понять парадоксальное отождествление Времени и Понятия, надо изучить «Феноменологию духа» в целом. Нужно знать, с одной стороны, что Время, о котором идет речь, это Время человеческое, или историческое, т. е. Время, где главенствует Будущее: оно, проходя через Прошлое, детерминирует Настоящее. Вместе с тем нужно знать, как определяет Гегель Понятие[227].

Стало быть, мне остается коротко напомнить, что такое для Гегеля Понятие, Begriff.

В главе VII «Феноменологии духа» Гегель сказал, что всякое концептуальное понимание (Begreifen) равносильно убийству. Напомню, что он имел при этом в виду.

Пока Смысл (или Сущность, Понятие, Логос, Идея и т. д.) воплощен в чем-то, существующем эмпирически, этот Смысл, или Сущность, как и само это «что-то», — живут. Пока, к примеру, Смысл (или Сущность) «собака» воплощен в чувственно воспринимаемой реальности, этот Смысл (или Сущность) живет: это реальная собака, живая собака, которая бегает, ест и пьет. Но когда Смысл (Сущность) «собака» перемещается в слово «собака», т. е. становится абстрактным Понятием, отличным от чувственно воспринимаемой реальности, которую оно проявляет своим Смыслом, Смысл (Сущность) умирает; слово «собака» не бегает, не ест и не пьет; в нем Смысл (Сущность) прекращает жить, т. е. умирает. Вот почему концептуальное понимание эмпирической реальности равносильно убийству. Конечно, Гегель прекрасно знает, что, для того чтобы понять собаку с помощью Понятия собаки, т. е. назвать ее или определить, ее не нужно убивать, как и не нужно ждать, пока она умрет естественной смертью[228]. Единственно, говорит Гегель, если бы собака не была смертной, т. е. по существу конечной, или ограниченной в смысле срока своего существования, то от нее нельзя было бы отделить ее Понятия, т. е. переместить в не-живое слово Смысл (Сущность), воплощенный в реальной собаке, в слово (наделенное смыслом), т. е. в абстрактное Понятие, в Понятие, которое существует не только в собаке (которая его осуществляет), но и в человеке (который его мыслит), т. е. в чем-то другом, нежели та чувственная реальность, которую Понятие проявляет своим Смыслом. Понятие «собака» — это мое Понятие (собаки), Понятие, представляющее собой что-то другое, нежели живая собака, и относящееся к живой собаке как к внешней реальности, — это абстрактное Понятие возможно только в том случае, если собака по своей природе смертна. А именно, если собака умирает или уничтожается в каждый миг своего существования. Так вот, эта собака, которая уничтожается в каждый миг, это именно собака, длящаяся во Времени, каждый миг она перестает жить или существовать в Настоящем, чтобы уничтожиться в Прошлом или уничтожиться в качестве Прошлого¹. Если бы собака была вечной, если бы она существовала вне Времени или без Времени, Понятие «собака» никогда бы не отделилось от самой собаки. Наличное бытие (Dasein) Понятия «собака» было бы живой собакой, а не словом «собака», мыслимым или произносимым. Не было бы тогда в Мире Речи (Логоса); и поскольку эмпирически существующая Речь — это исключительно Человек (на самом деле говорящий), то не было бы в Мире и Человека. Понятие-слово отделяет от hie est /здесь/ некое чувственно воспринимаемое nunc /теперь/, но оно может от него отделиться только потому, что hie est nunc /здесь — это теперь/, т. е. потому что пространственное бытие темпорально, потому что оно уничтожается в Прошлом. И исчезающее в Прошлом реальное удерживается (в качестве не-реального) в Настоящем в виде Слова-Понятия. Универсум Речи (Мир Идей) — это застывшая радуга над водопадом, а низвергающийся водопад — временное реальное, переходящее в ничто Прошлого[229].

Разумеется, Реальное /1е Reel/ длится во Времени в качестве реального. Но длясь во Времени, оно оказывается воспоминанием о себе самом; каждый миг оно осуществляет свою Сущность, или Смысл, т. е. оно осуществляет в Настоящем то, что остается от него после ничтожения в Прошлое; и это что-то, что от него остается и чему оно возвращает реальность /re-realise/, — это его понятие. В тот миг, когда при- сутствующее-в-настоящем /1е Reel present/ Реальное погружается в прошлое, его Смысл (Сущность) отделяется от его реальности (Существования); и вот тут-то и появляется возможность удержать этот смысл вне реальности, переведя его в Слово. И это Слово проявляет Смысл Реального, реализующий в Настоящем собственное Прошлое, т. е. то самое Прошлое, которое «вечно» удерживается в Слове-Понятии. Короче, Понятие может налично существовать в Мире (это существование есть не что иное, как человеческое существование), только если Мир темпорален, только если в Мире налично Время. Почему и можно сказать, что Время есть на- лично-сущее Понятие[230].

Итак, в Мире нет никакого Понятия, пока нет эмпирически существующего Времени. Но мы видели, что эмпирическое существование Времени в Мире — это человеческое желание (т. е. Желание, которое распространяется на другое Желание как таковое). Следовательно, не существует никакого концептуального понимания без Желания. Но Желание осуществляется с помощью отрицающего Действия; и человеческое Желание — в Борье не на жизнь, а на смерть ради утверждения своего престижа. В этой Борьбе Господин выходит победителем над Рабом, и последний трудится на Господина. Именно Труд Раба осуществляет Желание Господина, принося ему удовлетворение. Следовательно, и Гегель прямо об этом говорит в главе IV: — нет никакого Понятия, если нет Труда; только лишь рабским Трудом порождаются Denken и Verstand, Мышление и Рассудок, т. е. концептуальное постижение Мира.

И теперь мы понимаем почему. Труд, и только Труд, преобразует Мир существенным образом, созидая действительно новые реальности. Если бы на земле жили только животные, Аристотель был бы прав: Понятие воплощалось бы в вечном животном «виде», вечно тождественном себе самому; но оно не могло бы существовать, как того желал Платон, вне Времени и Мира. И тогда было бы непонятно, каким образом Понятие все-таки может существовать вне «вида», как оно может существовать во временном Мире в форме слова. Было бы непонятно, как может существовать Человек, т. е. то самое сущее, которое, к примеру, не собака и тем не менее в котором Смысл (Сущность) «собака» существует не хуже, чем в собаке, потому что у него есть Слово- Понятие: «собака». Чтобы это было возможно, Бытие, раскрываемое Понятием, должно быть по существу временным, т. е. конечным, или имеющим начало и конец во Времени. Так вот, не природный объект и даже не животное или растение, а только лишь продукт человеческого Труда является временным по своей сути. Именно человеческий Труд овременяет природный пространственный Мир; следовательно, именно Труд порождает Понятие, которое существует в природном Мире, неизменно оставаясь чем-то отличным от этого Мира; стало быть, именно Труд рождает Человека в этом Мире, и именно Трудом чисто природный Мир преобразуется в искусственный Мир /tecknique/, населенный людьми, т. е. в Мир исторический.

И только Мир, преобразованный человеческим Трудом, раскрывается Понятием и в Понятии, которое эмпирически существует в Мире, не будучи этим Миром. Стало быть, Понятие есть Труд, а Труд есть Понятие. И если, как очень справедливо отмечает Маркс, Труд для Гегеля — это «das Wesen des Menschen», «сама сущность человека», /го можно также сказать, что для Гегеля сущность человека — это Понятие. Именно поэтому Гегель и говорит, что Время — это не только Begriff, но также и Geist. Ибо если Труд обременяет Пространство, то наличие Труда в Мире есть наличие в этом Мире Времени. Если же Человек — это Понятие и Понятие — это Труд, то и Человек, и Понятие суть также и Время.

Если все это так, то нужно сказать, что, во-первых, концептуальное постижение есть только там, где есть существенно временная, т. е. историческая, реальность, и, во-вторых, только историческое, или временное, существование может быть раскрыто Понятием. Или, другими словами, концептуальное постижение необходимо диалектичной

Так вот, если это так, и если Природа — это только лишь Пространство, но не Время, придется заключить, что не существует концептуального постижения Природы. Понимание, в точном смысле слова, есть только там, где есть Время; что означает, что истинно понять можно только Историю. Во всяком случае, только Историю можно и должно понять диалектически.

Это следовало бы сказать. Но Гегель этого не говорит. И в этом, я думаю, его основная ошибка.

Прежде всего, Гегель колеблется. С одной стороны, он говорит, что Природа — это одно только Пространство. А с другой стороны, он хорошо видит, что жизнь (биологическая) — феномен временной. Отсюда мысль о том, что Жизнь (Leben) — это явление Духа (Geist). Но Гегель также видит — и даже первым говорит об этом напрямую, — что подлинно человеческое существование возможно только посредством отрицания Жизни (как мы знаем, Риск жизнью в Борьбе чисто престижного характера является «человекооб- разующим»). Отсюда противопоставление Духа Жизни. Но если такая оппозиция существует, то Жизнь нельзя считать исторической; не существует, стало быть, биологической диалектики; и нет концептуального постижения Жизни.

Гегель же говорит, что такое постижение существует. Он придумывает (вслед за Шеллингом) диалектическую биологию и излагает ее в «Феноменологии духа» (глава V, А, а). Разумеется, он отрицает возможность концептуального, или диалектического, постижения не-живой реальности. Но это лишь приводит его к утверждению, что реальный Мир — это живое существо. Отсюда его абсурдная философия Природы, безумные обвинения в адрес Ньютона и собственная «магическая» физика, дискредитировавшая его Систему в XIX веке.

Но есть еще кое-что. Диалектически постигается лишь историческая реальность, т. е. реальность, созданная Трудом с прицелом на Проект. Утверждать, как это делает Гегель, что всякое понимание диалектично и что природный Мир постижим, значит утверждать, что этот Мир есть произведение Демиурга, Бога-творца, мыслимого по образу трудящегося Человека. И это то, что Гегель действительно говорит в «Логике», заявляя, что его «Логика» (т. е. его онтология) — это «мысль Бога до сотворения Мира». Получается, что Гегель постигает Мир, потому что Мир создан сообразно Понятию, которое есть у Гегеля. И мы в растерянности: гегелевский антропо-те- изм перестает быть метафорой; Гегель — действительно Бог, Бот-творец и Бог вечный. Но человек (если он не безумец) не может утверждать, что он создал Мир. Стало быть, если мышление, обнаруживающее себя в «Логике», является мышлением, сотворяющим Мир, то это, наверное, не мышление Гегеля. Это мысль Творца, другого, нежели Гегель, другого, чем Человек вообще; это мысль Бога. И «Логика», вопреки названию, это не просто логика; это, как и «Этика» Спинозы, — тео-ло- гия, т. е. логика, мышление или речь БогаК

Но оставим в покое природный Мир. Согласимся с тем, что Гегель шагнул далеко вперед в философии, отождествив Понятие и Время. Ибо сделав это, т. е. открыв диалектическое познание, он нашел способ учредить некие феноменологию, метафизику и онтологию Истории, т. е. Человека, как мы его понимаем сегодня и каков он есть на самом деле.

Посмотрим, какое же решающее следствие для Человека проистекает из этого открытия.

Понятие — это Время. Время в точном смысле слова, т. е. Время, в котором есть Будущее, тоже в точном смысле слова, т. е. Будущее, которое никогда не станет ни Настоящим, ни Прошлым. Человек — это наличное бытие Понятия в Мире. Стало быть, это наличное бытие в Мире такого Будущего, которое никогда не станет настоящим /present/. Так вот, это Будущее для Человека — это его смерть, такое его Будущее, которое никогда не станет его Настоящим, это знание, которое есть у Человека сейчас о своей будущей смерти. Следовательно, если Человек есть Понятие и если Понятие есть Время (т. е. если Человек — бытие по существу временное), то человек по существу смертен; и он — лишь потому Понятие, т. е. абсолютное Знание, или воплощенная Мудрость, что он это знает. Логос воплощается, становится Человеком лишь при том условии, что Человек этот хочет и может умереть.

И это нас приводит к пониманию того, почему принятая Гегелем «третья возможность» появляется так поздно в истории философии. Не согласиться с тем, что Понятие вечно, сказать, что оно есть Время, это отрицать бессмертие, или вечность, Человека (по крайней мере, как мышления, или собственно человеческого в человеке). Но как Человек соглашается на смерть только у последнего предела, только «при смерти»; так и философия лишь при последнем издыхании приняла «третью возможность»¹.

«Alles endliche ist dies, sich selbst aufzuheben» /«Все конечное таково, что оно само себя снимает»/, — говорит Гегель в «Энциклопедии». Именно конечное Бытие диалектически снимает само себя. Значит, если Понятие — это Время, т. е. если концептуальное постижение диалектично, то существование Понятия и, как следствие, раскрытого Понятием Бытия, — по существу конечно. Значит, и сама История должна быть по существу конечной; коллективный Человек (человечество) должен умереть в точности так, как умирает человеческий индивид; у всеобщей Истории должен быть конец, исключающий продолжение.

Мы знаем, что для Гегеля конец Истории отмечен явлением Науки в виде Книги, т. е. явлением в Мир Мудреца, или абсолютного Знания. Это абсолютное Знание, будучи последним моментом Времени, т. е. таким, у которого нет Будущего, уже не является более временным моментом. Если абсолютное Знание становится во Времени, или, лучше, в качестве Времени, или Истории, то ставшее Знание более не темпорально и не исторично: оно — вечное; или, если угодно, оно — Вечность, которая раскрыла себя себе самой; оно — Субстанция Парменида — Спинозы, раскрываемая Речью (а не Молчанием), именно потому, что она представляет собой результат исторического становления; оно — Вечность, рожденная Временем.

Все это Гегель объяснит в тексте второго этапа 2-го раздела 2-й части главы VIII.