При великом происшествии здешнего края, уничтожении Тимохинской станции, я послал к тебе, Любезнейшая Сестра, письмо чрез Кострому, куда ездил о. Игумен по делам своим. Теперь вместо того, чтоб получать письма два раза в неделю, получаю и отправляю однажды в Ярославль. Около 20-х чисел декабря со мною был самый сильный кризис: многие дни я пролежал не только неспособный что-нибудь делать, — даже не способный мыслить. С 25 д<екабря> стало мне полегче: на часок, на два в день делалось столько свободным, что могу почитать и пописать. Эта свобода увеличивается с каждым днем: чувствую радикальное исцеление от болезни, которая была скрытная, немая, внутренняя, потому — загадочная для врачей, неудобоприступна для лекарств. Брожение во всем теле, отделение мокрот продолжается; особенно из кистей ручных, которые болят и зябнут: и они были простужены, а концы пальцев поморожены, эти помороженные места совершенно обозначились — получили очень темный цвет. Присланные тобою перчатки пригожаются мне и в комнате! — принужден надевать их!

Теперь совершает сассапарель еще странное дело! Перерабатывает, впрочем, со значительною болию, мои зубы, — она переработала и все тело, самую кожу! Я весь другой! Заметил, — что боль есть непременный спутник действия сассапарели; непре{стр. 536}менно пред тем, как освободиться какой-нибудь части тела от засевшего в нем болезненного яду — эта часть тела разболится. Сассапарель — именно лекарство от хронических болезней. Не унывай! И тебе оно должно принести непременную пользу: самые язвы сердечные и завал должны уничтожиться; только при таких хронических болях лечение не может быть быстрым. Я начал пить декокт 5-го Сентября. В декабре последовал решительный кризис, продолжающийся поныне, — и ныне только вижу, что получаю решительное исцеление. — Бульон и мясная пища могут много заменить вино. Теперь я пью только по рюмочке в день лекарства — и нахожу это количество вполне достаточным.

Большее количество, прежде употребленное, предрасположило состав телесный к уменьшенному количеству, действующему вполне удовлетворительно.

При болезни стеклись к 25-му декабря и 1-му января необходимые занятия письменные: надо было написать поздравление Государю Императору, Государыне Императрице и прочим членам Высочайшей фамилии, также и некоторым лицам начальственным. Маленькая Жандр принята — Ангелом благости — Государынею Императрицею в Екатерининский Институт пансионеркою Ее Величества. Пишут мне: «ни почему бы не следовало принять; сделано единственно для того, чтобы вам сделать приятное». С сею же почтою отправляю письмо к Ее Величеству. Судьба так устроила, чтоб эти люди, раздаятели земных благ, полюбили человека хладного к земным благам, пламенеющего к благам вечным, благам души. А эти Люди… я их знаю двадцать семь лет; эти Люди с Ангельскими сердцами. Но эти сердца невинны, как были невинны сердца первосозданных: они так добры, что не «мыслят зла», как выражается Апостол о святой любви. Их осуждают! — Заклеить рот надо таким безумным и дерзким осудителям. Нет совершенства на земле, а они осуждают и совершеннейшее. Рай — небезопасное место для таких сердец; оттуда может их извлечь диавол, притворяющийся добреньким… А дворец!.. опаснее рая!.. И какие физиономии его осаждают. Я видел их лица!..

Утешительны виды Бабаевского монастыря! — Зима покрыта льдом и снегом — как мертвец покрытый покровом из серебряного глазету; сельская повсюду простота и обычаи Руси, в которых что-то священное!

{стр. 537}

Димитрию Тихоновичу — мой всеусерднейший поклон! — Желаю тебе милости Божией и в времени и в вечности. Благословение Божие да почивает над тобой и над всем твоим домом!

Тебе преданнейший друг и брат

Арх<имандрит> Игнатий

16 января 1848 г.