История 20-летнего наставничества святителем Игнатием поэтессы и духовной писательницы Елизаветы Никитичны Шаховой (1822–1899) является примером его особой пастырской заботы о людях, наделенных Богом даром слова. В 1847 г., во время своего настоятельского служения в Сергиевой пустыни, архимандрит Игнатий посетил Бородинский монастырь, где особое внимание обратил на литературно одаренную 25-летнюю послушницу Елизавету. Он не только поддержал стихотворные опыты послушницы, но и взял ее под свое духовное руководство. Встреча с будущим святителем коренным образом изменила жизнь Е. Шаховой. Пятнадцать лет он вел свое духовное чадо к мантийному постригу, поддерживая ее в духовной брани и в художественном творчестве. За несколько лет до перехода Святителя в вечность Елизавета была пострижена в мантию с именем Мария. До конца своей жизни, трудясь в учебных учреждениях и в церковной общине, публикуя свои художественные произведения и статьи, она осталась верной заветам своего наставника.

В 1911 г. внучатый племянник Е. Шаховой, Н. Н. Шахов, впервые собрал ее поэтические опыты и опубликовал «Собрание сочинений в стихах Елизаветы Шаховой» [136]. Он же передал в 1914 г. в Пушкинский Дом рукописи и издания произведений Е. Шаховой, оставшиеся ему в наследство. Под руководством главного хранителя Рукописного отдела Б. Л. Модзалевского, Н. Н. Шахов разыскал архив матери Марии в Старо-Ладожском женском {стр. 258} монастыре, где она окончила свой жизненный путь. В 1915 г. Н. Н. Шахов и эти, найденные им материалы передал на хранение в Пушкинский Дом: вместе с прежним поступлением они и составили фонд Е. Н. Шаховой [137].

Елизавета Шахова родилась в обедневшей семье старинного дворянского рода, жившей благочестиво и замкнуто. Елизавета, не отличавшаяся крепким здоровьем, получила домашнее образование под руководством матери и старшей сестры. С детства начала писать стихи. Когда девочке исполнилось 12 лет, умер отец, и семья оказалась в стесненных обстоятельствах. Вскоре Е. Шахова прославилась необычно ранним выступлением на литературном поприще. В 1837 г. была издана первая книжка ее стихотворений [138], тогда девушке едва исполнилось 15 лет. Творчество молодого дарования поддержала Российская Академия, наградив автора денежной премией.

Через год Е. Шахова представила второй сборник — «Стихотворения» [139], который также получил высокую оценку академического собрания. «…Не многие из новейших писательниц, — отмечалось в информационном разделе «Трудов» Российской Академии, — отличаются тою легкостью и свободностию стиля, ясностию мыслей, чистотою чувств, какими исполнены ее (Е. Шаховой. —Е. А.) стихотворения, ознаменованные высокою христианскою преданностью воле Провидения в перенесении бедствий. Находясь в бедности и чувствуя расстройство здоровья в самых цветущих летах, девица Шахова остается опорою и утешением матери, лишенной зрения» [140]. Российская Академия напечатала сборник в количестве 800 экземпляров и весь тираж «предоставила в пользу автора». Император Николай I, после преподнесения ему сборника, подарил юной поэтессе «бриллиантовые фермуар и серьги». В 1842 г. вышел третий сборник стихотворений Е. Шаховой «Повести в стихах» [141].

С момента появления в печати первого стихотворения — «Видение девушки», опубликованного в «Библиотеке для чтения» [142], о юной поэтессе громко заговорили литературные журналы и {стр. 259} газеты. Стихи Е. Шаховой стали появляться на страницах «Библиотеки для чтения», «Сына отечества», «Москвитянина», «Современника», «Литературной газеты», «Одесского альманаха», литературных прибавлений к «Журналу министерства народного просвещения» и «Русскому инвалиду» [143]. Ни один сборник стихотворений Е. Шаховой не остался вне внимания критиков, принадлежавших к разным эстетическим направлениям, все единодушно давали высокую оценку ее стихотворениям и прочили ей большое будущее.

Так, Н. Полевой [144], в рецензии на сборник 1842 г., называет автора «любимицей муз, уже известной читателям своими прежними стихотворениями», музу ее называя «задумчивой», восклицает: «Голос чувства всегда найдет отголосок в чувстве других и прием, каким встречаемы были доныне прежние создания г-жи Шаховой. Можно поручиться за успех и новых повестей ее» [145]. П. А. Плетнев, взявший на себя после смерти А. С. Пушкина издание «Современника» [146], пишет о Е. Шаховой, как о «явлении чрезвычайно любопытном», «увлекающем душу надеждами» [147]. Рецензенты отмечали «безыскусственную простоту» ее стихотворений, в которых «много неподдельного чувства, особенно там… где мы видим в ней женщину, дочь, сестру», особо обращали внимание на «самостоятельный, свободный и сильный стих» [148].

С Елизаветой Шаховой познакомились тогда ректор и несколько профессоров Санкт-Петербургского университета, известные литераторы, среди которых был В. А. Жуковский, по{стр. 260}даривший ей собрание своих сочинений. Большое участие в судьбе поэтессы принял П. А. Плетнев, хорошо известный своим наставничеством и покровительством начинающим литераторам: кроме того, что в пору своего редакторства в «Современнике» он регулярно помещал стихотворения Е. Шаховой в журнале, познакомил ее с А. И. Ишимовой [149], Я. К. Гротом [150] и др.

Специально для знакомства с одаренной девушкой к Шаховым в 1837 г. приезжал молодой И. С. Тургенев, приходившийся им дальним родственником. В своих поздних воспоминаниях о единственной ее встрече с И. С. Тургеневым, Е. Шахова передает недоброжелательное отношение к нему матери, тяготившейся преувеличенно шумным успехом поэтических опытов своей младшей дочери. Когда Тургенев коснулся вопроса о дальнейшей судьбе девушки, разговор между ним и матерью «угрожал перейти в настоящие прения». Будущий великий писатель видел Елизавету поэтом, «Госпожа Шахова возразила, что она не столько дорожит способностью дочери к литературе, сколько ее религиозными убеждениями, которые она может растерять в погоне за славою поэта». Внимательно посмотрев на автора стихов, Тургенев ушел, «поняв, что она или лишена всякой возможности победить предубеждения матери, или сама душевно разделяет их» [151].

Есть все основания предполагать, что отъезд матери с дочерьми в Москву к родственникам в разгар интереса петербургского {стр. 261} общества к Елизавете совпадал с настроениями самой поэтессы. Возможность для нее иного жизненного пути, нежели путь поэта, допускал П. А. Плетнев. Близко узнав семейство Шаховых, он видел, что рано проявившийся литературный дар девушки сочетался со столь же ранней внутренней сосредоточенностью (в «Автобиографии» она писала, что «с 9 до 12 лет», т. е. до смерти отца, «была настоящей помощницей по кабинетным его занятиям»). В рецензии 1840 г. П. А. Плетнев замечал: «…Если успехи девицы Шаховой, столь заметные и равномерные, не будут остановлены каким-нибудь обстоятельством, она некогда, в зрелом возрасте своем, должна явиться поэтом со всеми совершенствами художника; а таких поэтов, как у нас, так и во всех литературах, было очень немного» [152]. Таким «обстоятельством» стал неожиданный с точки зрения мирского сознания уход Елизаветы в 1845 г. (в возрасте 23 лет) послушницей в Спасо-Бородинский монастырь [153].

Столь резкая перемена жизни в молодом возрасте порождала много неподтвержденных реальными фактами «догадок», как современников, так и литературоведов нашего времени о причинах ухода из мира подающей надежды поэтессы. Одна из таких «версий» связана с именем святителя Игнатия, в это время еще незнакомого с Шаховыми. Так, в предисловии к публикации нескольких стихотворений Е. Шаховой в «Журнале Московской Патриархии» за 1995 г. можно прочесть: «…она (Е. Шахова. —Е. А.) вдруг оставила родной дом и стала послушницей в Спасо-Бородинском монастыре… Сделано это было не своевольно, а по благословению бывшего тогда архимандритом Сергиевой пустыни под Петербургом святителя Игнатия Брянчанинова, который, вероятно, был ее духовным отцом. На несколько лет ей запрещено было писание стихов, и она пребывала в разных послушаниях, возрастая духовно. Потом запрет был снят, и тут явилось в ее творчестве нечто совершенно новое — молитвенные, монашеские стихи и поэмы, прозаические жизнеописания подвижниц благочестия» [154]. {стр. 262} Между тем до ухода в послушницы Е. Шахова уже больше года не публиковала своих стихов. За два года (1843–1844) после выхода в свет третьего сборника «Повести в стихах», ею было опубликовано всего пять стихотворений [155]. Затем журнальные публикации прекратились. Бытовавшее представление о несовместимости поэтического творчества с пребыванием в монастыре, подсказывало современникам объяснение молчания поэтессы, как ее уход из литературы. Вероятнее всего, эти и многие другие сомнения и искушения испытывала и сама молодая послушница.

Встреча Елизаветы с архимандритом Игнатием во время посещения им Спасо-Бородинского монастыря в конце июля 1847 г. стала определяющим событием в ее жизни. Тогда настоятель Сергиевой пустыни заехал в обитель игумении Марии (Тучковой) на Бородинском поле, направляясь для лечения в Николо-Бабаевский монастырь [156]. О своем посещении Бородинского монастыря архимандрит Игнатий писал наместнику Сергиевой пустыни иеромонаху Игнатию (Васильеву): «В двух обителях на пути моем принят я был как родной: в Угрешской и Бородинской. <…> Бородинская Г-жа Игумения приняла очень радушно. Первый день занимался беседою с одною ею. <…> На другой день некоторые из <сестер> познакомились со мною. А когда я уезжал, то некоторые из них, провожая, со слезами говорили: мы с Вами точно с родным Отцом, как будто век знали. И я с ними породнился — есть такие прекрасные души, многие с хорошим светским образованием. <…> Какие есть на свете души! И как чудно Слово Божие! Недаром один святой Отец говорит, что сеятель сеет сряду, а не известно, которое зерно взойдет и который участок земли даст обильнейший урожай» [157].

Позже Е. Шахова, уже будучи монахиней, подробно и благоговейно описала приезд архимандрита, не называя его имени, в {стр. 263} жизнеописании настоятельницы монастыря игумении Марии, которая, получив согласие почетного гостя, «предупредила сестер, что у них будет такой посетитель, которого она принимает за посланника Божия, могущего сказать им истинно старческое слово о спасении» [158]. Беседа архимандрита с сестрами во второй день «продлилась далеко после захождения солнца, и только сумрак и свежесть приближавшейся ночи заставили распустить собрание. Но неутомимая игумения Мария еще не насытилась брашна духовного, вошедши в покои, и удержав при себе нескольких сестер, из более ревнительных и, подобно ей, жаждавших слова Божия из живых уст святого человека, продлила беседу до 11-го часа ночи» [159].

Несомненно, среди этих «жаждавших слова Божия» была послушница Елизавета. В «Автобиографии» она характеризует свое состояние этого времени как «искушение унынием до отчаяния в Бытии Божии». О впечатлении же, которое на нее произвела встреча с архимандритом Игнатием, пишет там же: «Я воскресла духом от вдохновенной беседы этого великого аскета священноинока и была им принята под руководство. Это был глубокий аскет и вместе опытный наставник внутреннего делания».

Насколько серьезно архимандрит Игнатий отнесся к исполнению своего пастырского долга свидетельствует тот факт, что сразу по приезде на место лечения он в одном из первых писем в Сергиеву пустынь просит наместника переслать в Бородинский монастырь 3 экземпляра только что изданного своего очерка о Валаамском монастыре [160]: «один Г-же Игумении, другой — двум ее келейницам <…>, третий Елизавете Шаховой» [161]. Архимандрит Игнатий спешит подарить ей свое первое печатное сочинение, вызванное к жизни, по его собственным словам, «поэтическим вдохновением» [162], и тем самым поддержать художественные опыты Шаховой. В последующих письмах к наместнику он не раз справляется о выполнении своей просьбы.

Посещение Бородинского монастыря произвело на архимандрита Игнатия сильное впечатление, под влиянием которого он написал, хотя и небольшое по объему, но глубоко-эмоциональное стихотворение в прозе — «Воспоминание о Бородинском монас{стр. 264}тыре». Уже через месяц после приезда на место лечения он пересылает текст «Воспоминания…» в Петербург для публикации в «Библиотеке для чтения» [163], а в конце 1847 г. передает в Бородинский монастырь изданную «брошюрку» [164].

На создание этого произведения архимандрита Игнатия вдохновили не только сердечный прием и общение с сестрами, но и стихотворение Е. Шаховой «Поле-море», написанное ею в 1846 г. на Бородинском поле. Стихотворение начиналось словами:

В «Воспоминании о Бородинском монастыре» архимандрит Игнатий, как бы обращаясь к Елизавете, продолжает неоконченный с ней разговор: «Поэт! Ты прав; твой глаз постиг характер этого поля: ты нарек его "поле-море". Прочитав название новое, я не понял его, но когда пришлось мне взглянуть с высоты на Бородинское поле, — я тотчас увидел, что это поле — море. Оно обширно, как море; оно — всё в переливающихся, отлогих холмах, как в волнах. Были на нем и другие волны: несметные полки воинов. Утекли эти волны; утекли десятки годов после битвы знаменитой; стоит уединенно на поле смиренная обитель инокинь, как пристань на море» [166]. Какой поддержкой должна была стать эта «брошюрка» для инокини!

После знакомства будущий Святитель прежде всего наметил программу духовного образования Елизаветы. «Он преподал мне келейное правило, — пишет она в "Автобиографии" — предложил ознакомиться с учением древних святоотеческих творений и обещал доставлять мне книги по его выбору, необходимые для первоначального и последовательного чтения и условился о переписке с ним, вполне искренней и свободной».

{стр. 265}

Незадолго до возвращения архимандрита из Бабаевского монастыря, в январе 1848 г., Е. Шахова едет в Сергиеву пустынь с сопроводительным настоятельским письмом к наместнику: «Рекомендую тебе подательницу письма сего Елизавету Никитичну Шахову. Приласкай и утешь ее: мне этот человек понравился. И сохрани же ее от взоров сулемы и всякого мышьяка. А то узнают, что моя знакомая, и постараются повредить ей. Она — писательница. Нрава открытого и с умком. Арх. Игнатий» [167].

Приезд Е. Шаховой в Петербург возможно был связан с подготовкой к изданию нового, четвертого, ее сборника стихотворений. Сколько времени Елизавета пробыла в Сергиевой пустыни, мы не знаем, но, очевидно, не меньше месяца, так как в февральском письме к наместнику архимандрит Игнатий делает приписку: «В моем шкафе лежит на полке книга Пр<еосвященного> Иннокентия "Великий пост" [168], потрудись передать Шаховой. Нужна для соображения при предполагаемом стихотворении» [169]. Четвертый, и последний, сборник стихотворений Е. Шаховой — «Мирянка и отшельница» увидел свет в самом начале 1849 г. [170]

Основная часть вошедших в него стихотворений были написаны с 1839 по 1846 г. и только несколько произведений созданы в промежутке между 1847–1848 гг. Содержание сборника отличалось от предыдущих, на что обратила внимание критика, встретившая его появление гораздо более сдержанно. «О духовных стихотворениях г-жи Елизаветы Шаховой мы не будем распространяться. Содержание их слишком высоко, а выполнение большею частию далеко не соответствует содержанию», — писал рецензент, хотя и отметил «замечательное по силе и звучности» стихотворение «Исступление» [171], которое начиналось так:

{стр. 266}

Вероятно, не без оснований другой рецензент отмечал, что содержанием стихотворений сборника Е. Шаховой является «мир субъективный, сфера ее "я"» [173].

Сборник «Мирянка и отшельница» был последним в творчестве Елизаветы Шаховой. На это имелись как внешние, так и внутренние причины. Начиналось десятилетие, в котором публикация произведений на религиозные темы искусственно приостанавливалась. С 1851 г. перестают печатать в журналах сочинения архимандрита Игнатия. Только в 1862 г. Святитель возобновляет свои печатные выступления. Примерно в это же время, с 1860 г., на журнальных страницах вновь появляется имя Е. Шаховой. Разумеется, помимо внешней была и внутренняя причина 10-летнего молчания поэтессы: новое содержание ее жизни требовало освоения иных форм выражения. Святитель Игнатий неоднократно в своих сочинениях и письмах подчеркивал необходимость разделять творчество светское, то есть водимое мудрованием и духом мира, «постоянно ниспадающее в своечувственное,и святое духовное переделывающее в свое чувственное», от творчества истинного, в котором душа «находит удовлетворение, пищу», т. е. Слово Божие [174].

В «Автобиографии» Е. Шахова писала, что по возвращении в Сергиеву пустынь после лечения в 1848 г., архимандрит Игнатий вызвал ее из Бородинского монастыря и целый год она, живя на {стр. 267} монастырской даче вместе с матерью, под его наблюдением изучала творения святых Отцов и занималась Богословием. В это же время Шахова переводит с французского «Деяния семи Вселенских соборов» из книги «История Христианства» аббата Флери [175]. Объемный перевод этот сохранился в архиве Е. Шаховой [176].

После года обучения духовный наставник передает Елизавету на попечение другой своей ученицы, монахини Августы (Козминой) — старицы Старо-Ладожского монастыря; там Е. Шахова поселяется со своей матерью. Сведения о событиях дальнейшей ее жизни, прикровенной для нас, можно почерпнуть из ее «Автобиографии», писем близких ей людей и ее стихов. По словам самой Е. Шаховой, в Ладожском монастыре она 14 лет «занималась чтением и списыванием с древних рукописей Св. Отцов по церковному и русско-печатному шрифту».

К началу 1860-х годов в отношениях монахини Августы с начальством Старо-Ладожского монастыря возникли трения, перешедшие в трудно разрешимый конфликт. Вследствие этого Е. Шахова со своей наставницей, получив благословение святителя Игнатия, уходят из монастыря искать себе пристанище в другом месте. Некоторые сведения о перипетиях этого периода жизни Е. Шаховой можно почерпнуть из переписки святителя со своим учеником — игуменом Антонием (Бочковым), поэтом и писателем, полностью разделявшим взгляды Святителя на святоотеческое учение и на современное состояние общества [177]. Именно его попечению поручает святитель монахиню Августу и Е. Шахову, вступив на епископскую кафедру в Ставрополе и навсегда покинув Петербург.

Иеромонах Антоний с 1852 до 1859 г. был духовником Старо-Ладожского монастыря, но в эти годы он часто находился в отъезде. В 1859 г. его переводят настоятелем Введенского Островского монастыря в Новоладожском уезде, а в 1862 — настоятелем в заштатный Череменецкий Иоанно-Богословский монастырь. Вероятно, во время настоятельского служения игумена Антония и происходит сближение его с Е. Шаховой, горячо поддерживаемое святителем Игнатием. В письме к игумену Антонию от 18 апреля 1861 г. он писал: «Сердечно радуюсь, что труженицы Августа и Елизавета нашли в Вас единомудренного, сочувствующего им сподвижника. Бог да благословит Ваш духовный союз во сла{стр. 268}ву Святого Имени Своего и в пользу душ, жаждущих услышать слово Божие, и при руководстве Его спасти души свои от нравственной смерти, которая настигнет всех, лишенных истинной пищи — слова Божия» [178]. Через месяц Святитель вновь обращается к игумену с просьбой: «Не оставляйте Ладожских Стариц, находящих в любви Вашей отраду в сиротстве своем и отдающих Вам полную цену» [179]. В это время между игуменом Антонием и Е. Шаховой завязывается переписка, односторонне сохранившаяся в архиве Е. Шаховой [180].

Игумен Антоний принимал заинтересованное участие в устройстве дел монахини Августы и Елизаветы Шаховой, за что святитель Игнатий не раз благодарил его и передавал благодарности «стариц», как их иногда называли оба корреспондента в переписке. Скитания Е. Шаховой закончились в тверском Рождественском монастыре, где по ее словам, игумения Мария Игнатьева «совершенно успокоила у себя». Здесь в 1863 г. Елизавета Шахова приняла постриг в мантию [181]. «Спаси Вас Господи, — писал Святитель игумену Антонию 21 февраля 1864 г. — за любовь и внимание, которое Вы оказываете монахине Марии Шаховой. И на ней можно видеть, как направление по учению святых Отцов в наше время нетерпимо. Не терпят его от того, что чужды ему, не знают его, не изучали его, нисколько не занялись им. Говорят, что ныне в книжных лавках обеих столиц вовсе прекратился расход на духовные книги или он так мал, что можно признать его прекратившимся. Всему, что сказано в Писании, подобает быть» [182].

Продолжавшаяся оживленная переписка учеников святителя Игнатия — игумена Антония и матери Марии — двух монахов-писателей, помимо вопросов духовного характера касалась литературных тем. В 1860 г. Е. Шахова начинает печататься: в журнале «Странник» она публикует жизнеописание схиигумении Старо-Ладожского Успенского монастыря Евпраксии [183], а в 1862 г. вновь выступает как поэт со стихотворными переложениями песнопений Пасхальной утрени [184]. {стр. 269} Вероятно, в конце июля или начале августа 1864 г. игумен Антоний и мать Мария вместе посещают святителя в Бабаевском монастыре, где он находился уже на покое. Судя по письму Преосвященного, посланного игумену Антонию сразу после отъезда последнего, основной темой общих разговоров были стихи игумена Антония, с которыми, скорее всего, по инициативе матери Марии впервые познакомился Святитель. «Искренне благодарю Вас за посещение меня, грешного: этим посещением доставлено мне сердечное утешение. Особенно признателен Вам за то, что Вы захотели познакомить меня со стихотворениями Вашими, с Вашим прекрасным талантом, которому даю всю справедливую цену. Мать Мария, по отъезде Вашем, еще прочитала мне некоторые сочинения Ваши» [185].

Встреча с учениками, наделенными поэтическим даром, вдохновляет Святителя, и свое письмо он украшает богословским рассуждением о Слове, где в частности пишет: «Все дары Бога человеку достойны уважения. Дар слова несомненно принадлежит к величайшим дарам. Им уподобляется человек Богу, имеющему Свое Слово. Слово человеческое, подобно Слову Божию, постоянно пребывает при отце своем и в отце своем — уме, будучи с ним едино и вместе отделяясь от него неотдельно… Божественная цель слова в писателях, во всех учителях, а паче в пастырях — наставление и спасение человеков: какой же страшный ответ дадут те, которые обратили средство назидания и спасения в средство развращения и погубления!» [186] Святитель, обращается к игумену с призывом, «подвергнуть собственной строгой критике свои сочинения» и, «при свете совести, просвещенной молитвою покаяния», извергнуть беспощадно из них все, «что принадлежит к духу мира, что чуждо духу Христову». «Судя себя и рассматривая себя, Вы увидите, — продолжает он, — что каждое слово, сказанное и написанное в духе мира сего, кладет на душу печать свою, которою запечатлевается усвоение души Миродержцу» [187].

Напутствие святителя Игнатия игумену Антонию в его литературном труде в полной мере было воспринято и матерью Марией. Хотя после принятия монашества и до конца 1860-х годов она опубликует только жизнеописание игумении Марии Тучковой [188], но будет продолжать писать и стихи. Параллельно пе{стр. 270}реписке матери Марии с игуменом Антонием возникает их стихотворная «переписка» 1865–1869 годов, объединенная матерью Марией в цикл «Поэтический телеграф». Так ее стихотворный ответ, написанный на стихотворение игумена «Пастух-бандурист», к которому мать Мария приложила свой сборник первого издания и рукописи стихов, начинался словами:

Именно в эти годы поэзия матери Марии достигает того равновесия формы и содержания, которого ждал от поэтического слова святитель Игнатий.

В одном из посланий игумен Антоний предложил матери Марии воспеть «истинный идеал» — их учителя. В ответном послании мать Мария говорит о том, что недостойна «воспеть великого отца» и предлагает это сделать самому игумену:

Но, вероятно, все-таки мать Мария решается и пишет стихотворение о Святителе, посвящая его времени настоятельства архимандрита Игнатия в Сергиевой пустыни:

{стр. 271}

{стр. 272}

Тяжелой утратой для обоих учеников Святителя стала его кончина 30 апреля 1867 г. Игумен Антоний получил сообщение об этом от матери Марии 1 мая в день памяти Святого пророка Иеремии. В ответном письме игумен Антоний с поэтической метафоричностью находит общие черты в жертвенной жизни пророка и своего учителя:

«Горестное известие Ваше я сегодня получил и благодарю за дружеское Ваше внимание. Я отслужил уже соборную панихиду по незабвенном нашем Отце и Учителе, Высокопреосвященнейшем Игнатии. <…>

Новопреставленный, Новый Иеремия, плакал всю жизнь о бедственных временах наших, о потемнении камыков святыни, о монашестве прилепленном к оставленному миру. Девственный и чистый, он из смирения обвязывался как чресленником (Иеремии, Гл. 13) нашими грехами и многих извел из пропастей из глубины погибели… <…>

Преподобная Матерь Мария поклонитесь за меня неоднократно стопам почившего.

м<ногогрешный> И<гумен> А<нтоний>» [192].

Матери Марии предстояло пережить уход еще двух своих наставников и старших товарищей — монахини Августы и игумена Антония. Предчувствуя приближение расставания с ними мать Мария писала в стихотворении «Семячко»:

{стр. 273}

С 1863 по 1871 г. монахиня Мария занималась педагогической деятельностью, о чем подробно пишет в «Автобиографии». В 1873 г. из-за ухудшившегося состояния здоровья она вынуждена уйти на покой. Духовная писательница возвращается в Старо-Ладожский Успенский монастырь и остается в нем до последних дней своей земной жизни. Здесь она, как напишет позже в «Автобиографии», «свободнее стала заниматься духовною литературой». В 1877 г. мать Мария издает поэму в драматической форме на библейский сюжет — «Юдифь». Идея создания произведения в стиле плачей библейских пророков обсуждалась ею еще в переписке с игуменом Антонием.

В 1877–1778 гг. в журнале «Вестник народной помощи» вновь появляются ее стихи и публицистические статьи. Особенно активно мать Мария участвует в журнальной жизни в 1880-е годы. Вплоть до 1890 г. ее публицистические статьи, беседы на духовные темы, жития святых, повести, стихи публикуют журналы «Мирской вестник», «Благовест», «Чтение для солдат», газеты «Варшавский дневник», «Новороссийский телеграф», а также издаются отдельными брошюрами.

До конца жизни писательница выступала в печати как под мирским именем — «Елизавета Шахова», прочно закрепившимся за ее стихотворными сочинениями, так и под монашеским — «монахиня Мария», которым подписывала преимущественно публикации на духовные темы. Немало публикации матери Марии выходило в свет под криптонимами и псевдонимами. В 1896 г. монахиня Мария приняла схимнический постриг со своим первым именем Елизавета. Скончалась схимница 5 июля 1899 г. и была погребена в Старо-Ладожском успенском монастыре.

Творчество Елизаветы Никитичны Шаховой, монахини Марии, почти неизвестно современному читателю. Лишь некото{стр. 274}рые стихотворения можно встретить в антологиях, например, «Царица муз: Русские поэтессы ХІХ — начала XX вв.» (М., 1989) или единичных журнальных публикациях; так, несколько ее стихотворений опубликованы в «Журнале Московской патриархии» (1995, № 12).

* * *

Имеется немало косвенных свидетельств тому, что между святителем Игнатием и Елизаветой Шаховой существовала многолетняя переписка В «Автобиографии» поэтесса писала о том, что сразу после их знакомства в Бородинском монастыре, Архимандрит «условился о переписке с ним, вполне искренней и свободной». В письмах 1847–1848 гг. к наместнику Сергиевой пустыни он упоминает о своих посланиях в Бородинский монастырь, а о продолжении переписки в последующие годы говорит, например, получение Е. Н. Шаховой и монахиней Августой «письменного» благословения архимандрита. В переписке с игуменом Антонием Бочковым 1860–1867 гг. святитель Игнатий неоднократно ссылается на параллельную переписку с Елизаветой Шаховой, которая в эти годы становится мантийной монахиней Марией.

Тем не менее, среди опубликованных писем Святителя к мирянам и монашествующим с указанием адресата, посланий к поэтессе мы не находим, равно как и ее ответов. Но с большой степенью вероятности можно говорить о том, что одно из писем Святителя, без адресата и даты, было адресовано Е. Шаховой.

Впервые письмо это напечатано в фундаментальном биографическом исследовании Л. А. Соколова «Епископ Игнатий Брянчанинов: Его жизнь, личность и морально-аскетические воззрения» [194], в комплексе писем Святителя к переводчице и духовной писательнице С. И. Снессоревой под № 58, где оно неизменно помещалось при всех последующих переизданиях эпистолярного наследия святителя. Автограф письма нам неизвестен, поэтому в настоящем издании текст его воспроизводится по первой публикации.

Благодарю Вас за прекрасные стихи[195]: не говоря уже о наружной отделке, которая до мелочности изящна, в них много силы и{стр. 275}много логики, — того и другого больше, нежели в стихах Майкова[196]. Мне понравились два стихотворения воспитанника дворянского полка Василия Пето[197]: «Молитва» и «Песня», напечатанные в «Инвалиде»[198]. Видно дитя, виден подражатель Лермонтова, но виден вместе и истинный талант, видна необыкновенная глубина чувств, … какой… какой…[199]нет ни в ком из современных поэтов. — Если вы так добры, что принимаете на себя взять заказанную для меня аптечку, то исполните это. Возьмите к ней руководство, если имеется какое особенное.

А<рхимандрит> И<гнатий>.

Во всех переизданиях писем Святителя публикуемое письмо помещалось между его письмами к С. И. Снессоревой от 9 мая 1846 г. и 29 октября 1847 г. При отсутствии датировки оно воспринималось читателями написанным во временном отрезке, ограниченном этими датами. Между тем указание архимандрита Игнатия на публикацию стихотворений в газете «Русский инвалид» за 19 марта 1854 г. дает возможность датировать публикуемое письмо с точностью до нескольких дней после выхода номера газеты, то есть последней декадой марта 1854 г.

Ссылки на периодические издания, которые регулярно просматривал архимандрит Игнатий, нередки в его письмах. Как правило, он делился своими впечатлениями о только что прочитанных материалах в свежем издании, если же писал о «старых» публикациях, то обычно указывал номер издания. «Русский Инвалид» была одной из читаемых архимандритом Игнатием га{стр. 276}зет, а в 1854 г., во время военных действий на фронтах Крымской войны, повышенный интерес к ней был вполне закономерен.

Именно началу войны посвящены стихотворения «Молитва за Царя» и «Русская песня» кадета Дворянского полка Василия Александровича Потто, в которых со всей горячностью молодости звучала безграничная вера в непобедимость православного воинства. Одно из стихотворений заканчивалось словами:

Высокий патриотический пафос стихотворений обратил на них внимание общества: стихотворения были перепечатаны в нескольких изданиях, а так же изданы отдельной брошюрой [200], сам же автор пожалован Высочайшим царским подарком — золотыми часами с цепью [201]. Удивляет проницательность будущего Святителя, по первым произведениям увидевшего «истинный талант» и «глубину чувств, какой нет ни в ком из современных поэтов», в авторе-юноше, ставшем впоследствии выдающимся военным историком Кавказа, по праву называемым «кавказским Баяном», или «Нестором Кавказских войн».

Обратимся к личности адресата письма. Составители первого собрания писем Святителя могли поместить письмо без адресата и даты среди писем к С. И. Снессоревой потому, что оно касалось литературных тем. Между тем, анализ содержания письма показывает, что адресовать его С. И. Снессоревой представляется мало вероятным. В известных письмах архимандрита Игнатия к С. И. Снессоревой [202], с середины 1840 г. до 1851 г. обсуждаются вопросы публикации его произведений в «Библиотеке для чтения», в чем София Ивановна была деятельной помощницей Святителя. Начиная с 1851 по 1862 г. публикация произведений Святителя практически прекращается, приостанавливается и его переписка; оживает она по мере возобновле{стр. 277}ния публикаций святителя Игнатия в 1862 г. и начавшейся корректорской работы С. И. Снессоревой над ними. Все это время основным занятием Софии Ивановны были переводы иностранных романов для журналов. В своем оригинальном творчестве, начиная с 1863 г. и до конца жизни, София Ивановна обращалась исключительно к прозаическим жанрам: в основном это были жизнеописания [203], и поэзия никак не могла стать темой обсуждения в переписке.

27 марта 1854 г., примерно в те же дни, когда было написано рассматриваемое письмо, Архимандрит приглашает Софию Ивановну приехать к нему совсем по другому вопросу: чтобы «прочитать ответ Нахимова» — отклик на переданную адмиралу архимандритом Игнатием по рекомендации Софии Ивановны икону святителя Митрофана Воронежского [204]. Мы не располагаем сведениями о том, состоялась ли встреча архимандрита Игнатия с С. И. Снессоревой, но с уверенностью можно сказать, что архимандрит Игнатий не мог обременить хронически больную немолодую женщину просьбой «взять заказанную для него аптечку», тем более что жила она в это время в Царском селе, а не в Петербурге.

Среди творческих людей, окружавших архимандрита Игнатия в начале 1850-х годов Е. Н. Шахова была одной из ярких фигур. Подобно тому, как будущий Святитель разглядел «глубину чувств» в стихотворном дебюте Василия Потто, он с первой встречи увидел в молодой послушнице незаурядный талант стихотворца, и в дальнейшем старался дать ему верное духовное направление. Поэтому ведущей темой их общения была поэзия и поэтические опыты самой Е. Н. Шаховой.

Публикуемое письмо написано в интонации продолжающегося разговора с близко знакомым человеком в ожидании скорой встречи, поэтому оно кратко и не столько информативно, сколько эмоционально. В нем Святитель благодарит за стихи, переданные ему, и высказывает свое мнение о них; делится впечатлениями о прочитанных стихах В. Потто, а также просит привезти заказанную аптечку.

Действительно, в начале 1854 г. ухудшается состояние здоровья Архимандрита. Об этом он пишет, например, в письме от 4 мая 1854 г.: «…крайне изнемогаю в силах, подвергаюсь новым припадкам, каких прежде не чувствовал, и вообще чувствую осо{стр. 278}бенное истощение» [205]. В этой ситуации, он в очередной раз, как, например, в Бабаевском монастыре, прибегает к различным лечебным средствам и советам по их применению. Обращение архимандрита к Е. Шаховой, как человеку достаточно близкому и гораздо моложе его по возрасту, с просьбой «привезти ему аптечку» было вполне естественно.

Мы не можем определить, о каких стихах поэтессы идет речь в письме. Но независимо от этого, для подтверждения адресации письма Е. Шаховой важна оценка Архимандритом присланных стихов, и сравнение их с поэзией А. Н. Майкова.

Е. Шахова и А. Майков начинали свой поэтический путь удивительно похоже. Почти ровесники по возрасту (А. Н. Майков был годом старше Е. Н. Шаховой) оба прославились ранним выступлением в печати: первому не было 14, а второй только исполнилось 15, когда на страницах «Библиотеки для чтения» были опубликованы стихотворные дебюты молодых дарований, одного в 1835 [206], а другой в 1837 г. [207] Поэтические опыты Майкова-студента, так же как и «девицы» Е. Шаховой, поддержали профессора А. В. Никитенко и П. А. Плетнев. Первый стихотворный сборник Майкова — «Стихотворения Аполлона Майкова» (СПб., 1842), вызвавший многочисленные отклики именитых литераторов [208], появился во время успеха стихов Е. Шаховой.

Е. Шахова не могла не слышать о молодом поэтическом таланте, подобно ей, встреченным обществом с шумным одобрением. Несомненно, рассказывал ей об А. Майкове и о художественном и литературном салоне, существовавшем в доме Майковых, его постоянный посетитель поэт В. Г. Бенедиктов [209], с которым была хорошо знакома Е. Шахова и считала его своим наставником в поэтических опытах [210]. Следы влияния романтической поэзии В. Г. Бенедиктова можно найти и в ранних стихах А. Майкова.

{стр. 279}

Религиозные мотивы сближали как раннюю, так позднюю поэзию А. Майкова и Е. Шаховой. Но некоторые общие темы, например, из истории борьбы христианства с язычеством, поэты решали по-разному. А. Майков в первых своих сборниках увлечен живописанием красот языческого античного мира, в то время как Е. Шахова берет материал для своих произведений из ветхозаветной истории. Гораздо ярче это расхождение обозначится в зрелые годы, когда, по точному замечанию литературоведа нашего времени, поэтесса «едва ли уступает А. Майкову». В частности, исследователь писал об этом: «Мифологические образы Шаховой более наглядны, более человечны, чем у Майкова с его эстетизацией, условной красивостью древнего Рима» [211]. Вероятно эту преувеличенность эстетического начала в поэзии А. Майкова архимандрит Игнатий и определил в своем письме как недостаток «силы и логики».

Начавшись одинаково, в дальнейшем поэтические судьбы Е. Шаховой и А. Майкова пошли каждая своим путем, но память об этом начале сохранялась в душе поэтессы до глубокой старости. Когда в марте 1897 г. мать Мария, уже принявшая схиму с именем Елизавета, узнает из газет о смерти А. Н. Майкова, она пошлет письмо его младшему брату — Л. Н. Майкову [212] со словами утешения и передаст написанное ею на смерть поэта стихотворение «Веночек на свежую могилу поэта А. Н. Майкова» [213].

{стр. 280}

Из всего вышесказанного с достаточной убедительностью можно сделать вывод о том, что публикуемое письмо архимандрита Игнатия действительно было адресовано Е. Шаховой.

В приложении к настоящей статье мы помещаем также автобиографию монахини Марии, написанную в 1894 г. — за пять лет до кончины. Поводом к ее составлению стало обращение писательницы в «Литфонд» с просьбой о назначении пенсии. По существующим тогда правилам, краткий очерк литературной деятельности необходимо прилагался ко всякому прошению о «денежном вспомоществовании», направляемому в «Литфонд», в материалах которого он и хранится в настоящее время [214]. Фонд смог выделить матери Марии лишь маленькое полугодовое пособие.

В начале 1896 года она вновь обращается с просьбой о назначении пенсии в образованную в 1895 году «Комиссию для вспомоществования нуждающимся литераторам, ученым и публицистам при АН», первым председателем которой был Л. Н. Майков. На этот раз, благодаря его заботам ослепшей и больной матери Марии была назначена пожизненная годовая пенсия в 240 руб. [215], которую она получала вплоть до дня своей кончины.