Дьяков и Митенька сидят за столом, уставленным закусками и бутылками.

Митенька. Да, брат, скучно на этом свете, а есть ли другой – неизвестно…

Дьяков. Не философствуй, ради Бога! И без того тошно.

Митенька. А ты чего куксишься? Лей!

Дьяков. Не хочу.

Митенька. Ну что же мне с тобой делать? Ну, хочешь, спляшу? (Наигрывает на гитаре).

Дьяков. Полно. Митя, оставь. (Глядя в окно). Эк, зарядил.

Митенька. Ничего, дождик тепленький березовым веником пахнет. Озимым хорошо.

Дьяков. Тоска. Едем, что ли?

Митенька. Едем.

Дьяков. Куда?

Митенька. Неизвестно, куда. Прямо к цыганкам закатимся. Тряхнем стариной – по-улански. Закутим, замутим, пустим дым коромыслом, завьем горе веревочкой.

Дьяков. Да ведь и там тоска… А у этой, как бишь ее, у Апельсины Лимоновны бородавка на носу с рыжим волосом…

Митенька. Это что – бородавка, а вот была у нашего дивизионного – целый пук волос на переносице, – как рассердится, так дыбом и встанут. Противно!

Дьяков (опять глядя в окно). Нет, не березовым веником махнет, а червем дождевым. Знаешь, черви такие – длинные, розовые, слизкие. Препротивные… А намедни дворнику Михею боров палец укусил: резал Михей борова да не дорезал: а тот взбесился, вырвался и укусил, вся рука сгнила, антонов огонь[29] сделался… Говорят, у всех животных. когда они бесятся, слюна ядовитая… и у «бешеного зайца» тоже?

Митенька. Экая дрянь тебе в голову лезет!

Дьяков. Тоска!

Входит Лаврентьич.