Конкретная целостность человеческого развития со все большей определенностью и убедительностью предстает — во всяком случае перед нравственно ответственным умом — как самая радикальная и самая универсальная мировоззренческая и культурно-созидательная задача. В самом деле, только при смысловой и критической непродуманности собственной мысли можно сегодня иметь дело с какими-то затрагивающими будущее человечества проблемами, не видя, что все они приводят, как к своему средостению, именно к этой задаче. Не нужно впадать в патетические преувеличения, чтобы со всей категоричностью сказать: без достижения целостности человеку становится невозможно (и, несомненно, станет невозможным) не только быть полноценно развитым, а даже и вообщебыть. Ведь отказ от исторической перспективы, открытой марксизмом и служащей ориентиром подлинно коммунистического воспитания, или равносильное отказу извращение ее, т. е. отказ от итогового гуманистического смысла всякого прогресса, враждебен фундаментальным условиям и внутренним началам бытия человека как субъекта и личности. Вопрос стоит с неумолимой альтернативностью:либочеловек обретает конкретную целостность своего развития, которую Маркс любил также называть тотальностью и которую нередко именуют всесторонностью,либопротивоборствующие реакционные силы ставят человека перед угрозой настоящей самоутраты, т. е. перед угрозой самоотравления продуктами распада и дегуманизации, порождаемыми многими тенденциями классово-антагонистического общества, миром эксплуатации, насилия и отчуждения.

Из сказанного, по-видимому, уже должно быть ясно, что данная тема — не такого рода, чтобы отводимое ей место требовалось как-то оправдывать ссылками на иерархически более высокие (или принятые за более высокие) ценности, под сенью которых и эта тема тоже заслуживала бы некоторого признания и внимания. Скорее дело обстоит таким образом, что наивысшие с точки зрения коммунистического мировоззрения ценности и принципы или, может быть, еще вернее, смысловые содержания, наполняющие собой эти ценности и принципы и дарующие им жизненную силу, сами принадлежат логике данной темы. Ибо речь должна идти здесь не просто о некоторых важных аспектах предстоящего человеческого самопреобразования или о его предпосылках, факторах и социальном фоне (развертывание НТР), но прежде всего о том, каким образом и что именно делает человек и что не делает самым важным для себя, для своего человеческого бытия. Не просто о некоторых существенных устремлениях и поисках наряду с другими устремлениями и поисками, но о самой устремленности как способности и о самой открытости поискам и созидающему самообретению, иначе говоря — не о чем-то таком, что озарено творчеством, но о самом этом внутреннем свете, не о некоторых из многих и множащихся измерений человеческой культурно-исторической сущности, а о самой этой многомерности как процессе, не о некоторых, заранее зафиксированных чертах облика, какой мы в состоянии приписать целостно развитому человеку, а о тех критериях, действием которых снимается ограничивающая фиксированность этого облика и его однозначность. Речь пойдет о том, что К. Маркс неоднократно определял как составляющее «самоцель» для исторического прогресса — о саморазвитии человеческих сил и об их человеческости.

Мы обращаемся к Марксовым «Экономическим рукописям 1857-1859 годов» при рассмотрении этой темы именно потому, что эти рукописи — не только экономические; во всяком случае эта работа в наименьшей степени по сравнению с двумя последующими вариантами «Капитала» сосредоточена на вопросах специально политэкономических и в наибольшей степени насыщена «отступлениями», посвященными сюжетам философским и относящимся к характеристике коммунистического идеала — универсально и целостно развитого индивида[689]. Особенно ценно то, что именно в этих рукописях запечатлен момент наиболее интенсивного формирования классической концепции целостного человека, так что эту последнюю мы застаем как бы in statu nascendi — в состоянии рождения. Мы находим здесь смелые, очень далеко заходящие предвосхищения, осмыслить которые в систематической форме нельзя иначе, как домысливая намеченные ими проблемные линии, т. е. продолжая их и выходя за пределы собственно реставрационной работы. Это отвечает глубинной направленности мысли Маркса, оживающей в контексте проблем, к решению которых мы приступаем или которые звучат как голос, зовущий нас в будущее, но Не такое, какое нарекается скептическим выражением «Zukunftmusik», а такое, каким мы измеряемнастоящестьнашего настоящего, делаемого нами самими.

Марксов идеал, вернее — понятие и одновременно идеал — целостного человека со всей резкостью противостоит поточной идеологической продукции и инфляции идеалов, столь характерных для современной буржуазной «массовой культуры», для ситуации, отмеченной тщетой убогих утопий и растерянностью антиутопий, бесплодных проповеднических призывов и цинизмом деидеологизации. Мы видим, что протекшая история успела накопить и заготовить массу реальных, а еще больше — потенциальных производительных сил, средств и способов действия, знаний и ценностей, но в такой форме, в которой они включаются преимущественно лишь в дальнейшее их накопление и заготовление. Эта масса остается нераспредмеченной для громадного большинства классового общества, т. е. остается лишь внешним и «ничьим» богатством, не восстановленным в качестве субъективного богатства и живого содержания человеческих сущностных сил. Разумеется, этим богатством не живут, а только пользуются, эксплуатируют, извлекают из него и при помощи него полезные эффекты, всячески им вооружаются. экипируются и оснащаются. Гипотетически постигнутое Марксом в работах периода становления его мировоззрения, а затем исследованное им в сфере экономических отношенийотчуждениеобщественно-человеческой культуры несравненно усугубляется и невиданно усложняется, порождая детально разработанную технику и изощреннейшие приемы для насаждения и распространения той квазицивилизованности, которую в свое время Карл Чапек окрестилсаламандровостью. Дело не только в неумении или нежелании «подняться на высоту собственной мысли», на что сетовал А. И. Герцен, или на высоту собственного вкуса, собственного нравственного идеала, — дело еще в усвоении приемов, позволяющих ловко оперировать овеществленными квазимыслями и не иметь никаких собственных настоящих мыслей. Хуже того, дело еще в расширенном производстве знаний, не требующих убеждений, сведений, не требующих знаний и терминологической натасканности, не требующей даже осведомленности, в расширенном производстве публичного морализирования без тени нравственности и ходячих оценок без грана вкуса. Все это — квазицивилизованность, из которой человек не может построить самого себя и которая непригодна для образования личностных сущностных сил в их суверенном творческом ритме. Среди всего этого дегуманизирующего месива — фальшь, возведенная в степень: квазиидеалы, служащие средством массовой манипуляции сознанием тех, кто лишен духовности, обладающей полнотой жизненной реальности, духовности, которая есть безусловный способбытьсобой и мире.

В противовес всему этому Марксов идеал целостного человека — это взывающий к конкретно-исторической реальности идеал бытийственности духа в человеке, идеал, преодолевающий всю массу способов расщепления человека, его самоподмены и самообмана, порожденных классово-антагонистическим обществом. Целостно развитый человек — это тот, кто на место уродующей разорванности между знанием, нравственностью и художественностью, которые в силу этого их разрыва лишены полнокровной включенности в реальное жизнесозидание, действительно ставит всепроникающее диалектически живое единствосвоейкультуры. В его жизни нет и не может быть разрыва между словом и делом, теорией и практикой, нет и не может быть поляризации бессовестного рассудка и безрассудной совести, бездуховной души и бездушного духа, бессильной эстетизации и безэстетической силы, бессмысленной жизненности и безжизненных смыслов, внеиндивидуальной истории и внеисторической индивидуальности. Он — их синтез, их истина. Он — достойный наследник всех богатств, которые выработало человечество за долгие века своей «предыстории» и в которых воплощен дорого оплаченный опытвыработки самого человека.

§ 1. Закрытая цельность или исторически открытая, диалектически противоречивая целостность?

Прежде чем строить понятие (и тем самым идеал)будущегоцелостного человека и для того чтобы его построить научно и философски верно, не впадая в еще одну, очередную утопию, Маркс начинал с исследованиядействительнойистории, с отработки понятия исторически действительного человека, а вовсе не с субъективистского идеологического конструирования, не с произвольно выбираемого «долженствования». Но вместе с тем, для того чтобы не впасть также и в оправдывающий наличное бытие «некритический позитивизм» (как, например, у Гегеля, несмотря на различение им «разумной действительности» и эмпирического «наличного бытия»), Маркс саму эту исследуемую им действительность сумел осмыслить как всегда открытый, причем все более и более открытый процесс, непрестанно порождающий в качестве своего результата именно «производящего самого себя» общественного человека, производящего при помощи и посредством всех своих сил — производительных сил — и всех своих отношений — производственных отношений. Тем самым осуществлялось и вообще становилось возможным критическое понимание действительности, т. е. критичность не привносимая извне, а выявляющая и осмысливающая саму историю как общественно-человеческую практическую критику и самокритику — непрерывное разрешение и воспроизведение противоречий, присущих «деланию» истории людьми. История не завершена и никогда не будет завершена, она не имеет никакого предписанного ей заранее, предзаложенного в недрах Абсолюта, в недрах Субстанции готового «сценария», который ниспосылался бы людям лишь для разыгрывания. Соответственно, человек не имеет никакой предопределенной (на манер «логического преформизма») исконной и извечной «сущности», которую можно было бы лишь более полно реализовать, «выполнить» как готовый проект в материале «земной» эмпирии. Такоенесубстанциалистскоемировоззрение и позволило Марксу сделать соединимыми и соединенными воедино, сделать одним и тем жекритичностьпо отношению к действительности и еепонимание, т. е. дать критическое понимание. Тем самым концепция целостного человека начиналась с концепциичеловека. Однако при этом последняя выводила за пределы настоящего и устремляла в неутопическое и одновременно не редуцированное ни к какому продлению прошлого истинно творческое будущее — будущее целостного человека.

Итак, вся соль — в концептуальном уразумениичеловека, его действительного бытия в истории каксвоейистории. Последуем же за Марксом по пути его логики.

Принципиальная новизна и ценность Марксова подхода к феномену человека состоит в том, что последний видится вообще не как индивидуальноесущество, представляемое обыденным здравым рассудком, да и не только им по аналогии с живойособью: существо, локализованное и, так сказать, «центрированное» в живом организме, но отличающееся, между прочим, еще и рядом специфических «признаков и качеств», среди коих находят социальность (или пресловутую «социализированность»), активность на основе «делания орудий», разумную сознательность и т. п. Уже в период становления его мировоззрения Маркс радикально преодолел это представление и выразил свое новое видение сути дела в знаменитых и достаточно широко известных афоризмах, гласящих, что человек в сущности есть «мир человека» и «ансамбль общественных отношений». Однако расшифровка философско-теоретического смысла этой идеи разительно отстает от распространенности ее словесных формулировок. Все то культурно-историческое содержание, которым наполнено человеческое бытие и из которого буквальнообразованчеловек, никоим образом не может быть верно понято, если оно берется как «признаки и качества», прикрепляемые к существу-особи и нанизываемые на непосредственную и натуралистическую индивидуальность организма. Человек не «монада», не единица, не конечное, замкнутое существо, ограниченное возможностями и пределами его определенной сущности, человек — это присвоенный, освоенный и в-себя-принятыйсубъективированныймир, мир его сущностных сил,мир его предметностей[690],каждая из которых «населена» одновременно и им самим и теми субъектами, по отношению к которым он обладает своим бытием, стало быть «наделена» целымансамблемсвязей, непрерывно деятельно устанавливаемых и преобразуемых. Этот субъективированный мир не «находится»внутринепосредственного индивида, напротив, он обладает бытием вне этого индивида, но содержит в себе также и этого последнего, содержит пребывающим внутри себя. Более того, этот субъективированный мир по-своему индивидуализирован и постольку личностен (в возможности), но не благодаря изначальной, непосредственно-натуралистической индивидуальности, а скореевопреки ей —через ее более или менее полное снятие. Индивидуализированность этого мира — не природная данность «особи», а деятельностный результат, получаемый всецело внутри культуры. Это — не печать, налагаемая на культуру, образующую мир человека, извне, факторами «естества», а исключительно и только особенная, живая, имманентная форма бытия самого культурного содержания.

Отсюда ясно, что человека, поскольку он достигает минимума цивилизованности, нельзя изобразить какчасть, как атом, входящий в состав социального целого, и только для архаической восточной общины характерно, что она «...выступает в качестве субстанции, индивиды же как всего лишь акциденции ее или ее составные части, образовавшиеся чисто естественным путем»[691]. В той или иной степени — соответственно уровню развития и типу человека — в его мир входят определения того социального целого, которое являетсяегообществом. И, следовательно, общество людей представляет собой не сумму частей, не совокупность простых элементов, а скорееансамбль ансамблей, многократно налагающихся друг на друга и противоречащих друг другу.

Поэтому-то Маркс говорит всегда — во всяком случае в классических своих работах — не об индивидах и, наряду с ними, обществе, а обобщественных индивидах, подразумевая при этом, что каждый из них есть не что иное, как индивидный «мир человека», «ансамбль». Когда же предметное (или институциальное) богатство выступает тем не менее как «особый мирнарядус индивидами[»] [Слова взяты из «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса. См.:Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. М., 1988. С. 70. В оригинале только отсутствует курсив.], тогда возникает специальная теоретическая задача объяснить это бытие-наряду не как исключение, а как превращение, как обманчивую форму существования, иррациональную квазиформу, порожденную отчуждением и овеществлением (реификацией)[692].

Таким образом, уже в общеисторическом понятии человека предполагается открытость его бытия, не позволяющая замкнуть его и представить как простую частицу, как элемент коллективного организма, некоего социального муравейника. В этом понятии у Маркса предположено, что «производительные силы и общественные отношения — и те и другие являются различными сторонами развития общественного индивида...» и что поэтому в социальном процессе, в процессе производства «в качестве его субъектов выступают только индивиды...»[693]. Несмотря на гигантское разрастание отчужденных сил, несмотря на интенсивнейший перенос субъективных способностей на эти силы, на овеществленное богатство и на нагромоздившиеся над человеком социальные институты, тем не менее в конечном счете только сам человек, только сами люди-ансамбли остаются субъектами исторического процесса!

Таков человек вего понятии. Таков человек даже при всей его расщепленности и всевозможной изуродованности, таков даже самый социально обнищавший мизерно-частичныйчеловек.

Если иметь в виду человека, напротив, наиболее развитого и обогатившего свои силы универсальным образом, то утрачивает ли он, становясь целостным, ту незамкнутость, ту способность широко простирать свой мир за пределы уготовленных ему форм его бытия, которая отличает его как культурно-исторического субъекта от всякой конечной вещи, организма, автомата и т. п.? Если сущностные силы и тем самым ипостаси человека, развивавшиеся ранее отрозненно и даже в противостоянии друг к другу как относительно безличные Разум, Искусство, Нравственность, органически целостно и гармонично соединяются в человеке, то делается ли он от этого чем-то закрытым, в себе замкнутым, себе довлеющим? Означает ли его целостность некую закрытуюцельность?

Согласно логике Марксовой концепции человека, чем большую целостность обретает человек, тем дальше уходит он от первозданной простой однозначности и прикованности к своему изначально данному бытию, от прочно определенной цельности. Саморазорванный, трагически конфликтующий сам с собой индивид стоит неизмеримо выше цельнокаменной натуры, еще но затронутой никакими антиномиями культурной истории, а поэтому «верной себе», своему однородному естеству. Универсальность же обретается человеком не путем умножения числа «граней» его натуры, а лишь путем универсализации его мира, его действительных связей и опосредствований, лишь развитием его способности жить, принимая в себя всяческие инаковые способы бытия и обогащая себя ими: «универсальность индивида не в качестве мыслимой или воображаемой, а как универсальность его реальных и идеальных отношений»[694]. Вся культурная история в ее неисчерпаемом открытом многообразии для него естьего собственная историяи даже девственная природа настолько близка и дорога ему, что он видит в ней аналог «своего реального тела»[695].

Но если человек целостен постольку, поскольку он делает своим миром весь диалектически противоречивый мир социального целого в его историческом прогрессировании, то, значит, он вбирает в себя и делает своими собственными, пронизывающими его собственную жизнь все диалектические противоречия истории. Он не стоит в стороне от трудностей и проблем, загадок и несовершенств мира, не уходит от него в изолированное, отшельническое самосовершенствование, но, напротив, предельно отзывчив на все зовы мира, предельно уязвим его бедами и озадачиваем его задачами, ибо они — его собственные задачи. И он посвящает себя их решению.

Жизнь частичного человека вливается во всеобщую «судьбу» социального целого лишь задним числом, косвенно и опосредствованно. Напротив, целостный человек становится непосредственным вершителем этой «судьбы» — становится «вместе с превращением деятельности индивидов в непосредственно всеобщую илиобщественную...»[696].Поэтому ничто в общественных сферах не выносится им вовне своей собственной суверенной жизнедеятельности и не нависает над ней как отчужденная сила, т. е. он более не нуждается в том, чтобы его самоконтроль принимал форму контроля над ним. Этим он и созидает ту атмосферу позитивной свободы, которая становится также и достоянием других: он не просто пользуется свободой, не расходует ее как нечто извне приобретаемое, он сам ее творит ежедневно и ежечасно, обусловливая тем самым возможность свободы других, всех других, каковы они есть. Он сознательно руководствуется тем, что онответствененза созидание и поддержание этой атмосферы, что последняя есть необходимыйрезультатего собственной способности быть позитивно свободным, т. е. результат того, что сам он — «свободный общественный индивид»[697].

§ 2. Совокупность ролей или над-ролевое единство?

Историческая задача, полное решение которой вводит нас в общество целостно развитого человека, т. е. в коммунистическое общество, в более конкретном ее определении предстает как задача преодолеть разделяющее самого человека социальное разделение труда, или, точнее, разделение деятельности. Речь идет не о том разделении (или дифференциации) по предметному содержанию, которое заключается в сосуществовании, взаимодействии и взаимозависимости различных видов деятельности — различных именно и только потому, что их предметы различны[698]— а о буквальном разделении, т. е. расчленении и расщеплении самой деятельности. Чем с более широким многообразием имеют дело предметно специализированные и именно этим различающиеся деятельности, тем в большей степени обогащают друг друга совершающие их субъекты. Напротив, расчленение самой деятельности, чем дальше оно заходит и чем на большее многообразие частичных функций раздробляет оно целое, тем резче обедняет человека как субъекта, тем меньше субъективности в нем оставляет. Оно делает индивида человекомотчасти,фрагментом, обломком человека. При этом тот факт, что у односторонне развитого (и тем самым многосторонненеразвитого), или, говоря словами Маркса, «частичного человека» вместо отсутствующих полноценных способностей, или «сторон» и в порядке компенсации этих «сторон» формируются их «экономные»заменители —формальные эрзац-способности, лишь камуфлирует неполноценность и уродство. Современная «массовая культура» наизобретала предостаточно подобных компенсаций и квазиценностей.

Именно исследованием противоречий системы разделения деятельности и путей разрешения этих противоречий Маркс и выработал понятие о таком развитии человека, которое свободно от калечащих действий этой системы. Целостный человек — исторический антипод человеку частичному.

Уже в пределах капитализма Маркс усматривает тенденции, так или иначе подготавливающие грядущую универсальность и суверенность человека, полноту его контроля над всей полнотой его отношений к миру. «На более ранних ступенях развития отдельный индивид выступает более полным именно потому, что он еще не выработал всю полноту своих отношений и не противопоставил их себе в качестве независимых от него общественных сил и отношений»[699]. При капитализме же «вместе со всеобщим отчуждением индивида от себя и от других» впервые создаются «также всеобщность и всесторонность его отношений и способностей»[700]. «Отчужденность и самостоятельность, в которой эта связь еще существует по отношению к индивидам, доказывают лишь то, что люди еще находятся в процессе созидания условий своей социальной жизни, а не живут уже социальной жизнью, отправляясь от этих условий»[701], т. е. еще не смогли сделать их внутренне принадлежащими их личностным мирам, сфере суверенного контроля каждого и всех.

В пределах системы разделения деятельности прогрессирующее раздробление человека сопровождается возрастанием потребности, противоречащей этому раздроблению, — потребности в более широко образованных индивидах. Ведь даже «...для того, чтобы пользоваться множеством вещей человек должен быть способен к пользованию ими...»[702]Поэтому капитализм — весь мир отчужденной и овеществленной цивилизации — постоянно стремится паразитировать на развитии человеческих созидательных сил более высокого уровня, так или иначе утилизовывать эти силы. Он нуждается в них, хотя исключительно и только как вполезностях.Он предполагает «культивирование всех свойств общественного человека и производство его как человека с возможно более богатыми свойствами и связями, а потому и потребностями...»[703]. Однако он постоянно втягивает утилизуемые им человеческие силы и способности в «систему всеобщей полезности»[704]и обращает их во всего лишь функциональные органы гигантской производственной и социальной квазимашины, машины овеществления и обесчеловечивания. Все обращается в служебные функции, ввещные связиивещные роли. То, что в человеке могло бы быть достоянием более полного, целостного развития, становится материалом для новых безразличных друг к другу и человеческой субъектности множащихся «сторон». Изобилие этих «сторон», получивших чисто внешнее существование, и внутренняя нищета человека — таково противоречие.

Тем не менее небеспочвенным оказывается вопрос: не достижима ли целостность таким способом, что в человекесобираются воединовсе те самые «стороны», которые порождены системой разделения деятельности и которые были достоянием частичного, одностороннего развития? Если частичный индивид овладевал лишь некоторыми из множества социальных ролей внутри системы, их утилизующей, то не даст ли нам человека целостного усвоение каждым более широкого «набора» ролей, по меньшей мере — всех основных ролей, входящих в их совокупную систему? Другими словами, не является ли целостностьролевоймногосторонностью, по возможности — всесторонностью? Чтобы ответить на этот вопрос в духе Маркса, надо выявить те теоретические предпосылки, в лоне которых уместно подготовленное им понятие социальной роли, и тем самым уяснить, что такое социальная роль в ее отношении к универсальному человеческому развитию. У Маркса такими предпосылками служат исследованияовеществления(реификации),персонификацииэкономических категорий в агентах общественного процесса производства и формирования специфических детерминированных местом агентов в этом процессе«масоксоциальных характеров». Экономическая категория задает общую принципиальную схему и принцип поведения агенту производства (или функционеру социального института), поскольку он ее в себе персонифицирует. в таком теоретическом контексте можно понять, что все функционирование индивида в пределах социальной роли (включая, разумеется, дистанцию от роли и т. п.), более вариабельное или более жестко ритуальное, — полностью покрывается Марксовым понятием овеществления (вещных связей, вещных функций). Следовательно, всякая попытка, так сказать, собрать и смонтировать целостного человека из частичных (по необходимости частичных) социальных ролей в корне расходится с фундаментальнейшим и всеохватывающим Марксовым поиском — поискомвыходадля человеказа пределы, или, согласно его выражению, «по ту сторону» собственно материального производства (и всякого «производства», построенного по образу и подобию его), выхода за пределы овеществления и бытия персонификатором экономической категории, за пределы бытия агентом соответствующего процесса и т. п. Целостный человек, по Марксову замыслу, — прежде всего человек, вышедший за пределы овеществления, роли агента персонификации и т. п. В этом вся суть дела! И поэтому нелепо думать, будто целостный человек возможен в пределах овеществления.

Универсальность и конкретная целостность есть полнота развития человека каксубъекта, как господина самого себя и всех своих социальных связей, структур, функций, ролей, институтов и т. п., т. е. суверенного творца норм и принципов своей общественной жизни, автора или, по меньшей мере, соавтора «сценария» своей жизненной драмы. Овеществление же выражает как раз перенос субъективности на вещи, на вещное богатство, на процесс его воспроизводства, на такие более деликатные вещи, как социальные институты и т. д. Следовательно, универсальное и целостное развитие человека начинается там и постольку, где и посколькупреодолеваютсяовеществление и соответствующее ему сведение человека к социальному персонажу, к совокупности ролей.

Коммунистическое общество придет, по Марксу, на смену «предыстории человечества» тогда, когда «...прекратится такой труд, при котором человек сам делает то, что он может заставить вещи делать для себя, для человека»[705]. Передать вещам все вещные функции, превратить их из подчиняющих в подчиненные, контролировать все эти вещные функции, в том числе институциальные, ролевые, вместо того, чтобы они контролировали его — вот задача, решаемая целостным развитием. Коммунистический человек всесторонен, но совсем не в том смысле, в каком может предстать усовершенствованный, со всех сторон натасканный и вышколенный, технично-практичный, ко всему прилаживающийся и на любую подделку самого себя способный, умело-изворотливыйролевик, циничный игрок ролей. Различные стороны коммунистического человека — это аспекты его личностного, посвященного всем другим социально-творческого развития. Когда Маркс говорит о труде в узком значении как об овеществляющейся деятельности, он характеризует коммунистического человека как ту богатую индивидуальность, «которая одинаково всестороння и в своем производстве и в своем потреблении и труд которой выступает поэтому уже не как труд, а как полное развитие самой деятельности...»[706]

Сказанное не означает, что труд, а равно участие в собственно материальном производстве, в технико-репродуктивных задачах, в функционировании институтов, и, следовательно, ролевые характеристики деятельности и общения все вдруг исчезнут. Дело не в их исчезновении, а в их подчинении субъекту: не человек, принадлежащий своим ролям и контролируемый ими, а, напротив, человек, свободно и суверенно принимающий или не принимающий ролевые формы поведения, создающий, изменяющий или отменяющий ролевые границы, человек, для которого роли — только средства, послушные инструменты, нигде и никогда не загораживающие нравственно ответственного лика своего обладателя, — таков целостный человек. Его духовно-личностное содержание жизни есть, несомненно, над-ролевое. или сверх-ролевое содержание.

Таким образом, целостное развитие человека невозможно представить как функционально-служебное, как совершаемое ради вне-человеческих целей. Даже мера развития материального производства, столь внушительно господствовавшего над человеческой культурой, даже «его предел будет определяться его отношением к целостному развитию индивида...»[707], а не наоборот, не развитие индивида — его нужностью для саморазбухающего вещного богатства, для безлюдного «общества» как такового. Целостность человеческого развития (его универсальность), «т. е. развития всех человеческих сил как таковых, безотносительно к какому бы то ни былозаранее установленномумасштабу»[708]с коммунистической точки зрения, т е. по Марксу, нельзя и немыслимо делать средством чего бы то ни было, но должно признать именно «самоцелью» для всего исторического развития. Таков основополагающий и высший принцип коммунистического воспитания.

§ 3. Эсхатологический последний предел или прогрессирующее преодоление всяких пределов? Унифицированный стандарт-образец или полифонирующеее многообразие?

В истории Маркс усматривает в конечном счете берущий свое, хотя и далеко не прямой, далеко не гладкий, полный противоречий и трагических поворотов процесс возрастания самостоятельности человека, т. е. способности созидать свое бытие при все меньших и меньшихзаранее заданныхи социально продиктованных критериях, мерилах, масштабах оценки и т. д. Впереди Маркс предвидит движение к наиболее многообразному осуществлению этой самостоятельности. Напротив, «чем дальше назад уходим мы в глубь истории, тем в большей степени индивид... выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому...»[709]Настоящий рост самостоятельности индивида измеряется тем, насколько социальные связи становятся принадлежащими и подконтрольными ему, насколько расширяется и углубляется его собственный «мир человека». До тех пор, пока в основу общественного бытия человека кладется так или иначе «воспроизводство заранее данных» отношений, следовательно, некий наперед установленный масштаб, до тех пор «немыслимо свободное и полное развитие ни индивида, ни общества, так как такое развитие находится в противоречии с первоначальным отношением...».[710]

Не случайно столь большое значение придавал Маркс свободному времени — не только тому, которое при коммунизме становится признанным и явным мерилом всеобщего действительного богатства, но вообще свободному времени, прежде всего, конечно, не «распоряжимому времени» досуга, а тому, которое посвящено «более возвышенной деятельности», «свободному духовному производству». Ведь именно в этой сфере могут быть в той или иной степени недейственны ограничивающие критерии и масштабы, задаваемые определенным, ограниченным типом социальности. Именно свободное время «превращает того, кто им обладает, в иного субъекта, и в качестве этого иного субъекта он и вступает затем в непосредственный процесс производства»[711], в институциально фиксированные связи, ролевые отношения и т. п. Вот в чем великое и незаменимое значение свободного времени для формирования человека: оно, как ничто другое, позволяет емуделаться иным, преодолевать границы ритуалов, стандартов, образов жизни, ценностей и, выходя за пределы всех утилитарных задач, посвящать себя умножению богатства субъективных [Судя по всему, здесь опечатка: должно стоять «субъектных».] сущностных сил, созидательных способностей. Здесь это истинное богатство может расцветать не как некое относительное, заранее направленное развитие, но быть «абсолютным выявлением творческих дарований человека, без каких-либо других предпосылок, кроме предшествовавшего исторического развития...»[712].

Широко распространено представление, что исторический прогресс, поскольку он имеет место, можно истолковать только как в общем и целомлинейный. Не стоит затрачивать усилия на опровержение наиболее примитивных изображений его количественно-прямолинейным. Гораздо поучительнее концепция спиралевидной линейности, скажем, типа гегелевской. В ней предусмотрены качественные переходы и снятия, последовательные акты обогащения и т. п. Однако и этот концептуальный образ прогресса не годится для понимания того творческого ритма культуры, который исторически наследует и делает своим собственным ритмом движения вперед человек целостный. Ибо линейное истолкование прогресса всегда и по необходимости субстанциалистично, оно опирается как на глубочайшую предпосылку на некий абсолют, в котором предзаложены те измерения, в которых только и может совершаться какой бы то ни было акт новообразования или созидания, — акт, обреченный тем самым в чем-то самом существенном быть лишь выявлением уготованной в абсолюте, в логическом миропорядке от века заданной потенции. а раз он лишь выявляет потенцию, какой же это творческий акт?

В том-то все и дело, что в рамках субстанциалистского мировоззрения и невозможно выработать никакого иного образа прогресса, кроме в конечном счете линейного — как бы эта линейность ни модифицировалась и ни диалектизировалась введением спиралевидности движения и т. п. Эта линейность, в свою очередь, логически неизбежно влечет принятие какого-то раз и навсегда определенного критерия прогресса, или абсолютного масштаба для его измерения и оценки его направленности — фиксировання его «куда»-устремленности. Рассудку трудно представить себе прогрессбезсформулированных в старых понятиях и на основе пройденных этапов этого самого прогресса определений того,куда жеон должен последовать. Между тем этот вопрос уже заранее навязывает новому мерило старого, хотя бы и с обратным знаком, если вводится противопоставление и отрицание. Настоящий же культурно-исторический прогресс как раз тем и отличается, что не просто реализует движение в прежних измерениях и по прежним критериям, но, снимая в себе их, создает непредвидимые измерения, делая культурный мир более богатым, более многомерным в самых его основаниях. Этот прогресс не просто продлевает тенденции и экстраполирует их вовне, но делает их своим составным моментом. Он трансцендирует все возможные предначертания и предписания, которым он будто бы должен следовать, — и в этом его высшая «закономерность».

Самое же любопытное состоит в том, что линейный образ прогресса столь же неизбежно ведет еще и к его истолкованию как качественно конечного, упирающегося в последний предел как в непереходимую священную грань. В самом деле, если существует субстанциалистски заданный и гарантированный самим логическим миропорядком какой-то один единый критерий всякого прогресса, то при всех качественных сдвигах и переходах по иным, менее существенным параметрам в аспекте самого этого критерия прогресс не в состоянии выйти за пределы чисто количественного, а следовательно, лишен качественной бесконечности. Прогрессу тем самым предписывается некое идеальное конечное состояние,к которому он должен пусть даже и бесконечно долго приближаться и которое воплощает в себе закрытость мира, а тем самым и закрытость бытия человека,застающего себя внутри этого мира. Такое воззрение кончает тем, с чего оно в сущности и начинало — оно апологетически предположило истинным состояние закрытости человеческого бытия внутри сугубо частной социальной формы, налагающей свои ограничения на развитие, затем онтологизировало логику этой закрытости, изобразив ее как логику универсума, и, наконец, восстановила свой идеологический исходный пункт, но уже в философизированном виде — как вывод из логики универсума.

В противовес этому Маркс, вырабатывая понятие целостного человека, пришел к необходимости радикально изменить саму философскую логику, сделать ее в известном смысле еще более диалектичной,освобожденной от абсолюта, от «логического преформизма». Это — несубстанциалистская логика, и только в ней можно всерьез уразуметь, что такое «абсолютное движение становления». Маркс видит «возможность универсального развития индивида и действительное развитие индивидов на этом базисе как беспрестанное устранение предела для этого развития, предела, который и осознается как предел, а не как некая священная грань»[713].Это, стало быть, лишь исторически полагаемый и непрерывно исторически снимаемый и отодвигаемый предел. Это — процесс, не оставляющий места ни для какой эсхатологии, не ведающий никаких предопределений и гарантий, это — столь же открытый путь, сколь и непрестанное открытие пути, его творческое пролагание.

На этом-то пути и происходит универсальное развитие человека: «человек здесь не воспроизводит себя в какой-либо одной только определенности, а производит себя во всей своей целостности, он не стремится оставаться чем-то окончательно установившимся, а находится в абсолютном движении становления»[714]. И он не потому не останавливается ни на каком, принятом за окончательное состоянии, что не достигает высоких уровней и состояний, достойных быть опорой для «зрелости», для ставшего бытия, но именно потому, что удерживает любое ставшее, любой результат принадлежащим живому, полному проблем-противоречий потоку дальнейшего творческого становления и сам живет этими противоречиями. Каждое достигнутое состояние — не застывшее захоронение приведших к нему поисков, а колыбель, в которой развиваются новые, еще более смелые разыскания.

Насколько немыслимо представить себе и осуществить это целостное развитие человека поддающимся измерению раз и навсегда сформированным и предустановленным «масштабом» или подчиненным стремлению к эсхатологической «священной грани», настолько же неверно и представление об этом развитии как о некоей преуспевающей унификации и стандартизации человека, его деиндивидуализации и приближении к единому идеалу-образцу. На деле, по Марксу, в этом процессе «происходит свободное развитие индивидуальностей»[715], свободное не только от непреодолимого, поставленного впереди него окончательного предела, но и от приравнивания всех его образов и ликов к единому, достойному мнократно повториться в других. Поэтому неприятие Абсолюта вместе с логическим преформизмом вообще сталкивают нас с трезвым видением многозначности способов разрешения всякого противоречия. Это — не унылое единство однообразия, это целый спектр, это единство многообразия. Вопреки идеалу всеупрощающего, подогнанного под ранжир порядка в природном, социальном и духовном мире, вопреки архаическому однолинейному монизму, в действительности никакое противоречие не разрешается однозначно, а, напротив, порождает спектр возможностей, не только состязающихся друг с другом, а одновременно также и обогащающих друг друга. Важно понять одно: человек-субъект, как тот, кто погружается в процесс разрешения противоречия, имеет дело не с предопределенностью и унификацией, а с принципиальной непредопределенностью и с целым спектром состязающихся и взаимодействующих возможностей. Таково его поприще.

Печальная необходимость, в свое время диктовавшая в истории культуры выбор из числа многих, разноликих ценностей какого-то одного, унифицированного типа, проистекала либо от примитивного варварства, либо от тяжкой бедности условий для культурного прогресса, для личностного развития. Что же касается универсального и конкретно-целостного развития человека, то оно может совершаться только путем ничем не скованного, заранее не заданного умножения индивидуально-личностных способов бытия, только через полифонию всех многоликих осуществлений этого развития.

Общество целостных людей — коммунистическое общество — Маркс рассматривал как впервые окончательно порвавшее снатурализациейкультуры, с отношением людей к собственной истории и ее логике, как к чему-то фатализированному. Система разделения деятельности, мир отчуждения вполне закономерно включали в себя такую натурализацию, причем не воображаемую, а реально осуществляемую через уподобление тенденций общественного прогресса — естественным процессам. Создаваемые и воспроизводимые деятельностью людей условия наделяются квазиприродной самостоятельностью: «...эти условия... независимы от индивидов и, хотя они порождены обществом, представляются как быприродными условиями, т. е. недоступными контролю индивидов...»[716].Отчужденные отношения не случайно выступают «как необходимость природы»[717]. Напротив, естественная необходимость снимается в ее непосредственной форме именно вместе с универсальным развитием деятельности, с преодолением господства задач собственно материального производства над прогрессом культуры. Конкретно-целостный человек впервые перестает нуждаться в том, чтобы придавать движению своего мира культуры естественно-детерминированный, неотвратимо инертный характер, и утверждает как себя, так и каждого другого в мире живой деятельности, в мире «делания судеб».

На далеко не прямых и не гладких исторических путях к осуществлению цели, знаменующей собой смену эпох и поэтому заслуживающей имени великой, первоначально не может не сказываться давление тех условий, внутри которых приходится начинать дело. Тесно обступающие и жестко ограничивающие обстоятельства вынуждают выбирать соответствующие их природе средства и заботиться о навязываемых ими требованиях, а тем самым диктуют борьбе против них свою собственную логику. к тому же вряд ли верно представлять себе исторический процесс как простую реализацию в безразличном материале заранее, раз и навсегда составленного схематического проекта. Разве мы не знаем примеров того, что само принятие величественно звучащей цели и авторитетного идеологического знамени выступало средством для весьма прозаических, политико-прагматических устремлений, куда более земных и грешных, чем святые слова лозунгов? Однако, чем коварнее логика борьбы, тем важнее в любых ее перипетиях и превратностях, поистине несмотря ни на что, хранить в высокой чистоте и незапятнанности саму цель, саму духовную ориентацию и определяемые ею критерии верности каждого шага пути, сами теоретические и нравственные принципы, образующие коммунистический идеал, хранить неуступчиво и бескомпромиссно свое видение перспектив движения.

Коммунистическое воспитание по своему понятию (и в своей самой адекватной дефиниции) есть именно формирование целостно развитого человека, и, следовательно, у него нет в конечном счете никаких иных перспектив, кроме прочерчиваемых этим его идеалом, непрерывно обогащаемых и конкретизуемых по мере осуществления его предпосылок. Однако эти перспективы — не некие безразличные ко всей сегодняшней насущности холодные звезды на метафизическом небосклоне, для нас это — совсем земные, живые принципы, по-настоящему работающие в нашем настоящем. Эти принципы включают в себя по меньшей мере следующие три пункта.

Во-первых, коммунистическое воспитание формирует человека с самой полной и богатой культурно-исторической заинтересованностью, общественной посвященностью. Всю свою жизнь без остатка такой человек посвящает всеобщему беспредельному прогрессированию, т. е. делу коммунистического переустройства мира как открытому многомерному процессу, который свободно взращивает самоустремленностькаждогои тем самым свободную самоустремленностьвсех. Поистине человек этот есть не что иное, как ставший его собственным, внутренне принятый нм в себямири притом мир, отнюдь не ютящийся в пределах «микромасштабов», но широко простирающийся во времени, в пространстве и во всех иных измерениях, непрестанно раздвигающийся, непрестанно обогащающийся мир — живая его эйкумена. Самопосвященность такого человека равно далека от всех подделок под нее: от слепой приверженности фанатика-ролевика, «цельного» в своей убогой однолинейности, и от условного участия самоутверждающегося приспособленца, живущего по логике утилитарной сделки с обществом, внутренне остающегося «посторонним» и безразличным к нему, а снаружи оснащенного всеми признаками и навыками «проходить» по тестам стопроцентности и удовлетворять формальным требованиям извне.

Коммунистическое воспитание как раз и призвано не делать человека лишь составной частью,принадлежностьюили функциональным придатком социальной действительности, активным и сознательным в пределах своей придаточности и принадлежности, а равно и не превращать его в существо,замкнувшееся внутри себяи вступающее лишь в отношение взаимного использования с социальным целым, но открыть человеку всю полноту и всю конкретность социальной действительности как того мира, внутри которого он может и долженобрести себя самого подлинногои свою собственную, внутрь себя принятую действительность. Открыть культурно-исторические задачи человеку не как внешние, требующие «учета», а как его собственные задачи, вершимые в действительности дела, как его собственные дела, пронизывающие мир проблемы-противоречия, как его собственные жизненные противоречия, зовущие его отдать свои силы их созидательному разрешению, — вот в чем миссия коммунистического воспитания.

Когда В. И. Ленин характеризовал коммунистический труд грядущего, истинно заслуживающий такого наименования, как труд «вне нормы», «без расчета на вознаграждение», «без условия о вознаграждении», он, очевидно, предполагал именно посвященность каждого человека всеобщему трудовому созиданию и самопреображению в деятельности. Ведь любое вознаграждение, любое условие или извне диктуемая норма есть нечто мизерное и ни в коей мере не способное заменить собою творческую мощь настоящей посвященности человека самой сути дела, мощь его бескорыстной преданности всеобщему духовному смыслу прогресса, а не его конечным и вещественным плодам и побочным или промежуточным результатам. Переход «к уничтожению разделения труда между людьми, к воспитанию...всесторонне развитых и всестороннеподготовленных людей»[718]означает извлечение человека из бытиячастичными расщепленным субъектом и возвышение его до целостности развития, до действительного воссоединения всех форм духовной культуры, на уровне которой высокая сила самоустремленности и смысловых излучений как побудительный мотив и как превозмогающая воля столь велика, что с нею не идут ни в какое сравнение прежние потребности, интересы и ценностные ориентации.

Во-вторых, коммунистическое воспитание несравненно поднимаетдостоинствочеловека как духовно-суверенного субъекта всей своей жизни, всего своего мира, как нравственно-автономной личности, как осваивателя и творца всех норм и ценностей, как универсального вопрошателя и самоустремленного решателя всех проблем и загадок бытия. И это — не то убогокомпенсаторное «достоинство», функция которого лишь суррогатно восполнять и маскировать реальное ничтожество человеческой ситуации и условий реальной жизни, это — действительное достоинство, прогрессирующее не иначе, как посредством деятельного преображения как объективных обстоятельств и условий жизни, так и своих собственных человеческих качеств, способностей и потенций — всей «структуры субъективности». Это — столь же мало культивирование одних лишь тех внутренних психологических «состояний», обманчивого «чувства» достоинства и самоослепляющей горделивости, если не чванства, которые лишают человека самокритически-трезвого видения своих несовершенств, сколь и внушение решимости отрекаться даже от тех способностей ума и совести, которые у человека есть, в пользу безличных унифицированно-усредняющих образов и институциальных форм, наделяемых всеведущей разумностью и гарантированной всеблагостьювместосвоих приверженцев-упователей. Достоинство действительное всегда самокритично. Оно ориентирует не на понижение или повышение самооценки и вообще не на «измерение» себя как некоей величины, а исключительно на взращивание и обновление практически-реальнойсамостоятельностичеловека, на развитие способностей принимать на себяответственностьво все более широкой и все более многомерной сфере бытия — способностей погружаться в проблемы и находить им творческиерешения. И ни на что не взваливать свою меру ответственности и свою необходимость принимать решения, касающиеся не одной только узкой специальности, но всех определяющих моментов, характеризующих способ включения человека в социальную связь и его бытие в качестве социального и нравственного субъекта, в качестве гражданина, лицом к лицу с другими людьми, близкими и дальними, лицом к лицу с человечеством.

Другими словами, коммунистическое воспитание направлено на формирование в каждом человеке того умения удерживать свое социальное бытие под идейно-нравственным и духовно-смысловым контролем, которое отличает подлинную интеллигентность и которое должно перестать быть привилегией немногих. Тогда-то общество и станет «обществом всеобщего интеллигентного труда»[719].

В-третьих, формирование человека самопосвященного и самостоятельного — подлинного субъекта в его конкретной целостности — возможно не иначе, как внутрисубъект-субъектныхотношений. Человек только тогда становится открыт миру и мир открыт ему, когда этот человек целиком — в своих явных и неявных потенциях — умеет быть открытым другим людям, тем, по отношению к кому он сам есть действительный субъект, тем, кому адресовано его бытие, его жизнь. Маркс называл это взаимным свечением человеческих сущностей навстречу друг другу. Только таким пробуждающим излучением и осуществляется собственно духовное влияние, взращивающее самые тонкие и сложные способности, самые сокровенные струны человеческого Я.

Дляобъектноговоспитания все дело формирования нового поколения в конечном счете сводится к соответствующей обработке, приводящей «сырье» в надлежащее состояние, отвечающее идеальной объектной модели — образцу воспитанности, или зрелости. Общение при этом предстает как нечто вторичное, производное от связи человека с объектными обстоятельствами и условиями. Более того, само общение выступает как якобы слагающееся из отношений каждого субъекта к другому как к объекту своего рода. Напротив, в формировании целостного человекавсе деловоспитания и образования заключается в пробуждении и развитии способности к общению и наполнении его содержанием. Для коммунистического воспитания нет такого содержания, которое не бралось бывнутриобщения, внутри субъект-субъектных отношений. Всякий феномен не только культуры, а равным образом и природы берется не просто в его безразличном существовании, а в его включенности — актуальной или потенциальной, прямой или косвенной — в контекст человеческого общения, в деятельность, строящую это общение. Такова всеопределяющая, всепронизывающая атмосфера образовательного процесса, его дух. Поэтому и субъект-объектное отношение предстает здесь не как нечто самостоятельное и в самом себе укорененное, а лишь как момент, принадлежащий и подчиненный контексту субъект-субъектных связей, которые только и придают этому моменту и конечную целесообразность и глубинный смысл. Здесь всегда и во всем направленность на объекты и умение ценить их утверждается лишьрадинад-утилитарного, бескорыстного и все в себя приемлющего саморазвития субъективных [См. предыдущее примечание.] сил — всего собственно человеческого в людях. и обратно: ничто собственно человеческое никогда и ни в чем не низводится до уровня вещи, до уровня средства. Отсюда понятно, чтометодвоспитания, адекватный этому, с самого начала требует отношения к воспитанникам только как к субъектам и именно поэтому растит в них целостных субъектов. Всякая способность, всякое умение, качество и навык — все подчинено одному великому искусству — быть открытым миру человеком, духовно-нравственной личностью, бытьсубъектом процесса общения.И нет более благоприятной атмосферы, чем открытое общение, для расцвета любых созидательных потенций человека, известных ныне и неизвестных, ожидаемых и самых непредвиденных.

Само собой разумеется, что выращенный из ничем не подмененного открытого общения человек не станет тяготеть к отречению от своей самостоятельности, к бегству от своей деятельностно-творческой свободы под опеку фатализированного и сулящего гарантированное от проблем существование Порядка Вещей, т. е. к бегству от автономии к гетерономии. Напротив, такой человек будет излучать на всех других щедрую энергию, пробуждающую от убожества несуверенности. Поистине, воспитание целостно развитого человека — это «цепная реакция» подлинного гуманизма.

Наконец, коммунистическое воспитание есть такой процесс, который не должен и не может идти просто-напросто «в ногу с жизнью», но, напротив, призван идтивпереди —настолько впереди, насколько это диктуется его существом, его революционным духом, его задачей — формировать такие способности и духовные силы, которые открывают врата будущего, которые в противоречивом хоре сегодняшнего представляют смелый призывный голос нашего грядущего. И каждый по-коммунистически воспитанный человек не может не нести в своей душе звучание этого голоса.