История философии, понятая как противоречивый процесс фундаментальнейших духовных разысканий[528], заключает в себе весьма поучительный опыт в постановке проблемы творчества. Периоды подъема философской мысли знаменуются дерзким проникновением в категориальную Логику действительности. Это — завоевания диалектического разума, который находит себя в самом центре «гераклитова потока» устремленного вперед творческого деяния. Напротив, периоды, отмеченные симптомами упадочнической «усталости» и культурно-исторического кризиса, настолько усугубляют отчужденность сложившихся и обретших репродуктивное существование, прочно замкнутых на себя форм культуры, что эти формы и их высшее резюме — логические формы — предстают как нечто совершенно отрешенное от их живого источника и невоссоединимое с ним. Творческое деяние и его собственное порождение отказывают друг другу в родстве и кажутся возможными лишь в двух разных мирах, трансцендентных друг для друга. Логические формы выступают не как имманентные самому созидающему процессу, не как его собственные,формирующиеопределения, а лишь как вступающие в действие post factum, вторичные,оформляющиеструктуры, уже ставшего результата, покинутого созидающим процессом и чуждого ему. Готовый замкнутый мир, где господствует репродуктивное функционирование, — вот что представляется единственно возможной сферой для логического.

Собственно Логика идентифицируется с Миропорядком, но совершенно исключается из Миротворчества. Вещи, каковы они в акте своего порождения — in statu nascendi, — якобы неподвластны никакой Логике: ее час настает лишь тогда, когда вещи утрачивают свою творческую аутентичность и погружаются в устойчивое субстанциалистское Бытие. С точки зрения такой субстанциалистской Логики — Логики Миропорядка, — акт подлинного творчества, если только он вообще возможен и если он все-таки нечто большее, чем иллюзия, абсолютно вне-логичен, а-логичен и до-логичен. Внутри сферы, доступной этой логике и подвластной ей, творчество не получаетникакого положительногоопределения и не поддается никакому включению в систему логически обработанного знания. Когда, исходя из такого знания, пытаются все же добраться до характеристики творчества как первично-порождающего процесса, получается, что принадлежащее знанию логическое начало всякий раз уже не принадлежит творческому процессу и лишь вторично по отношению к нему. Само же творчество как подлинно первичное выступает в одних только отрицательных определениях и в облике недоступного, потустороннегопред-начала, т. е. чего-топра-разумного иа-разумного. Творческая способность созидать и формировать схватывается только негативно — как способность разрушать и деформировать все прочно устойчивое, все гармоничное. Отсюда и возникает представление о творчестве как о стихиииррационального хаосав противовес всякому порядку и всякой регулярности, стихии, которая хотя и порождает конструктивные структуры, но тем не менее являет свою истинную природу не в своих произведениях, а в их деструкции: единственное подлинно творческое дело — это якобы лишь дьявольская негация, нарушающая и сокрушающая косность статичного бытия. Ведь строительствосохраняетбылое и сущее в каком-то отношении или смысле, как бы радикально оно его ни преобразовало, значит,признаетего. Между тем творческое дело кажется призванным к абсолютномунепризнанию, чтобы быть свободным от ига субстанциально-замкнутой системы. Творить — значит раз и навсегда разорвать всякие узы логики, покинуть всякий разум, уйти от всякой гармоничной субстанциальности, объективности и положительности. Таков иррационалистический нигилизм, который гонит себя прочь от любой логической определенности, — всегда только виное,в дурную бесконечность пустого «нет».

Загипнотизированный мощью отчужденного мира как вещного Миропорядка и его отчужденной субстанциалистской логики, этот нигилизм делает своим девизомломку(«ломать матрицы»!). Он вырастает из внушающей отчаяние неспособности увидеть, каким образом творчество может в созидании предметного мира не изменять себе и не отдавать своих произведений во власть отчуждения. Творчество, распознавшее в гнусностях отчуждения свое собственное дело и свою «служебность», ужаснувшееся этому, но утратившее мужество духа, проклинает свою предметно-созидательную и разумно-логичную деятельность, проклинает самое себя. Такое самоотрицание и заставляет отвернуться от всякой (несущей в себе положительное) логики, от всякого конструктивно-организованного дела, от всякой солидарности разума. Последний итог на этом пути — негативный фанатизм (который ничуть не лучше позитивного, конформистски-холуйского фанатизма). Таков в конечном счете явный или неявный смысл вынесения творчества за пределы диалектической логики и иррационалистической апелляции к а-логической стихии.

Постановка проблемы творчества как проблемы диалектикологической, т. е. отнюдь не «вынесенной за скобки» логики и не иррационализированной ни в малейшей мере, конечно, предполагает последовательную социально-гносеологическую критику рассудка. Ибо рассудок, каким он развился в институциальной науке на основе овеществления знания (в отличие от рассудка как снятого момента, присущего небезрассудному разуму), как раз и характеризуется такими превращенными формами мышления, в которых творческий процесс предстает всецело «вынесенным за скобки», в «интуицию» и т. п. Но критика рассудка — самостоятельная тема для исследования.

Диалектическая логикане только по необходимости рассматривает проблематику творчества как свою собственную, отнюдь не внешнюю для себя, но ивообще возможна лишь как логика творческого процесса, причем не «между прочим», а всецело, от начала и до конца. Она невозможна как субстанциалистская система натуралистической онтологии, отвлекающаяся от превращения диалектики природы в диалектику культуры, где субстанция обнаруживает и доказывает свою незавершенность и претерпевает творческое достраивание в качестве субстанциального характера субъекта — общественного человека. На деле это диалектика открытости мира человеку и человека — миру, диалектика предметнойдеятельности, которая потому и осваивает природу, что одновременно творит культуру, и наоборот. До человеческой культуры и вне ее, т. е. вне превращения в диалектику деятельности, еще нет того достраивающего субстанцию природы осваивательски-творческого процесса, для которого диалектика есть его собственная логика. Это — не логика субстанции, завершенной и замкнутой на себя без субъекта, как полагает объективизм, и не логика субъекта, который не нуждается ни в какой отличной от него самого субстанции, как полагает субъективизм, нет, этодиалектика субстанции и субъекта. Это —логикаосваивательски-творческого процессастановления субстанции субъектом.

Творчество в таком понимании, т е. взятое во взаимопроникновении с освоением, с деятельностным наследованием универсально-всеобщих определений, должно противостоять угрозе инфляции слова «творчество» и связанному с нею вытеснению философских понятий обывательскими универсальными банальностями[529]. Противостоять этой угрозе — задача насущная еще и потому, что понятию творчества ныне не повезло; термин, обозначающий его, стал модным: он по совместительству служит и модерн-украшением сциентизированному «здравому смыслу», соседствуя со всякими модельными структурами, и одновременно — почти дежурным эпитетом при таких испытанных речевых единицах, как «труд», «успехи» и «инициатива».

Вряд ли стоит всерьез вести полемику против совсем натуралистического «творчества» на уровне насекомых и т п. Обратим внимание лишь на такое весьма типичное толкование творчества, когда оно определяется через «делание нового» (на философизированном жаргоне: «качественно нового»). Все дело оказывается тут вновизне, которая отличает творчество от нетворчества как дело небывалое, оригинальное, не похожее на все то, что уже приелось на этом свете и успело стать «старым». Такое негативноеотличение —разве не естественнейший способ указать на то, что такое творчество? Но попытаемся все же к нему критически присмотреться.

Еще полбеды, когда негативное отличение творчества как «делания нового», представляющее собой лишь рассудочную изолирующую абстракцию, принимается за способ, дающий дефиницию «специфики» подлежащего исследованию предмета: «специфика» фиксируется, а суть дела ускользает. Ибо творчество только потому и выходит к новым горизонтам действительности, что достигает более полного и глубокого овладения богатством «старого». Оно есть акт всецелоисторический, вбирающий в себя и возрождающий в себе все то живое движение культуры, внутри которой и из наследования которой он сам возник и стал осуществим. Но упускающую все это из виду формальную дефиницию еще можно преодолеть содержательным анализом проблемы. Гораздо хуже получается, когда сама «природа» творчества с самого начала истолковывается как состоящая в негативном отличении, вотталкиваниидостигнутых форм культуры как «старых» и в стремлении к «новому» как таковому, т. е. непохожему на былое, ему несвойственному и с ним контрастирующему. Творчество, с этой точки зрения, оказывается лишь погоней за инаковостью.

Находки, едва обретенные, так скоро становятся для негативного отличения уже «устаревшими» и присоединившимися к безнадежно «старому» миру, что приходится вновь и вновь подхлестывать себя на пути к переменам, к иному. И чем меньше удается ему задерживаться на чем-то определенном и чем интенсивнее это перебирание непрерывно устаревающих новообразований, тем больше оно лишает себя глубины и основательности в этом все ускоряющемся скольжении по поверхности и разбегании в экстенсивную бесконечность калейдоскопа. Чем ненасытнее жажда мельтешащих новообразований и чем упорнее это торопливое «творчество», тем острее нехватка времени, потому что оно все менее способно обогатить и сконцентрировать свое время помножением его на былое, на «старое», возведением его в степень основательностью. Чем решительнее и быстрее оно стремится убежать от косности и рутинной мелочности, цепляясь за инаковость, тем более мелочным становится само. Кричащие, но ничтожные нюансы, вариации все на ту же тему, согласно правилу «все течет, и ничего не меняется», — таков удел этого «творчества»! По существу, это — лишь попытка дать респектабельное имя склонности «современного»обывателя(в том числе около-научного и около-художественного) ничему себя не посвящать всерьез и ничего не принимать всерьез, но непрестанно «меняться» и куда-то торопиться, все время оставаясь не затронутым сколько-нибудь значительным Смыслом. Потерявший себя в мире вещей, он ни в одной из них не открывает неовеществленного культурного содержания, которым бы он смог наполнить себя, и вечно гонится от пустышки к пустышке, застряв в беличьем колесе суеты.

Вряд ли кто ограничится простым воспроизведением такого рода расширительно-«популярного» представления о творчестве в философии. Но отвергнуть его лишь в этой крайней, явно вульгарной форме — мало. Надо еще преодолеть «принцип» негативного отличения творчества от «нетворчества». Иначе может получиться лишь рассудочное усовершенствование («рационализация») и «углубление»того же самогов его основе представления. При таком «углублении» путь лежит от творчества как «делания нового» к иррационалистическому нигилизму. Творчество тогда становится темой, которая используется для отодвигания в сторону диалектической логики, вместо того чтобы служить постижению и развитию самой этой логики как подлинно диалектической.

На деле творчество для диалектической логики — это вообще не только и не столько «тема», сколько характер всей логики от начала и до конца. Если человеческое творчество в истории культуры, т. е. прогресса человеческих сущностных сил, — нечто большее, чем иллюзорная хрустальная мечта поселившихся в «интермундиях» одиночек, если их творчество принадлежит в качестве самого основательного дела — делу истории, то творческой должна быть в конечном счете сама логика этой истории.

Если творчество есть не «божественное» или иррациональное, а имманентное человеческой предметной деятельностидействительное созидание принципиально новых возможностей,то это происходит не вопреки всей действительности в ее субстанциальных определениях, не вопреки ее собственной всеобщей логике или в негативном противостоянии ей, а лишь благодарялогике самой действительности. Если история творчества есть в каждом своем шаге не что иное, кактворчество истории, и в то же время все это строительство мира культуры совершается как достраивание мира природы в ее субстанциальности, то оно может быть лишь делом человека как творческого существа, осваивающего логику действительности. Чтобы быть творческим субъектом, человек должен быть — и это абсолютная предпосылка — субстанциальным, т. е. должен воспроизводить субстанциальность как свою собственную и сам достраивать ее.

Значит, проблема в том и состоит, чтобы понять и развивать диалектическую логику как такую, которая становится логикой человеческого достраивания субстанции в творчестве культуры, логикой становления субстанции субъектом. Значит, подлежит критике субстанциалистская (объективистская, «бессубъектная») логика, реакцией на которую в качестве восполняющего ее антипода является иррационалистический нигилизм. Побочным продуктом такой критики может быть также и преодоление всех форм имитации диалектики и словесной мимикрии под нее, которая дух приносит в жертву букве. В. И. Ленин писал о ней: «Чрезвычайно широкие слои тех классов, которые не могут миновать марксизма при формулировке своих задач, усвоили себе марксизм... крайне односторонне, уродливо, затвердив те или иные “лозунги”, те или иные ответы на тактические вопросы ине понявмарксистских критериев этих ответов... Повторение заученных, но непонятых, непродуманных “лозунгов” повело к широкому распространению пустой фразы»[530].

Общелогический субстанциализм предполагает (хотя, правда, одновременно и порождает) объективистски-фаталистическое истолкование истории, не оставляющее места для самодеятельности, для разумно-нравственной личностной суверенности и процесса творческого целепродуцирования. Поэтому критика субстанциализма, изображающего логически-всеобщее как господствующее над миром основоначало, таящее в себе предзаложенным все многообразие особенного и единичного (например, гегелевский логический «преформизм»), предполагает критику тех отчужденных форм, с точки зрения которых человек выглядит как конформистская марионетка господствующей над ним Логики, как пешка в ее всемирно-исторической игре.

Картина исключающего творчество «закрытого» Миропорядка подлежит объяснению из особенных, исторически преходящих отчужденных форм человеческого творчества, которое само придает истинной логике действительности враждебный ему и отрицающий его, функционально-нетворческий характер. Диалектическая логика в ее творческой подлинности как диалектика субстанции и субъекта раскрывается в результате ееочищенияот субстанциалистского «транспонирования» и извращения, делающего «закрытой», замкнутой на себя, статичной системой.

Диалектика есть логика, по которой человек «живет миром», логика всебытийности человека. Это — не так предпосылка, которую можно просто «учесть» в предисловиях и примечаниях к исследованиям по диалектике или которую простительно оставить за порогом у входа в ее собственную систему. Это ее имманентный организующий принцип, по которому она сама себя организует и развертывает, не нуждаясь ни в каких «мета»-приемах упорядочения, ставимых над ней, — принцип ее творческой жизни, ее «открытости». Диалектика есть Логика-Этика[531]культурно-исторического творчества, есть в самом подлинном смыслефилософия человека —человека в его революционно-критической «открытости» навстречу миру. Такое понимание не может вполне развернуть и утвердить себя, не преодолевая самым последовательным и бескомпромиссным образом объективистски-фаталистического, субстанциалистского истолкования истории, в особенностиэкономического материализма. Последняя всецело находится в плену отчужденных форм и вещных структур и представляет собой не что иное, как рационализованную и сциентизированную идеологию «структурного» Миропорядка.

Если Карл Маркс за отношениями вещей открыл отношения людей[532], то экономический материализм, напротив, низводит отношения людей до уровня чисто вещных. Если марксизм благодаря своей революционной критичности открыл в социальном миремир человекаи понялчеловеческуюдействительность как в конечном счете единственную культурно-историческую, социальную действительность, то экономический материализм, напротив, признает лишьмир вещей, в котором человек находит себя лишь в качестве более или менее сознательнойвещи, состоящей на службе у законов этого мертвого мира.

Общественный человек, культурно-исторический субъект сводится к носителю экономически предопределенных социальных ролей и масок. Это — не творец истории, не автор и одновременно действующее лицо своей исторической драмы[533], а тольковещный персонаж —марионетка, функционирующий по готовому «сценарию». Это — рафинированный и стерильный конформист, homo oeconomicus.

Карл Маркс, исходя из диалектики деятельности, из логики человеческого созидания в культурно-историческом процессе, объяснил «на голову поставленный» мир отчуждения и овеществления. Он проанализировал, исходя из деятельностной сущности человека как культурно-исторического субъекта, также и процесс деперсонификации человека и превращения его в вещного персонажа, раскрыл природувторичныхфигур в процессе отчуждения, которые «выступают как всего лишь представители персонифицированных вещей»[534]. Вот эту самуювторичность,эту производность обезличенных персонажей от представляемых ими социальных вещей, эту сугубо превращенную форму, в которой человеческая сущность совершенно стерта[535]и принимает экономический материализм за человеческую сущность и за историческое предназначение человека.

Действительная вторичность актов сознания и воли людей по отношению к их предметной деятельности и ее условиям неправомерно смешивается со специфической вторичностью деперсонифицированных фигур в процессе отчуждения по отношению к овеществленным формам культуры, — смешивается лишь ради увековечивания и универсализации этого превращения человека в «тень своей собственной тени»[536]. Поэтому соответствующая экономическому материализму субстанциалистская логика (структуралистская «система Миропорядка») есть на деле не что иное, каклогика конформистских персонажей, их универсальная «шпаргалка» для удачливого функционирования в «закрытом» и «законсервированном» вещном Миропорядке. Это —логикасциентистскойапологиифтализированного облика истории, которая якобы всегда идет «туда, куда положено»[537].

В противовес этой субстанциалистской и структуралистской логике марксистская диалектическая логика есть логикадействительногоприродного и — в преемственом единстве с ним — культурногомиране как «закрытого» и замкнутого на себя, а как в самой его субстанциальности незавершенного и «открытого», т. е. не как статичного мира готовых «данностей», а как динамичногомира проблем. Это диалектика становления субстанции субъектом, диалектика человеческого творчества.

Призвание диалектической логики — не рационализация той эмпирии, которую структурализм уже объявил «смертью человека» (Фуко) среди научно отлаженных безличных ролей, и не негативный критицизм романтического толка, критический синтез всех творческих сущностных сил человека — познавательных, художественных, нравственных, т. е. не редукция их, а их выведение из их конкретного единства в деятельности.