Невозможно понять ни становление марксистской диалектики, ни ее сложившееся содержание, не раскрывая ее революционной критичности. В той мере, в какой Маркс завершал духовную работу, которая вела его к созданию принципиально нового и способного развиваться далее на своей собственной основе целостного мировоззрения, он все больше выдвигал па первый план эту проблему. В своих знаменитых тезисах «К Фейербаху» [В записной книжке К. Маркса эти тезисы обозначены так: «1) ad Feuerbach».] (получивших прочную известность под измененным названием «Тезисов о Фейербахе», хотя на самом деле Маркс посвятил их не только и даже не столько Фейербаху и его критике, сколько выработке своей собственной, новой философской точки зрения и определению ее специфического содержания) он сформулировал афоризм, подытоживший принципиальное решение им этой проблемы: «Философы лишь различным образомобъяснялимир, но дело заключается в том, чтобыизменитьего»[539]. В этих двух строчках, занесенных Марксом в его записную книжку в апреле 1845 г. в Брюсселе, заключен громадный смысловой потенциал.

Время с безжалостностью и суровостью заставило отбросить иллюзию, будто истинный смысл этого афоризма, звучащего как лозунг, достаточно прост. Сколько теперь существует различных версий, притязающих на то, чтобы быть единственно верным и исчерпывающим его истолкованием?!

На одном полюсе — «ультралевый» (и поэтому оборачивающийся грубейшей «правизной») анархизм и авантюризм, нетерпеливо порывающийся немедленно и с маниакальной решимостью перевернуть мир буквально вверх дном, чтобы независимо от объективных условий и любыми средствами — предпочтительно самыми разрушительными — навязать ему свою волю и свою готовую «всемирную» истину в последней инстанции. На другом полюсе — правый оппортунизм, который тоже выступает за изменение мира, но только в тех заранее дозированных размерах, которые согласуются с сохранением его неизменных устоев.

Это по сути апология классово антагонистического общества под модернизированными вывесками и декорациями и на деле означает лишь фальшивое подкрашивание и подновление старого мира, приспособление «всей старой мерзости» (говоря словами Маркса) [В немецком оригинале сказано еще резче: «die ganze alte Scheme» (см.: MEGA. I. Abt. Bd. 5. Berlin, 1933. S. 2418) и «den ganzen alten Dreck» (Ibid. S. 6010-11).] к требованиям прогресса. На одном полюсе волюнтаризм, готовность пожертвовать всей исторически выработанной культурой и даже самим человечеством ради того, чтобы немногим оставшимся в живых навязать примитивный строй, стоящий вообще ниже уровня цивилизации, но выдаваемый тем не менее за коммунизм. На другом — конформистская умеренность, предлагающая свои услуги в деле «чинки и штопки» рутинного буржуазного хлама, умеренность, основанная на вере в непоколебимую прочность наличного бытия, в неподатливость мира, каков он есть, в неотвратимость его судеб, навязывающих человеку каноны его жизни и формирующих самого человека вместе со всеми его целями, волями и идеалами.

Ни тот ни другой — ни субъективистский волюнтаризм, ни объективистский фатализм — не имеют ничего общего с подлинным диалектическим смыслом Марксова афоризма, с марксистским решением проблемы критичности теории и критичности практики. И тот и другой одинаково чужды Марксу, как бы эта чуждость ни маскировалась различными подделками. В. И. Ленин писал о подобных подделках в 1910 г.: «Чрезвычайно широкие слои тех классов, которые не могут миновать марксизма при формулировке своих задач, усвоили себе марксизм... крайне односторонне, уродливо, затвердив те или иные “лозунги”, те или иные ответы на тактические вопросы ине понявмарксистских критериев этих ответов... Повторение заученных, но непонятых, непродуманных “лозунгов” повело к широкому распространению пустой фразы...»[540]На эту опасность усвоения марксизма в совершенно опошленном и превращенном во фразы виде указывал и Энгельс.

Но как бы ни были вульгаризированы великие идеи подлинного марксизма в устах тех, кто обращает их в пустую фразу, эти идеи, взятые в живом контексте истории диалектики, обнаруживают весь свой гуманистический смысл, всю силу своей революционной критичности.

Когда Маркс формулировал свой знаменитый афоризм, он уже имел перед собой достаточно четко выраженные типические формы и объективистской, и субъективистской концепций. Он уже столкнулся и с романтически-утопическим «критицизмом», выступившим с претензией немедленно, как только его услышат, неузнаваемо преобразить мир одним только своим гневно-критическим словом, и с умеренно-апологетическим «некритическим позитивизмом», довольствовавшимся некоторыми улучшающими и подкрашивающими наличное бытие поправочками. В расколовшейся гегелевской школе типично субъективистские концепции развивали такие младогегельянцы, как Макс Штирнер, предвосхитивший последующее движение анархистского бунтовщичества и левого романтизма, а через ряд посредствующих звеньев — также и активизм экзистенциалистского толка; Бруно Бауэр, выдвинувший философию «самосознания» и «критической критики», которая знаменовала его движение от Гегеля назад к субъективистски понятому Фихте, — движение, ныне часто повторяемое в современной буржуазной философии. Консервативно-позитивный объективизм защищали гегельянские «ортодоксы» старого закала.

Мировоззрение Маркса формировалось в процессе критического преодоления им и той и другой позиции. Маркс выработалпринципиально новую ориентацию,послужившую живительным источником для творческих поисков и решений, выработал именно благодаря тому, что понял задачу изменить мир как адресованную также иобъективному познанию,включая в особенности философию, и требующую определить принципиально новый способ отношения к действительности и к практике. Философия уже не могла оставаться просто чем-то допускающим свое приложение к практике («переход к практике»), она сама становилась мышлением, имманентным процессу изменения мира и столь жекритичнымитворческим,как и весь реально-преобразовательный и созидающий новые социальные отношения процесс.

Она сама вовлекалась в этот процесс, выступая как революционно-критичная, т. е. подлинно революционная и последовательно гуманистическая, философия, которая сознает поэтому и свою органическую связь с социально-классовой почвой и всегда стремится к ясности этой связи.

Для Маркса его тезис, требовавший не просто так или иначеинтерпретироватьмир, каков он есть, ноизменятьего, означал именно повышение, причем несравненное повышение ответственности самой научной и философской мысли, расширение и углубление ее творческой работы. Менее всего этот тезис выражал собой разочарование в познающем разуме, умаление его достоинств и упование на то, что отъединенная от теории «сама-по-себе-практика» сможет решить все проблемы человечества и изыщет спасительные ответы на все мучительные вопросы. У Маркса не могло быть и речи об апелляцииоттеориикпрактикевместообогащения теории, о вытеснении познавательных задач узкопрактицистским действованием, каково бы последнее ни было — то ли умеренно-конформистским, в стиле «рационального» филистерского утилитаризма, то ли необузданным, безмерным, в стиле «иррационального» бунтарства и анархизма. Напротив, Марксов тезис ставил, как никогда, высоко достоинствообъясняющеймысли, неизмеримо усложнял ее задачи, возлагал на нее гораздо более серьезные надежды, заставлял научное и философское познание браться за гораздо более трудные проблемы; он ориентировал на гораздо более фундаментальный способ постановки даже тех проблем, которые были уже тогда сформулированы. Это в свою очередь требовало предельной отточенности и проникновенной силы мышления, полнейшей его свободы от предвзятых предпосылок и оценок, догматических канонов и готовых выводов, т. е. требовало тойвысшей культурымышления, без которой всякие претензии на революционный характер философии обращаются в звонкую фразу. Эта культура мышления и есть не что иное, какдиалектика,ставшая достоянием познавательной способности, воспитанной на всем опыте и всех уроках борьбы человечества за истину.

В свете сказанного становится понятным, каково значение проблемы отношения объясняющей теории к практической деятельности как борьбе и созиданию, т. е. к деятельности, пронизывающей собой и образующей все движение социальной действительности, все движение истории. Это проблема взаимной критичности теоретической и непосредственно практической деятельности. Такая критичность возможна лишь при условии внутреннегоединстватеории и практики, но не в смысле их примитивного синкретизма, а в смысле тождества их как развитых противоположностей, непрерывно переходящих друг в друга. Становление диалектики как содержательной лотки развивающегося Марксова мировоззрения есть вместе с тем становление и все более последовательное утверждение революционной критичности. Духовная биография Маркса, философски резюмированная, позволяет выделить в ней основные периоды в процессе выработки такой критичности и помогает лучше разобраться в том, что она собой представляет.

1. От романтического критицизма через преодоление гегелевского «некритического позитивизма» к коммунистической критичности

Хотя до 1842 г. (включительно) взгляды Маркса еще не обрели той самостоятельности, которая позволяла бы квалифицировать их как определенную целостную концепцию, тем не менее уже в этот период — собственно ранний (в отличие от периода 1844-1845 гг.) — выявляются моменты, достаточно интересные с точки зрения рассматриваемой проблемы и имеющие к ней самое прямое отношение. В этот период совершается процесспервоначальногоосвоения (изучения) Марксом духовного наследия классической немецкой философии. Многообразные обстоятельства социальной атмосферы в Рейнской провинции и ближайшим образом воспитание юного Карла Маркса сделали возможным восприятие именно романтически-критических мотивов в тогдашней духовной культуре. Следует иметь в виду, что в числе оказавших на него существенное влияние были такие люди, как его отец Генрих Маркс, верный духу Просвещения, духу Вольтера — Лессинга; Людвиг фон Вестфален, настроенный романтически и сочетавший свободолюбивые взгляды, в том числе сен-симонистские, с прекрасным знанием эпической поэзии; директор Трирской гимназии, преподававший историю и философию, кантианец Виттенбах... Между тем прусская монархия являла собой нечто резко контрастирующее с прогрессивными тенденциями духовной культуры, усвоенными Марксом. Говоря словами Вильгельма Либкнехта, над всем стояло «какое-то верховное существо, которое вопреки всякой логике наделялось такими атрибутами, как Всемогущество, Всеведение, Всеблагость, Непогрешимость... у народа отнималась всякая способность к самостоятельному мышлению и... на него возлагалась лишь одна обязанность — слепо верить и слепо повиноваться правительству»[541]. Такой контраст способствовал выработке у юного Маркса мироощущения, проникнутого пафосом бурного романтического протеста и негодующего отрицания недостойной окружающей реальности. Так, в его стихотворной трагедии «Оуланем» (1837) герой провозглашает: «Этот мир проклятый должен быть разрушен, и я сомну его упрямое бытие»[542]. Тот же мотив звучит в его песне «Человеческая гордость»:

С презрением перчатку я бросаю

В раскрытое лицо старого мира[543].

Юный Маркс весь в страстном кипении неистощимой энергии, устремленной к героической борьбе в духе фихтевского мироеозидающего этического деяния с его трансцендентальным идеалом:

...Весь я там, где штурм и шторм.

Все добыть — мое желанье:

Дар богов постичь стремлюсь...

Хватит нам молчанья. Хватит

Жить без помыслов и дел[544].

Однако именно потому, что этот мятущийся дух деяния воспевался как некийиноймир, романтически противопоставляемый всему сущему, он терял соприкосновение с «посюсторонним», прозаически-земным миром и его логикой бытия, безотносительно к которой невозможна никакая реальная борьба с ним.

Певец, мечта моя легка.

Я улетаю в облака.

И тогда обнаруживалась вся неосновательность этого критицизма, его отрешенность и замкнутость в сфере «заоблачных» грез:

Полно, полно, то лишь грезы

Сердце сетью оплели,

Унося в эфир от прозы

В прах поверженной земли[545].

Хотя сам молодой Маркс очень недолгое время придерживался этого романтического противопоставления сущего и должного, весьма поучительно то историческое и логически необходимое обстоятельство, что точка зрения революционной критичности, присущая диалектике, могла быть выработана только путем отрицания и снятия этого романтического критицизма. Ибо они глубоко различные мировоззрения. Как бы ни был привлекателен (особенно для молодых умов) романтический критицизм своим бескомпромиссным — наперекор всему миру — следованием своему этическому идеалу и своим мятежным отвержением решительно всей расходящейся с этим идеалом действительности, все же ему не хватало «земной» способности погрузиться в проблемы-противоречия действительности и мужественно нести бремя реальной борьбы и реальной ответственности за ее последствия, не совпадающие с немедленным и полным торжеством идеала. Романтизму не хватало трезво-самокритичного понимания реальной роли своих попыток воспарить над бедами и язвами, трудностями и трагическими осложнениями, коварными парадоксами и вновь встающими проблемами, попыток отвернуться от них и уйти прочь, а между тем эта реальная роль мало похожа на ту благородную миссию, которую он себе приписывает в идеале. Вот почему перейти к конкретной критичности, присущей диалектике, можно, только преодолев абстрактно-максималистский романтический критицизм.

Молодой Маркс разочаровался в своем романтизме, обнаружив его главный порок: на пути к монистически-целостному и систематически продуманному воззрению «оказалась серьезной помехой... противоположность между действительным и должным»[546]. «Все действительное расплылось... Нападки на современность, неопределенные, бесформенные чувства... сплошное сочинительство из головы, полная противоположность между тем, что есть, и тем, что должно быть»[547], — пишет он своему отцу в 1837 г.

Так молодой Маркс решает навсегда покинуть страдающий дуализмом романтический критицизм. И хотя полностью устранить этот дуализм на деле, в конкретном решении социальных проблем ему удастся, как мы увидим, далеко не сразу (дуализм должного и сущего окажется воспроизведенным в новой, осложненной форме в истолковании природы государства в 1842 г.), тем не менее принципиальное отношение к нему становится с этого времени явно отрицательным. Когда Марксу пришлось столкнуться несколько позднее (работая в «Рейнской газете») с субъективистским романтическим критицизмом некоторых берлинских младогегельянцев, объединившихся в кружок «Свободных», то он недвусмысленно выступает против такой их позиции и делает это весьма резко. Он идет на разрыв отношений со «Свободными», в частности с Эдуардом Мейеном, считая непростительным заблуждением последнего именно то, что у него «излюбленная категория —долженствование». В противовес максималистскому требованию: «газета не должна проявлять сдержанность, она обязана действоватьсамым крайним образом»,равно как провозглашению лозунга свободы в ее «необузданной, санкюлотской... форме» и претензии «перевернуть мир», Маркс отстаивает то понимание свободы, согласно которому она должна корениться в «самостоятельном и глубоком содержании», а не в звонких и хлестких декларациях. Он отвечает Э. Мейену контртребованием: «поменьше расплывчатых рассуждений, громких фраз, самодовольства и самолюбования и побольше определенности, побольше внимания к конкретной действительности, побольше знания дела»[548].

Новая точка зрения, к которой пришел Маркс, покидая романтизм 1837 г., тоже еще не была выработана им самим самостоятельно, она сложилась в результате такого освоения философии Гегеля, которое во многом сближало его с левыми младогегельянцами, не впадавшими в романтизм. К этому привел его поиск более глубокой и действенной критичности, нежели та, которая была присуща романтизму. При этом обнаруживается любопытный парадокс: на пути углубления критического характера своего мировоззрения Маркс пришел к той самой философии Гегеля, которая отнюдь не была ему симпатична как раз из-за ее «некритических» мотивов и которую он отвергал ради фихтевского духа деяния. Дело здесь не только во влиянии университетских преподавателей — гегельянцев Эдуарда Ганса, Гефтера и др. Сама задача построить синтетически-целостное, монистическое воззрение — задача, имманентно присущая классическому немецкому идеализму в его общей тенденции, толкала Маркса к усвоению высшего достижения этой тенденции — философии Гегеля. Так и получилось, что действительная эволюция взглядов Маркса оказалась заключавшей в себе много неожиданного. Работа над выяснением «исходного пункта и необходимого развития философии» (таков был подзаголовок его диалога «Клеант») завлекла его «подобно коварной сирене, в объятия врага». И вот он видит: «Мой последний тезис оказался началом гегелевской системы»[549]; «все крепче становились узы, связавшие меня... с современной мировой философией, влияния которой я думал избежать»[550]. Позже Маркс отметит такую закономерность: «...первая критика всякой науки необходимо находится во власти предпосылок той самой науки, против которой она ведет борьбу...»[551]Власть гегелевских предпосылок над мыслью Маркса оказалась в 40-е годы очень существенным воспитывающим ее фактором. Надо было сначала испытать эту власть над собой, чтобы потом обрести способность к снимающей ее критике — к критике, которая позволяла стать действительновышегегельянства, включая и его разновидность — младогегельянство.

Чем же обогатил Маркс свое мировоззрение (в аспекте его критического характера) после разрыва с романтизмом? На почве объективно-идеалистических предпосылок философии Гегеля уже не могло быть речи о такой критической позиции, которая основывалась бы лишь на произвольном выборе, на каком-то субъективном (хотя, быть может, и надъиндивидуальном) принципе, не состоящем в генетическом единстве с объективной действительностью и не нуждающемся в том, чтобы найти свое оправдание в таком единстве. Должное и сущее требовалось понять не как две изначально не имеющие между собой ничего общего, самостоятельные и чуждые друг другу сущности, которые лишь внешним образом вступают в конфликт, обнаруживая свою несоединимость и всю глубину разделяющей их пропасти, а, напротив, как два диалектически необходимых момента единой самопротиворечивой действительности, моменты ее саморазвития и самоотрицания. Все это обязывало критику стать гораздо более содержательной, объективной и, главное,историчной:она переставала быть только выражением некоего оценивающего отношения к историческому бытию извне, она обретала призвание быть сознательным выражениемсамокритики историив ее диалектическом движении.

Маркс стал ориентироваться не на дуализм, а на исторический монизм. И это была в высшей степени ценная, концентрирующая в себе громадную содержательно-логическую культуру мышления плодотворная ориентация. Однако — и тут сказывалась специфическая власть гегелевских предпосылок — это был монизм идеалистически-субстанциалистский, заточивший все возможности человеческого прогресса в замкнутую систему господствующей над миром абсолютной Идеи, в систему, где безраздельно царит «деспотизм всеобщего». Примирительно-консервативные мотивы у самого Гегеля, несомненно, были внутренне связаны с этим «деспотизмом всеобщего» и находили в нем свою адекватную им логику. Молодой Маркс, отнюдь не склонный разделять эти мотивы, считает, что они имеют «свои наиболее глубокие корни в недостаточности принципа или в недостаточном понимании философом (т. е. Гегелем. —Г. Б.[Публикуемый текст входит на правах главы в коллективную монографию. Фамилии авторов перед названиями глав не указаны. Они указаны лишь на С. 2. В этой связи авторские пометки редактором книги помечались так: «Ред». На деле же авторы указывали свои инициалы. В этой связи здесь и далее «Ред.» заменено на «Г. Б.».]) своего принципа»[552], а не в его бесконечном приспособленчестве, как полагали некоторые. Хотя уже здесь перед Марксом встает задача «выйти за пределы» гегелевской системы, однако тогда ему удается сформулировать принципиальные цели критики лишь на языке этой системы: «... критикаопределяет меру отдельного существования по его сущности, а меру особой действительности — по ее идее»[553].

Маркс, не случайно указывает прежде всего на «недостаточность понимания философом своего принципа». Он стремится защитить Гегеля и не согласен с «некоторыми гегельянцами, неправильно понимающими нашего учителя, чтоумеренностьесть нормальное проявление абсолютного духа...»[554]В качестве более правильного понимания он предлагает такое, согласно которому абсолютный дух делает своим нормальным проявлением «превращение философии в практическое отношение к действительности»[555]. «...Так философия, охватившая целый мир, восстает против мира явлений. Такова в настоящее время гегелевская философия»[556]. Именно она, полагает Маркс, явила собой то «чистое, идеальное пламя науки», которое «оказалось животворящим духом всемирно-исторических процессов»[557]. Более того, Маркс приветствует приближающуюся революционную бурю от имени истолкованного таким образом гегелевского идеализма и изображает ее как грядущее последствие этой «великой, мировой философии»[558]. Пламя реальной борьбы для него есть не что иное, как обращенное вовне порождение «внутреннего света» Идеи: «...ставший в себе свободным теоретический дух превращается в практическую энергию и, выступая какволя...обращается против земной, существующей помимо него действительности»[559].

Такая защита Гегеля скорее свидетельствует о том, как далек от гегелевской ортодоксальности был Маркс даже в тот период. Вспомним те страницы гегелевской «Философии духа», где критицизм рассматривается как всего лишь скоропреходящий симптом молодости. Юным умам свойственно выражать недовольство окружающим миром. Такова молодежь, ничего не поделаешь! Но зато Гегель утешает нас тем, что столь же закономерно и исцеление от дерзостного желания переделать мир; более почтенный возраст делает человека существом смиренным или, как говорит Гегель, «зрелым мужем». «Содержание идеала, — по гегелевской характеристике, — наполняет юношу чувством деятельной силы, он воображает себя поэтому призванным и способным переделать мир... Того обстоятельства, что содержащееся в его идеале субстанциальное всеобщее по своей сущности уже получило в мире свое развитие и осуществление, мечтательный дух юноши постичь не в состоянии»[560]. Но вот наконец Абсолюту удается сломить младую гордыню и втиснуть индивида в уготованные ему рамки спокойной «практической жизни». «Поскольку человек переходит, таким образом, в практическую жизнь, он, конечно, может испытывать досаду и печаль по поводу состояния окружающего его мира и даже терять надежду на улучшение этого состояния; однако он сживается все-таки с объективными обстоятельствами и живет, привыкнув к ним и к своим занятиям»[561]. «...Взрослый человек уже не находится более во власти своих... субъективных взглядов и не занят уже только своим личным развитием, но погружен в разум действительности и проявляет себя деятельным для мира» (т. е. для мира,каков он есть,в его якобы завершенной разумности). «...Если человек не хочет погибнуть, то он должен признать, что мир существует самостоятельно и в основномзакончен.Он должен принять условия, поставленные ему этим миром, и от их неподатливости отвоевать то, что он хочет иметь для себя самого... Это единство с миром должно быть признано не как вынужденное отношение, но как отношение разумное...

Мир — это осуществление божественного разума... Мир может поэтому... претендовать на то, чтобы его признали законченным...Взрослый человекпоступает поэтому совершенно разумно, отказываясь от плана полного преобразования мира... и так ему остается еще много простора для почетной, далеко идущей и творческой деятельности»[562].

В каком разительном контрасте находятся эти высказывания самого Гегеля, столь откровенно демонстрирующего в них всю некритичность своего мировоззрения, с Марксовым истолкованием гегельянства как «животворящего духа» и «чистого, идеального пламени науки», обращающегосяпротивналичного бытия и подобно эоловой арфе предвещающего приближение революционной бури! Для Гегеля мир есть субстанциально завершенное, «в основном» законченное целое, способное преподнести суровый урок «разумности» всякому непослушному. Для Маркса мир в себе самом субстанциальнонезавершен,незакончен, и только деяние человека переустраивает его. Для Гегеля человек — слуга готового Мирового порядка вещей. Для Маркса он наследник и строитель мира по-новому: он призван «собственными силами строить целый мир, быть творцом мира»[563]. Гегелевская «разумность» — это самоподчинение человека деспотизму всеобщего, растворение личности во всеобщем. По Марксу, «первой основой философского исследования является смелый свободный дух», так что «мы как бы возвышаемся над собой, достигая уровня всеобщих сил, и дышим свободнее»[564]. Гегель оправдывает капитуляцию личности перед угрожающей погубить ее мощью отчужденной власти. Для Маркса разумен толькопуть борьбыс этой властью, начинающийся с отказа принять навязываемые ею «готовые условия», — путь борьбы за торжество человеческого свободного деяния. Его точка зрения может быть выражена строками, которыми «Рейнская газета» в своем последнем номере прощалась с читателями:

А если на пути нам суждено крушенье —

В крушеньи будем верными себе[565].

Если критичность, не признающую мир субстанциально завершенным, замкнутым в себе и провозглашающую задачу творчески переустроить мир, называтьдухом молодости,то Маркс предстанет перед нами как мыслитель и борец, который сумел остатьсямолодымвсю свою жизнь, во все периоды своей деятельности и во всех своих произведениях. В этом смысле нельзя понять и самых зрелых классических сочинений Маркса, если не видеть в них творений всегда духовно молодого, революционно-критичного Маркса! Кто изображает марксизм лишенным такого духа молодости, тот подменяет его чем-то поддельным и чуждым.

Следует еще добавить, что именно гегелевский «зрелый муж» отличается недостатком зрелости своего мировоззрения, ибо принадлежит к индивидам того уровня, когда они еще нуждаются в метафизическом Абсолюте, стоящем над природой и историей; на этот Абсолют возлагается роль глубочайшей основы фиксированного миропорядка, гаранта судеб и направителя исторических действий людей, социальных групп и т. п. В противоположность этому Маркс уже в 40-е годы отвергает и идею надприродпого и надъисторического Абсолюта, и обожествление или субстанциализацию земных институтов.

Проблемой, размышления над которой вывели Маркса несколько позднее за пределы гегельянства (и младогегельянства), явилась проблема личности и государства. Принципиальное решение этой проблемы Маркс найдет в 1845 г. и изложит его в «Немецкой идеологии», где дана также и классовая характеристика индивидов, которые тоже «до сих пор выражали себя как некоторое целое» в государстве и которые «должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя как личности»[566]. Пока же, на почве гегельянства, эта проблема была наделена расширительным смыслом и гипертрофированным значением, поскольку средоточием всеобщих сущностных сил людей, воплощением их общественно развитой сущности Маркс все еще считал — исходя из Гегеля — именно государство, каково оно есть по своему понятию, «истинное государство», о чем шла речь в предыдущих главах [Г. С. Батищев имеет в виду главы, предшествующие написанной им.].

Обнаружив, однако, вопиющее расхождение между реальным государством, которое подчинено отношениям собственности, в частности земельной собственности, и понятием государства, Маркс пытается разрешить проблему, апеллируя к принципу «народной интеллитентности», которая послужила бы организующей силой государства. «Для интеллигентности нет ничего внешнего, ибо она есть внутреннее определяющее начало всего»[567]. «Интеллигентность» нельзя превратить в нечто служебное, подчиненное утилитарной задаче, не отрицая ее самое, у нее невозможно отнять свободное духовное развитие человеческих сил как самоцель, не погубив ее. «Вопрос резюмируется в немногих словах: кто кого должен подвергнуть критике, кто кого должен подчинить себе — земельная собственность политическую интеллигентность или же политическая интеллигентность земельную собственность?»[568]Опять проблема упирается в долженствование. Хуже того — само понятие «интеллигентности» расщепляется на сущее и должное, вместо того чтобы быть точкой их совпадения. Оказывается, в действительности сама «интеллигентность» утилитарна. И Марксу приходится вводить противопоставление:«Утилитарнаяинтеллигентность... отличается, конечно, отсвободнойинтеллигентности», той, которая «властвует над всякой вещью и подчиняется только себе самой»[569].

Чтобы избавиться от подобного дуализма между должным и сущим, дуализма, расщепляющего каждое понятие и уводящего от проникновения внутрь конкретного на путь внешней рефлексии, надо было перейти на почву исследования, пронизанного историзмом и схватывающего особенную (в классовом обществе — классовую) природу социальной силы, способной повести борьбу за те гуманистические начала, которые Маркс приписывал понятию «истинного государства». Он констатирует, что реальное политическое государство «всюду впадает в противоречие между своим идеальным назначением и своими реальными предпосылками»[570], но уже формулирует задачу понять противоречие политического государства как имманентное действительности. При таком понимании «критик может... изсобственныхформ существующей действительности развить истинную действительность как ее долженствование...»[571]Развертывание такой критичности как раз и выводило шаг за шагом за пределы гегелевского идеализма и побуждало искать иной фундаментальный принцип всего мировоззрения.

Стремление обрести почву для критичности в раскрытии действительности с ее противоречиями вместо апелляции к готовым долженствованиям отнюдь не означало какого-то примирительного или апологетического взгляда на наличное бытие. Напротив, острота и резкость оценок окружающей мерзости возрастает. Маркс противопоставляет всякому примирению с существующим гнусным порядком вещей свое ожидание «предстоящей нам революции», провозвестником и симптомом которой является «стыд... своего рода гнев, только обращенный вовнутрь»[572]. «... Этот порядок... вот он стоит теперь перед нами в виде последовательной системы, принцип которой —обесчеловеченный мир»[573]. Стало быть, речь шла не о подгонке должного под сущее или некритическом принятии основы сущего за должное, что получилось у Гегеля. Речь шла о «беспощадной критике всего существующего,беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими»[574].

«Беспощадный», до конца последовательный характер критики и вся глубина отрицания, которому она подвергала существующее, основывалась уже не на романтическом воспарении над миром, а на проникновении в те потенции и противоречия действительности, благодаря которым она отнюдь не сводится к наличному бытию и которые не даны как нечто готовое и завершенное, а выявляются лишь в процессеборьбы.Из внешней рефлексии над существующим критика превращалась в силу развития самой действительности, сливалась с борьбой за разрешение проблем-противоречий, пронизывающих существующее, и поэтому выступала как критика, обретшая определенную партийную позицию в действительной борьбе. «Ничто не мешает нам... связать нашу критику с критикой политики, с определенной партийной позицией в политике, а стало быть, связать и отождествить нашу критику сдействительнойборьбой»[575].

Правда, это было еще лишь программное заявление, лишь формулировка задачи, в частности формулировка общей задачи «Немецко-французских ежегодников», — журнала, который намечали создать. Еще предстояло совершить громадную работу объективногоизучениядействительности, чтобы развить из нее «истинную действительность как ее долженствование». «Это верно — старый мир принадлежит филистеру. Но не следует относиться к филистеру как к пугалу, от которого боязливо отворачиваются. Напротив, мы должны внимательно к нему присмотреться. Стоит изучить этого господина мира»[576]. Только изучив основательно объективную логику действительности, можно со всей ответственностью браться за формулирование истинного лозунга борьбы. «...Мы выступим перед миром не как доктринеры с готовым новым принципом: тут истина, на колени перед ней! — Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов»[577]. Новые принципы, зовущие к преобразованию мира, предстают не как извне привнесенные, не как произвольные пожелания, а как адекватные наиболее глубоким тенденциям самой действительности в ее противоречивости.

Полученные в это время результаты позволили Марксу окончательно разорвать узы гегелевского идеализма и начать выработку кардинально иной фундаментальной философской ориентации. Тем самым Маркс завершает (в 1843 г.) ранний период своей духовной эволюции и вступает в периодстановлениясвоей собственной философской позиции, основа которой принципиально отличается от всех прошлых философских систем — как метафизически-материалистических, так и идеалистических. Этот новый период ознаменован наполнением критичности историческим содержанием: она становится коммунистической критичностью и выступает против классово антагонистического общества как мира отчуждения и дегуманизации.

2. Философские основы диалектико-материалистической революционной критичности

В статье «К критике гегелевской философии права. Введение» Маркс прямо провозглашает задачей критики «утвердитьправду посюстороннего мира»[578]. Эта правда не есть нечто готовое, в себе завершенное и изначально разумное, некая законченная субстанция, которой все предопределено, так что остается только прислушаться к ее разумности. Это правдачеловеческого созиданияистории. Критика осуществленных форм действительной истории исходит не из внеисторического основания, а из тенденции самой историй к тому, чтобы человек сам «строил свою действительность», чтобы он не делал свою сущность некоей вне его стоящей и над ним господствующей силой, не выносил центр своей деятельной жизни вовне, «чтобы он вращался вокруг себя самого и своего действительного солнца»[579].

С этой точки зрения Маркс упрекает теперь уже всю предшествовавшую философию в том, что она в качестве профессиональной сферы, отъединенной от действительной борьбы, являла себя как форма духовного восполнения и компенсации ущербной реальности, апеллируя к царству нравственного разума или логической идеи и т. п. Маркс упрекает такую философию в том, что она даже в самых радикально-критических своих устремлениях не вступала на почву революционно-гуманистической «правды посюстороннего мира», будучи не в состоянии преодолеть свою идеалистическую замкнутость в области духовных форм, и потому она относилась «некритически к себе самой»[580].

На деле предпосылки подлинной критичности не даны философии как ее собственные, изначально ей принадлежащие идеальные предпосылки разума, идеи и т. п., — они должны быть открыты вдействительномкритическом процессе преобразования общественной жизни предметной деятельностью людей. Изменение мира не может быть одним лишь проецированием философских идей на реальность, одним лишь «превращением философии в действительность», как любили выражаться младогегельянцы и вместе с ними ранний Маркс. Недостаточно, чтобы мысль стремилась «к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»[581], т. е. к решению своих исторических задач посредством проецирования их решения в будущее и идеального предвосхищения этого решения, которое тем не менее остается делом также и практически-действительной борьбы, а не делом одной только теоретизирующей мысли.

Мы видим, таким образом, дальнейшее объективное обоснование критичности и ее наполнение историческим содержанием. Благодаря этому Маркс все более последовательно преодолевает всякий субъективизм и нормативистский критицизм, уходит от попыток произвольно предписывать реальной истории идеальные предпочтения и проекты. Получает все более конкретное развитие — теперь уже на почве действительной истории и ее исследования — та самая «деятельная сторона», которую в пределах идеализма развивали творцы немецкой философской классики. Сама эта «деятельная сторона» все больше превращается в принцип, причем сам процесс деятельности рассматривается объективно, в его объективной логике, которая присуща общественной жизни человека-субъекта. Что касается собственно теоретической и вообще духовной культуры, то впервые было понято ее революционное значение: прежде чем выйти на простор исторических коллизий, революция «начинается в мозгуфилософа»[582], поскольку философ понимает смысл необходимых событий раньше, чем они обнаружат себя на поверхности бытия.

Вопреки некоторым позднейшим истолкованиям преодоление Гегеля Марксом вовсе не было возвращением к фихтеанским мотивам. Развитие им «деятельного начала» не было возвратом к активности трансцендентального, сверхличногоЯ,к некоей непредметной активности одинаково отчужденной и от «эмпирических индивидов» и от того предметного содержания, которым они овладевают в процессе тотальной предметно-преобразовательной деятельности. Фихте, хотя и ставил превыше всего Дело-Действие, миросозидательный дух деяния, однако наделял его характером безличным и сверхличным. Жизнь его «высшего человека» —Я— совершается в отрешенных от «посюстороннего» человечества масштабах: даже тысячелетия в этой Сверхжизни — только «легкий утренний сон». Что бы ни случилось — «высший человек» «пребывает ипродолжает действовать; и то, что кажется вам исчезновением, есть только расширение его сферы; что вам кажется смертью, есть его зрелость для высшей жизни»[583]. «Земному» человеку остается лишь «содрогаться» перед этой громадой, перед простершейся над суетной эмпирией мощью, перед величием своего космизированного образа. От «земного» индивида Фихте безвозвратно уводит в трансцендентальные выси: «Как же не исчезнет для меня и индивид? К нему я не приведу вас обратно!Все индивиды заключаются во Едином великом Единстве чистого Духа»[584].

Совсем иной вид принимает обращение к «деятельному началу» у Маркса: для него самое главное состоит как раз в том, чтобы вернуть самому конкретному человеку все его силы, реально и идеально отчужденные от него и спроецированные на «трансцендентальные» сферы, в том, чтобы рассматривать человека во всей полноте его общественного достояния — как творца всего«мира человека»[585]. Именно задачей критики становится разоблачение всех и всяких сверхличных ипостасей человеческого бытия, претендующих на самостоятельность вместо самого человека. «...Корнем является для человека сам человек...Человек—высшее существо для человека...»[586]Не преклонение перед отчужденной мощью наделенных самостоятельностью сущностных сил человека, а, напротив, практическое преодоление их отчужденности — таков пафос Маркса. Революционное изменение мира и ориентировано прежде всего этим: оно «возвращаетчеловеческий мир, человеческие отношения ксамому человеку»,так, чтобы он «воспринял в себя» свои абстрактные роли и функции, развивавшиеся до поры до времени как «ничьи» роли и функции. Когда это произойдет, он «в качестве индивидуального человека, в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде, в своих индивидуальных отношениях станетродовым существом...»[587]. Главное — утверждение общественного человека в его целостности как бесконечно более богатого, нежели совокупность его частичных функций[588]. Не абстрактный и безличный Разум, не утопическое «истинное государство» теперь выступают для Маркса как первейшее основание критичности, а сам обладающий разумом и самодеятельный общественный человек.

В революционном гуманизме, проникнутом конкретно-историческим духом объективного исследования, Маркс нашел «точку опоры», которая позволила ему в 1844 г. более определенно решить проблему той действительности, в которой необходимо реализуется противоречивое тождество — тождество противоположностей — сущего и должного. Сущее и должное — это не застывшие, не раз и навсегда данные, самим себе равные противоположности-полюсы, а противоположности живые, подвижные, непрестанно возникающие из своего противоречивого единства в процессе противополагания друг другу. Порождать из себя всякий раз новую форму противоположности сущего и должного может только такое целое, которое именно как целое в своем единстве развивается через снятие своих осуществленных форм бытия активной деятельностью и которое по самой своей объективной логике полностью строится этой деятельностью, т. е. образуется ею. Это не такое целое, которое находит в деятельности лишь один из компонентов, сопровождающих его собственное движение, дополняющих его и служащих его эпифеноменом. Это — такое целое, которое имеет способом своего бытия не что иное, как деятельность. Это — человеческая действительность.

Открытие этой особенной действительности, где необходимо находится место и для сущего, и для должного в противоречивом единстве, совершается Марксом в парижских рукописях, большая часть которых известна под названием «Экономическо-философских рукописей 1844 года» и которые содержат также ряд весьма важных текстов, перемежающихся с извлечениями из экономистов. Сам человек как включающий в себя свои исторически развитые общественные силы, человек в своей конкретности есть не просто «корень» для себя самого (о чем писал Маркс уже в 1843 г.), но «корень» для исторического бытия: он творец своей истории. «...Люди в процессе деятельного осуществления своей сущноститворят,производятчеловеческую общественную связь,общественную сущность»[589]. Смысл этого тезиса — в равном отрицании иабстрактного индивида,который якобы обладает своей человеческой сущностью сам по себе, в своей отдельности и непосредственности, вне истории и наследования им исторически выработанного предметного мира культуры, иабстрактной всеобщностисоциальных связей, которые якобы сами по себе заключают сущность каждого человека как нечтовне-инадиндивидуальное, как внешняя самостоятельная субстанция. Общественный человек и есть реальный субъект истории — такова точка зрения Маркса. «....Вся так называемая всемирная историяесть не что иное, как порождение человека человеческим трудом...»[590]Другими словами, предметная деятельность («труд» в широком смысле) есть «актсамопорождениячеловека»[591]и тем самым — акт делания истории.

Вместе с открытием этой в строгом смысле человеческой действительности Маркс коренным образом переосмыслил содержание и сферу действия критичности. Отныне критичность перестала быть исключительной принадлежностью теоретической, духовной деятельности, лишь чужеродным выражением которой признавалась «некритическая» действительность; теперь сам предметно-преобразовательный процесс обретал критичность. Критика выступала не как отношение к действительности с некоей вне ее находящейся позиции, а как необходимое отношение человеческой действительности к себе самой, как выражение противоречивости процесса, в котором люди делают свою историю, преобразуя самих себя вместе с преобразованием условий своей жизни. Этим Маркс но только не придавал самой по себе взятой теоретической деятельности миросозидательных функций на манер младогегельянцев, но, напротив, не оставлял больше места для подобного гипертрофирования. Он раскрывал возможность подлинного взаимопроникновения теории и практики как обоюдно критичных и революционных.

Этим был положен конец субстанциалистской концепции. Маркс не предполагал какого-либо начала, которое бы заранее заключало в себе все основные потенции и культурно-исторические богатства, созидаемые общественным человеком. В процессе своей предметной деятельности человек одновременно и осваивает незавершенную, или «открытую», субстанциальность природы, и творчески достраивает, доразвивает в мире своей культуры. Он сам в качестве общественного человека все больше обретает субстанциальность и лишь постольку развивается каксубъектв полном значении этого обязывающего определения. На место некритического мировоззрения, способного лишь так или иначе объяснить субстанциально завершенный, «закрытый» мир, Маркс поставил материалистически переосмысленнуюдиалектику субстанции и субъекта.Поэтому именно материалистическая диалектика — основание и исток революционной критичности марксизма.

Эту философскую квинтэссенцию революционной критичности Маркс уже сформулировал в 1843-1845 гг., но еще не развернул таившихся в ней выводов с достаточной систематичностью и еще не завершил переработку всего своего мировоззрения в свете этого нового принципа. Он уже обогатил свои взгляды таким содержанием, благодаря которому они могли начать развиваться на своей собственной основе, а не в качестве лишь своеобразной интерпретации и модификации существовавших философских систем, но такое самостоятельное развитие на своей собственной основе еще не стало всеохватывающим движением его мысли, каким оно станет в последующие годы.

Революционно-критический характер диалектики, предельно сжато и афористически выраженный в тезисах Маркса «К Фейербаху», получил развитие в «Святом семействе» и особенно в «Немецкой идеологии», которая в свою очередь послужила наряду с «Нищетой философии» наиболее полным и богатым источником основных философских положений «Манифеста Коммунистической партии». Хотя по способу изложения «Немецкая идеология» отличается тем, что в ней мысли формулируются авторами главным образом для уяснения их самим себе и перемежаются с пространными полемическими отступлениями, все же именно здесь мы находим более детализированный теоретический контекст для выводов «Манифеста» и ту логику, по которой они были получены и обоснованы, прежде чем стать облаченными в форму политического документа. Не теряя из виду всего этого, мы лучше видим философское содержание и самого «Манифеста».

В «Немецкой идеологии» новое, диалектико-материалистическое мировоззрение провозглашается «впервыедействительнокритическим воззрением на мир»[592]. Такая критичность, такой самый последовательный антидогматизм противопоставляются уже не только классическим философским системам (включая гегелевскую) и не только взглядам наиболее радикальных младогегельянцев с их «миропотрясающими» претензиями и выспренним пафосом, с их культом избранной критической личности и превознесением могущества чисто теоретической «критической критики» (особенно у Б. Бауэра, который вместе со своим братом был высмеян Марксом и Энгельсом в «Святом семействе»), но и воззрениям тех, кто еще недавно заслуживал самых лестных похвал и снискал в предыдущий период уважение со стороны Маркса и Энгельса. Осознавая всю принципиальную новизну материалистической диалектики как философского фундамента коммунистического мировоззрения, Маркс и Энгельс противопоставили свою критичность не только идеалистическому критицизму самого «бунтарствующего» из младогегельянцев — Макса Штирнера, призывавшего решительно порвать и даже покончить со всем сущим в мире, что не есть непосредственно достояние индивидуальногоЯ(«Мое»), ибо мир есть мир отчуждения, но одновременно и материализму Фейербаха и фейербахианскому утопизму еще недавно сотрудничавшего с Марксом и Энгельсом М. Гесса, равно как и всему «философскому коммунизму» (позднее — «истинному социализму»). Они отвергли иллюзию некоторых, например А. Руге, вообразивших, «будто и здесь (в материалистической диалектике. —Г. Б.) опять все дело только в новой перелицовке их истасканных теоретических сюртуков»[593].

Критичность диалектики вовсе не витающая вне действительных исторических условий «беспредпосылочность», на которую претендовал Гегель. Для обеспечения свободы от догматических предпосылок есть один путь — исследование действительных предпосылок, которые стоят в конечном счете также и за всеми догмами и мнимой свободой от них[594]. Какие же действительные и в то же время избавляющие от догматизма старой философии предпосылки открывают Маркс и Энгельс и делают принципом, постоянно воспроизводимым в самом исследовании? Их ответ таков: «...для нас исходной точкой являются действительно деятельные люди»[595]. Но это уже не индивиды, сведенные к проявлениям некоего трансцендентального, сверхчеловеческого начала, лишь обнаруживающего свою жизнь в их земном существовании, и не духовные монады, не «самосознания», отвергающие суший вне их мир, а те созидатели всего предметного мира культуры в его историческом развитии, которые, производя свое действительное бытие, производят тем самым и определенные формы духовного освоения мира. Это индивиды не в своей непосредственности, а во всем богатстве своих производительных сил и своих отношений, в совокупности образующих общество — «продукт взаимодействия людей»[596]. Критичность, следовательно, не заключалась в отталкивании и отвержении всего противостоящего духовной монаде —Я —чуждого мира и построении трагически-нигилистического воззрения, принимающего отчуждение за изначальную и непреоборимую «судьбу» человека, но требовала решить задачу — «изобразить действительных индивидов в их действительном отчуждении и в эмпирических условиях этого отчуждения...»[597]Следовательно, критичность заключалась висторическиконкретной критике отчуждения.

Глобальный негативизм и надъисторический критицизм оказываются на деле недостаточно критичными именно потому, что они не только не выводят за пределы существующего и не указывают возможные пути практически-творческого, революционного преодоления мира отчуждения, но и выражают анархическое настроение «атомизированной» личности — жертвы действительных классово антагонистических отношений и отчуждения. Так, например, чисто идеологический «бунт» у М. Штирнера не дает ничего, кроме философской компенсации ущербности окружающего. «Действительные противоречия, в которых находится индивид, превращаются в противоречия индивида с его представлением...»[598]Поэтому его критицизм с позиций абстрактной «единственности» человеческой личности в конечном счете есть «лишь прикрашивание существующих отношений, капелька целительного бальзама для бедной, бессильной души, погрязшей в убожестве окружающего»[599]. Вообще всякая подмена конкретно-исторической критики тем или иным видом субъективизма способна лишь помешать выработке революционного сознания. «...Идеальное возвышение над миром есть идеологическое выражение бессилия философов по отношению к миру»[600].

Логико-методологическая, философская ценность преодоления Марксом нигилистического критицизма, возводящего в принцип негативность и абсолютизирующего отрицание, но неспособного к подлинной революционной критичности, состоит в раскрытии природы и последствий той негативной зависимости от критикуемого объекта, или системы, рабом которой становится подобный критицизм. в плен негативной зависимости от объекта теоретической критики или от объекта практического преобразования попадает такая активность, которая делает своим принципом предельно отрицательные, деструктивные потенции этого объекта и выдает их за нечто положительное. Будчи не в состоянии вскрыть и позитивно разрешить противоречия своего объекта как конкретной тотальности, как живого целого, такая активность стремится к одностороннему отрицанию, к абстрактному отрешению от него. Но объективная логика всегда мстит этой активности тем, что заставляет ее воспроизводить в карикатурно перевернутом виде определения того объекта, самым решительным и крайним отрицанием которого она себя утверждала. Еще в 1843 г. Маркс называл такую негативную критику вульгарной и догматической[601]. В 1844 г. он проанализировал существо грубого коммунизма, который в своем противостоянии частной собственности выступает как завершитель ее собственной гнусности — он учреждает лишь наделенную всеобщностью, нивелированную частную собственность, отрицает повсюду личность человека и утверждает неразвитость и нищету.

В «Немецкой идеологии» мы находим весьма важные соображения относительно того, какой должна быть подлинно диалектическая критичность. Прежде всего, чтобы не стать лишь догматически перевернутым вторым изданием критикуемого объекта, внешне противостоящим ему, но на деле воспроизводящим его лишь «со знаком минус», критика не должна быть лишена самокритики. Последовательное революционно-критическое отношение к действительности возможно лишь тогда, когда оно включает критичность теориик самой себе.Это означает, что даже иные ценные и важные выводы теории не превращаются в некое неподвижное начало и неизменную точку отсчета для любого последующего развития; напротив, эти выводы требуют творческого процесса дальнейших поисков. Они суть лишь моменты истины-процесса. Революционно-критическая мысль всегда сохраняет способность развивать, исправлять и обогащать свои критерии и принципы, формулировку своей цели и своих задач. Цель для нее не некий неподвижный ориентир, а живой и творчески совершенствуемый образ будущего. Для конкретизации цели живые аргументы от развивающейся действительности ни в какой мере не заменимы доктринальными аргументами. Критичность вновь и вновь становится необходимой вместе с новыми проблемами, возникающими в историческом движении. Сама критика призвана быть не проецированием на мир неизменной схемы, а изучающей, исследующей деятельностью.

Далее, теоретическое исследование критичнотак же и к своей собственной практике,к своему собственному претворению в жизнь, к своему осуществлению. Только при этом условии теория не превращает себя в «средство своего средства», т. е. не становится лишь обслуживающим подсобным инструментом, лишь функциональным органом и придатком к практике, а остается верной диалектике действительности и сохраняет способность ориентировать практику, способствуя ясному осознанию ее собственных уроков, ее собственного опыта во всей его сложности и противоречивости. Только при этом условии теория не становится оправданием для консервации осуществленной практической формы и превращения ее в мертвую рутину. Только смело обновляющая свои собственные формы практика способна решать задачу изменить мир, освобождая его от «всей старой мерзости»[602].

Таким образом, критичность, выработанная Марксом в ходе его духовных исканий, свободна от той метафизической ограниченности, из-за которой она даже у такого диалектика, как Гегель, достигала своих результатов лишь ценой канонизации своего собственного мерила, принимаемого за высший критерий. Такого рода канонизация оборачивается в конечном счете несамокритичностью, постулированием некоего абсолютного эталона. В статье «О сущности философской критики...» Гегель совершенно недвусмысленно заявляет, что критика исходит «из вечного и неизменного прообраза сути дела»[603], из Абсолютного; при этом он отказывается видеть какую-либо иную альтернативу своему решению, кроме апелляции к мнениям, каждое из которых лишено обоснованной ориентации на какой бы то ни было критерий. Такому решению проблемы критичности Гегелем соответствовал его «логический преформизм».

Противопоставляя Марксово решение проблемы гегелевскому, мы получаем возможность лучше и отчетливее видеть всю его принципиальную новизну и до конца последовательную диалектичность: здесь высший критерий не прикован ни к какому вечному и неизменному, метафизическому Абсолюту, не возведен в нечто «сакральное», а всецело принадлежит самому живому историческому процессу — процессу делания людьми своей истории. В этом процессе общественный человек, не предопределенный ни к чему и не направляемый никаким фатальным Гарантом-Абсолютом, одновременно и воспроизводит унаследованную культуру, и созидает принципиально новые возможности. С каждым новым существенным шагом этого творчества, этого истинного становления субстанции субъектом, высшее мерило критичности переносится еще дальше вперед — навстречу новым горизонтам, в потенции творимого грядущего.

Наконец, революционная критичность в своем конкретном воплощении невозможна без строгого определения своейособеннойпозиции в диалектически противоречивом историческом процессе — своейпартийной,классовой позиции. Глубоко и верно понятая партийность есть самое концентрированное выражение революционной критичности.

* * *

Обращаясь к процессу становления революционной критичности как черты, неотъемлемо присущей марксистской диалектике, мы получаем возможность лучше понять ее существо. Марксизму чуждо стремление ограничить сферу и роль критичности какими-либо искусственно определенными рамками; при этом одинаково недопустимы и рамки одностороннего практицизма, лишающего критику объективно-познавательного, исследовательского характера и разрывающего ее узы с диалектической культурой мышления и духовной культурой вообще (включая и нравственную), и рамки столь же одностороннего просветительского сведения критики к частному достоянию одной лишь теории, пребывающей в созерцательном отношении к действительности. Пронизывая собой как практику, так и теорию, критичность противостоит низведению духовной культуры до такого уровня, на котором от нее остается лишь утилитарная функциональность, лишь эпифеномен «прямого действия», и одновременно — наделению некоторых формул такой доктринерской окончательностью, что вся действительность выглядит просто как фон, на который они должны проецироваться. Критичность есть положительное достояние всех аспектов социальной действительности, таящей в себе деятельное, творческое устремление вперед и находящейся в живом, неостановимом движении от проблемы к проблеме во всех многообразных «измерениях» и сферах.

В ее более конкретном выражении революционная критичность есть не что иное, как активная причастность к преобразованию мира по-коммунистически (которое, по Марксу, есть также человеческое «самоизменение»), следовательно, она сама определяет себя каккоммунистическаякритичность. Марксистская диалектика, стало быть, не нуждается в том, чтобы критический характер привносился извне, из какого-то иррационального источника на манернегативногокритицизма, апеллирующего к романтизирующему субъективизму, к алогизму нигилистических «порывов» и «отказов». Диалектика по самому своему существу критична именно каклогикадействительного исторического процесса, логика творческой, открытойпроблемности.Первейшей же категорией, выражающей объективную проблемность и незавершенность мира для человеческой деятельности, является диалектическое противоречие. Тем самым тема критичности переходит в тему противоречия.