Среди проблем диалектики как содержательной логики вряд ли удастся найти еще одну, столь же рельефно представляющую существенные ее особенности, столь же для нее характерную и важную, как проблема противоречия. К ней тяготеют, с ней переплетаются все прочие аспекты и темы диалектики. Не случайно и далеко не без оснований диалектическую логику в целом определяли именно как логику противоречия, причем так ее определяли не только марксистские мыслители (например, Г. В. Плеханов), но также и те, кто имел с марксистской традицией мало общего.

К какой бы области, или ответвлению, диалектической логики мы ни обратились, нам не миновать пути, так или иначе приводящего к проблеме противоречия. Прежде всего к ней приводит задача постигать предметный мир не таким способом, при котором изолированные фрагменты знания складываются в заведомо субъективную, произвольную мозаику, а таким, который бы позволял шаг за шагом проникать в конкретную целостность самих объектов. Воспроизвести сложно-расчлененную систему, где чужеродные моменты и несовместимые определения даны в их генетическом родстве и сопринадлежности единораздельному особенному, нельзя, не исследуя противоречия. Изобразить конкретный предмет, не привнося при этом нарушающих конкретность «огрублений» — значит проследить собственную логику предмета как логику его саморазвертывания, «самополагания», самодвижения. Такой способ постижения, удерживающий в ставшем — становление, в структуре — генезис, в логике — ее исторические «измерения», не может не состоять в близком родстве с проблемой противоречия. Тесными узами связано с ней стремление к монистическому решению фундаментальных философских вопросов, выражаемых категориями: субъект и субстанция, культура и природа, идеальное и реальное, должное и сущее, целепродуцирование и обусловленность, творчество и овеществление и т. д. Логика противоречия есть логика самого последовательного в своей критичности и в своем конкретном гуманизме революционного мировоззрения, ибо она вырабатывает такой способ мышления, который не останавливает «Гераклитов поток» бытия, не заковывает его в косные овеществленные формы, не подменяет его замкнутым внутри себя Мировым Порядком. Только такой способ мышления позволяет распознавать за «социальным миром вещей» подлинно человеческую действительность, открывать за объективированными и застывшими структурами возможности человеческой самодеятельности. Речь, стало быть, идет о мышлении, максимально требовательном к себе, исполненном самокритики и ответственности. Задачи критического преодоления рассудочно-метафизических и позитивистски-сциентистских концепций, а равным образом и иррационализма тоже ставят со всей определенностью проблему противоречия.

В особенности это касается таких социальных тем, которые затрагивают скрытые под обретшим устойчивую структурность наличным бытием «напряжения», таящиеся в его фундаменте, — потенции будущего. Раскрывая эти потенции как коренящиеся в противоречиях исторической действительности, диалектика тем самым выступает как постигнутая в понятияхсамокритикачеловеческой истории — объективного процесса, в котором все ограниченное, ставшее предстает перед судом неограниченного творческого становления. Поэтому примененная в «Капитале» диалектика всеми своими методологическими характеристиками тяготеет как к своему подлинному центру к проблеме противоречия. Здесь, по словам Маркса, живойисточниквсей диалектики. Именно благодаря тому что Маркс постоянно обращался к этому живому источнику при исследовании капиталистического способа производства, ему удалось столь глубоко проникнуть в его закономерности, постигнуть его как целостный организм, а также выявить историческую тенденцию, ведущую к замене его социалистическим способом производства.

1. Противоречие и антиномия

В диалектической традиции есть афористически-лаконичный образ, с античных времен символизирующий ее ведущий мотив, — «борьба противоположностей». Верная расшифровка этого аллегорического образа предполагает достаточно высокую культуру мышления и, главное, отношение к нему, ориентированное проблемнымпоиском,а не утилизаторскими мотивами. С этой точки зрения «борьба противоположностей» распознается как существенный «атрибут», присущий универсальному «Логосу» действительного мира. И этот мир предстает не как нечто завершенное и внутри себя замкнутое, а как мир, открытый творчеству в той же мере, в какой творчество открыто миру, — как мир проблем.

Насколько марксизму чуждо метафизическое представление о действительности как о чем-то в глубочайшей своей основе простом и неподвижном, как о закрытой, готовой системе «всеединства», где всякое противоборство эфемерно и ничтожно, настолько же ему чужд и метафизический миф об изначальном расколе мира на дуалистически противостоящие, ничего общего между собой не имеющие полюсы-крайности, которые как самостоятельные силы вступают в вечную, смертельную, «всеразрушительную» войну друг с другом. Противоречие в марксистской диалектике есть объективное определение логики действительного развития, понятого со всей трезвостью и критичностью. Именно таково противоречие в диалектике «Капитала».

То, что справедливо представляется наиболее простым и сразу же бросается в глаза в тексте «Капитала», — это констатация противоположностей в виде полюсов, в качестве крайних сторон отношенияполярности,илидвойственности.Однако было бы грубой ошибкой принять проявление противоположностей за суть дела и строить понятие о них по образу и подобию двойственности. Это была бы не диалектика противоречий, а концепция полярности —поляризм[605]. На деле Маркс не ограничивается тем, что фиксирует отношение полярности (двойственный характер труда, эквивалентный и относительный полюсы в меновом отношении, метаморфозы в обращении товаров, постоянный и переменный капитал и т д.), а, напротив, главное видит в том, чтобы объяснить полюсы из их сущностного противоречивого единства, из внутреннего единства их как имманентных одной и той же сущности. Самостоятельность полюсов, по Марксу, есть отнюдь не изначальное противостояние их друг другу, а результатнаделенияих относительной самостоятельностью в процессепротивополагания.Понять противоположность диалектически — это как раз и значит понять ее не как состояние, а как процесс противополагания.

Для того чтобы заметить полярные отношения в действительности, вовсе не нужна диалектика в ее подлинном смысле — для этого с успехом можно пользоваться обыкновенным рассудком. Владеющее диалектической культурой мышление отличается поэтому не тем, что констатирует двойственности, или полярности, а тем, что понимает ихмонистически.Однако полярность невозможно понять (т. е. понять монистически) с точки зрения ее самой по себе, взятой как двойственность начал-крайностей.Диалектика есть логика конкретного.Это не некая изначальная разъятость, разорванность и непреодолимая размежеванность конкретного целого и всех его характеристик между абстрактными в их односторонности полюсами-крайностями, которые якобы не имеют ничего общего друг с другом (по своей собственной природе), так что всякую их общность следовало бы расценивать лишь как некое «чуждое наслоение», исходящее из антиполюса (от другой крайности). Это, совсем напротив, ориентация на органическую, всегда и во всем особенную целостность, на полноту ее действительной, непрерывно становящейся конкретности. Внутри этого единства, внутри тождества и только внутри него постигается также и имманентная ему противоположность. Внутри него, в его собственной логике без каких бы то ни было привнесений получает объяснение также и полярность. Диалектика выводит полярность между вынесенными вовне друг друга противоположностями из противоречия внутри единства.

Исследуя противоречивость процесса производства абсолютной прибавочной стоимости, Маркс отмечает столкновение двух стремлений — удлинить рабочий день и ограничить его нормой, диктуемой воспроизводством рабочей силы, и характеризует это столкновение как антиномию. Здесь требование капиталиста и требование рабочего как закономерных агентов процесса не приходят извне, а вырастают из одной и той же закономерности товарного обмена между капиталом и рабочей силой. Они суть одинаково необходимые и одновременно возникающие определения одного и того же единого процесса. «...Здесь получается антиномия, право противопоставляется праву, причем оба они в равной мере санкционируются законом товарообмена»[606]. Только такое взаимоотрицание может по самой сути дела выразить здесь действительную логику процесса. И эта антиномия — чисто объективное и строго логическое определение, верное предметной действительности, исследуемой без каких бы то ни было привнесений и «подсказок» со стороны дурной субъективности.

Противоречие внутри единства фиксируется здесь лишь в своей первоначальной форме — как столкновение тезиса и антитезиса. При этом на первом плане — усмотрениеравнойстепени закономерности,равнойнеобходимости тезиса и антитезиса в их взаимном отрицании. Поскольку такова вообще первоначальная форма противоречия, постольку для ее обозначения весьма уместен терминантиномия(буквально: противоречие в законе, конфликт закона с самим собой), подчеркивающий, что тезис и антитезис имеют равную логическую силу и в одинаковой степени объективно истинны. Говоря о диалектическом противоречии (в его начальной форме) как об антиномии, мы тем самым показываем, что содержание диалектического противоречия далеко не исчерпывается этой его формой. Поскольку, однако, сам Маркс этот термин не употребляет сколько-нибудь широко, мы в данном изложении будем чаще прибегать к понятию противоречия даже в тех случаях, когда речь идет лишь о столкновении тезиса и антитезиса.

Маркс открывает противоречия капиталистической системы прежде всего как антиномии в сущности, соответственно в истинном понятии каждого из действительно присущих ей процессов он открывает объективно заостренные антиномии. При этомлогическаяострота их поддается строгому определению лишь внутри единого целого. В этой принадлежности единому целому — важная предпосылка верного и столь же объективного раскрытия в надлежащий момент также и превращенных форм проявления противоречий. Будучи понята и выведена из антиномии, полярность тоже приобретает значение одной из черт диалектического противоречия. Внутреннюю необходимость принадлежащих друг другу моментов целого и одновременно существование их в виде безразличных, самостоятельных моментов Маркс рассматривает как основные черты противоречия[607]. Каким образом эти моменты становятся характеризующими противоречие, видно из следующего важного пояснения, данного Марксом: противоречие должно быть сформулировано более имманентно, чем только как безразличное, по видимости независимое проявление отдельных моментов процесса, или, вернее, тотальности процессов[608].

Еще не овладевшее диалектикой мышление как раз и не справляется с тем, чтобы достигнуть «более имманентного формулирования» противоположных определений в их изначальном тождестве, т. е. не умеет формулировать антиномию. Маркс упрекал в этом, например, своих предшественников — экономистов-классиков. «У Адама Смита это (присущее товару. —Г. Б.[См.:Маркс К., Энгельс Ф.Сочинения. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. I. С. 392.]) противоречие еще выступает как некое полагание двух определений рядом друг с другом... Оба определения... выступают у Смита внешнерядомодно с другим. Сущность товара в целом еще не выступает у него захваченной и пронизанной противоречием»[609]. Каждое объективное, содержательное противоречие схватывается теоретически сначала как антиномия. Это первый признак преодоления рассудочно-эмпирической «отрозненности» и рядоположности благодаря проникновению мышления в сущностные определения предмета. Это признак соприкосновения с его собственной логикой исторического саморазвертывания («самополагания»). Именно такими и предстают «сращенные» друг с другом противоположности каждого из исследуемых в «Капитале» процессов. Поэтому Маркс говорит: «Капитал сам представляет собой противоречие...».[610]

Монистически-целостное понимание капитализма оказывается не только совершенно неотделимым от вскрытия его противоречий, но и обязанным ему от начала и до конца. Только с уразумением противоречивости целого достигается умение удерживать само это целое во всей его сложности и конкретности как самостоятельное и самодвижущееся, развивающее из самого себя свои многообразные модификации и полюсы-крайности, как «субстанцию-субъект». Маркс выделяет эту мысль, считая ее логически очень существенной для диалектики: «Важно отметить, что... буржуазное богатство, там, где оно выступает какпосредник,как опосредствование самих крайностей меновой стоимости и потребительной стоимости, в наивысшей степени всегда выражается в меновой стоимости. Это опосредствующее начало выступает всегда как завершенноеэкономическоеотношение, потому что оно охватывает воедино обе противоположности... то движение или то отношение, котороепервоначальновыступает в качестве опосредствующего обе крайности, диалектически с необходимостью приводит к тому, что оно оказывается опосредствованием самого себя, субъектом, лишь моментами которого являются те крайности, самостоятельное предпосылание которых оно снимает с тем, чтобы путем самого их снятия утвердить само себя в качестве единственно самостоятельного»[611].

Таким образом, Маркс отнюдь не выдвигает требование брать противоположности как полюсы-крайности с изначально различными сущностями, не имеющими ничего общего между собой (двойственность, или дуализм, сущности). Напротив, он прослеживает и развертывает перед нами действительный процесс порождения крайностей — процесс, в котором они предстают как лишь наделенные относительной самостоятельностью, а не как предпосланные в качестве независимых сущностей. Независимость их снимается и тем самым утверждается единая логика самодвижущегося целого — единого в своих противоположностях, полагаемых и снимаемых им. Полагая свои противоположности, это единое целое утверждает само себя в своем развертывании, в своем развитии и в исчерпывании своих возможностей — вплоть до самоотрицания.

Однако это движение целого, которому имманентны противоположности, не следует понимать в духе гегелевского «деспотизма всеобщности» — как подавление и предопределение особенного универсальной Логикой (логический преформизм). Целое вовсе не гасит собой все специфические «краски» конкретного многообразия, в нем, следовательно, не растворяются противоположности, как таковые. Единство целого — это не всеизглаживающее начало, водворяющее вместо никогда не завершающегося конкретного процесса абстрактно-серую однородность, напротив, это единство есть такое общее «освещение», погружаясь в которое как раз и оживают своей собственной контрастной свежестью все «краски» действительного многообразия, все противоположные тона и модификации единой картины[612]. Именно в лоне единства, именно своей равной принадлежностью единому и укорененностью внутри него (в качестве необходимых, имманентных ему определений) противоположности находятся в диалектическом противоречии друг с другом. Следовательно, это их противоречие есть столкновение сущности целого с самой собой — антиномия. И это внутреннее столкновение, или самоотрицание внутри сущности целого, выражается в понятиях как «спор истины с самой собой»[613].

Первейшее определение капитализма — товарный мир, мир товарности. Поэтому его элементарное («элемент» как начало), предельно абстрактное, простейшее бытие есть товар вообще. Сущность товара — стоимость — предстает не как нечто другое по сравнению с вещной потребительной стоимостью товара, не как нечто просто отличенное от нее, а как нечто обремененное ею в самом своем понятии — как тождество противоположностей. Это можно наблюдать в меновом отношении. «...Одно и то же отношение должно быть отношением товаров как величин, по существу равных и лишь количественно различных... и вместе с тем оно должно быть отношением товаров как качественно различных вещей... Таким образом обнаруживается не только порочный круг проблем, поскольку разрешение одной из них уже предполагает разрешение другой, но и совокупность противоречивых требований, поскольку выполнение одного условия непосредственно связано с выполнением другого, ему противоположного»[614].

И это не исключение. Именно так — в виде проблемного «порочного круга» — заявляет о себе всякийновыйуровень логики самого предмета при попытке им овладеть, если только сама проблема формулируется строго объективно — на «языке» самого предмета. Начало, от которого отправляется анализ капитала, его всеобщая формула столь же чревата противоречием, как и начало анализа товара: капитал возникает в сфере обращения и в то же время не в сфере обращения. Противоречивость производства абсолютной прибавочной стоимости открывает следующую страницу в логической истории капитала: производство относительной прибавочной стоимости. Из противоречивости органического строения капитала вырастает процесс, превращающий норму прибавочной стоимости в норму прибыли. Даже в тех случаях, когда сам автор «Капитала» не эксплицировал противоречие, как таковое, в формулировке той или иной новой проблемы, в переходе к тому или иному проблемному уровню, содержательно-логический анализ может его выявить в самом чистом виде — в виде объективно необходимого «порочного круга», т. е. парадокса самой действительности.

Объективность Марксова метода изложения обязывает исследователя не просто ссылаться на некоесоответствиетеоретической картины внешним фактам, но изображать их так, чтобы само изложение выявляло, что именно постигло в них теоретическое мышление. Мышление призвано не просто «учитывать» определения предмета, а изображать его собственные самоопределения, его самораскрытие. Поэтому, с точки зрения автора «Капитала», в изложении не должно быть места следам «специфики» привнесенного в предмет субъективистского «отношения» к нему. Подлинная, не субъективистская, не дурная субъективность как раз и заключается в умении обеспечивать ничем не искажаемыймонолог предмета.Ему одному только и предоставляется слово. Это значит, что характеристики предмета имеют оправдание только в том, что они исходят от него самого. Следовательно, словесно выраженные противоречия имеют право на определенное место в теории исключительно на том основании, что самому предмету присущи «те противоречия, которые сами собой являют себя простому, объективному, беспристрастному пониманию», т. е. на том основании,что предмет самому себе противоречит.Например, «продукт как потребительная стоимость находится в противоречии с самим собой как стоимостью»[615], или «деньги вступают в противоречие с самими собою и со своим определением в результате того, что они сами являютсяособымтоваром... и поэтому... подчиняются... особым условиям обмена, которые противоречат их всеобщей безусловной обмениваемости»[616], или, наконец, вообще «капиталистическое производство само себе противоречит»[617].

Объективность метода изложения обязывает строго эксплицитно формулировать противоречивость предмета. Нельзя просто заверять, что в предмете таятся некие противоречия, недоступные теоретическому изображению их, — это были бы лишь «трансцендентные» противоречия. «То, что парадокс действительности выражается также и в словесных парадоксах, которые противоречат обыденному человеческому рассудку... — это понятно само собой»[618]. Эти словесно зафиксированные парадоксы самого предмета включаются в состав теории, поскольку для них находится место в системе других теоретических характеристик предмета и поскольку, занимая это место, они выполняют свою специфическуюположительную, конструктивную функциюв развертывании теории. Истинность противоречий доказывается тем, что теория в равной мере воспроизводит в качестве своих оснований и тезисы, и антитезисы, каким бы «невероятным» это ни казалось с точки зрения норм рассудочности.

Как и всякое истинное определение, противоречие в своей содержательной, чисто объективной формулировке отыскивается далеко не без труда и часто служит лишь итогом достаточно длинного и сложного пути, полного удачных и неудачных попыток овладеть проблемой. Истинное противоречие получается в результате критического преодоления ложных представлений о нем — преодоления ложных антиномий. Последние, однако, ценны тем, что направляют драматическое действие в истории научного познания. Так было и в истории политической экономии. Маркс ценил своих научных предшественников в особенности за то, что они оставили наследие проблем-противоречий, более или менее адекватно выражающих логику предмета. Как это ни парадоксально, Маркс в известном смысле должен был ставить менее последовательного Адама СмитавышеДавида Рикардо. Объясняется это следующим. «Если теоретическая сила А. Смита заключается в том, что он чувствует и подчеркивает это (присущее превращенной форме действие закона стоимости. —Г. Б.) противоречие, то его теоретическая слабость — в том, что это противоречие сбивает его с толку даже при рассмотрении общего закона в его применении к простому обмену товаров; что он не понимает, как возникает это противоречие... Рикардо имеет то преимущество перед А. Смитом, что его не вводят в заблуждение эти кажущиеся — а по своему результату и действительные — противоречия. Но он уступает А. Смиту в том отношении, что даже не подозревает здесь наличия проблемы...»[619]«Противоречия А. Смита важны в том смысле, что они заключают в себе проблемы, которых он, правда, не разрешает, но которые он ставит уже тем, что сам себе противоречит»[620].

Даже кажущиеся противоречия (ложные антиномии) Маркс умел ценить с точки зрения их роли в процессе поиска скрытых за ними действительных противоречий. И с этой точки зрения ложные противоречия оказывались «по своему результату» подлежащими снятию моментами истинных противоречий. Для установления последних требовалась еще критическая, исправляющая работа. Маркс обнаруживал, например, у Рикардо «отдельные формы проявления... противоречия», одновременно упрекая рикардианцев, в частности Бейли, в том, что тот «действительногообщегопротиворечия... не замечает»[621]. «...У Рикардо противоречие фигурирует лишь в частной форме» и поэтому не получает ясного выражения. «Если бы он выразил его в общей форме, то он получил бы также и общее решение вопроса»[622].

Конечно, отнюдь не за всякой формальной антиномией обязательно должна стоять содержательная, не за всяким ложным противоречием — истинное. И Маркс безжалостно устранял всяческую лишенную предметных оснований путаницу и произвольные, субъективно привнесенные противоречия. Он установил, например, относительно лжепонятия «стоимость труда», что «такое само себя уничтожающее противоречие не может быть вообще даже высказано или формулировано в качестве закона»[623]. Конструирование беспредметных антитез и подмена действительных проблем какой-нибудь «системой противоречий», где одна неразрешенная антиномия «нагромождается» на другую, равно как и попытки выдать расхождение всех теоретических определений друг с другом за высшее и последнее достижение мыслящего духа, предельно чужды Марксовой диалектике. Претензии аморфной мысли на «диалектичность» были высмеяны автором «Капитала», воздавшим по заслугам всем любителям имитировать логику противоречий. О Прудоне Маркс писал, что, беря экономические категории не в их имманентной объективной связи, а в их субъективистском противопоставлении друг другу в качестве взаимных «противоядий», он создал в итоге лишь «историю своих собственных противоречий»[624].

Однако устранение посторонних предмету исследования случайных противоречий отнюдь не должно превращаться в «очищение» от любых противоречий, в формальную норму, якобы имеющую силу для всех возможных случаев — норму «непротиворечивости» во что бы то ни стало. Формальному очищению от противоречий даже и содержательных, т. е. объективно необходимых и проблемных, поддается на деле лишь так называемое готовое знание, в пределах которого исключены какие бы ни было творческие процессы и которое жестко связано с фиксированным языком терминов. Рамки «готового знания» оставляют место лишь для технического совершенствования процедур рассуждения или для эпигонского растолковывания — «обработки и разработки» — уже имеющихся сюжетов, уже сделанных теоретических открытий. Становление этих понятий, в котором они раскрывают свою подлинную природу и обнажают свою предметную содержательность в процессе последовательного развертывания логики предмета, — это становление невыразимо на тавтологичном языке «готового знания»: здесь допускается только формальное движение в плоскости, на которую заранее «спроецировано» содержательное знание и которая вообще совершенно лишена «измерений» творческого процесса. Собственно поэтому противоречия и неуместны на этой формальной плоскости. Какими бы специально научными достижениями ни были те математические исчисления[625], в которых рассматривается и технически совершенствуется такая плоская проекция знания, выдавать их за исчерпывающуюединственнуюхарактеристику знания было бы грубой рассудочной иллюзией. Эта иллюзия соответствует идеологии технократического утилитаризма, которая допускает какое угодно развитие овеществленной рационализации и какую угодно служебность знания, но одновременно знаменует собой духовное обнищание мысли и утрату ею всей эстетической, нравственной и содержательно-логической, творческой культуры.

Враждебная отчужденность по отношению к диалектике резче всего дает себя знать как раз в «непризнании» никакого иного знания, кроме плоско-рассудочного и, следовательно, в откровенной антиномофобии: противоречия расцениваются как нечто только разрушительное. Поэтому любые противоречия представляются рассудочному педанту каким-то проклятым кошмаром.

Маркс, отнюдь не рассматривавший всякое противоречие как синоним силы, разрушающей знание, находил в содержательных противоречиях мощное средство против благонамеренно-охранительного и невинно-схоластического рассудка, против эпигонского пережевывания текстов и подмены предметных проблем педантским реформированием слов. Противоречие — это пробный камень для действительно познающего мышления, это вернейший критерий, позволяющий отличить такое мышление от пустого рассуждательства, превращающего терминологическую формальную технику из подсобного средства предметно-содержательного анализа в средство избавления анализа от «неудобного» предметного содержания. Именно потому, что раскрытие противоречий требует творческой мысли, на которую педант не способен, он всячески пытается отгородиться и спрятаться от них; он хочет «отделаться от трудностей, заключающихся в противоречивых определениях самих вещей, и объявляет эти трудности продуктами рефлексии или спором о словесных определениях»[626].

Манера содержательную последовательность подменять формальной, очищенной от проблем-противоречий, имеет свою давнюю традицию. Маркс показал, какую роль играет эта манера в истории политической экономии, — эта манера хотя и не была причиной, но послужила характерным симптомом разложения классической научной концепции. Так, Джемс Милль первым сосредоточил свои усилия на систематизации теории Рикардо. «То, к чему он (Милль. —Г. Б.) стремится, — это формально логическая последовательность. с него “поэтому” и начинаетсяразложениерикардианской школы. У учителя [у Рикардо] новое и значительное — среди “навоза” противоречий — насильственно выводится из противоречивых явлений. Сами противоречия, лежащие в основе его теории, свидетельствуют о богатстве того жизненного фундамента, из которого, выкручиваясь, вырастает теория. Иначе обстоит дело у ученика [у Милля]. Тем сырьем, над которым он работает, является уже не сама действительность, а та новая теоретическая форма, в которую ее, путем сублимации, превратил учитель». Поэтому Милль реагирует на парадоксы попыткой от них «отделаться путем чисто словесного “объяснения”...»Он хочет доказать, что «действительные противоречия представляют собой лишь кажущиеся противоречия». Он видит свою задачу в том, чтобы «устранить формальными доводами те теоретические противоречия, которые отчасти были указаны другими, отчасти бросались в глаза ему самому»[627].

Правда, и Рикардо не умел видеть положительной роли противоречий. «...Рикардо отрицает противоречия, или, вернее, он сам выражает противоречие в другой форме»[628]— замаскированно, неявно. Но только для вульгарной политической экономии характерным принципом становится избавление от противоречий «с помощьюсловесной фикции,путем изменения vera rerum vocabula (верных наименований вещей.—Г. Б.)...Реальные противоречия, не получившие реального разрешения, здесь пытаются разрешить с помощью фраз»[629]. И все же во времена Маркса еще не сложилась такая крайняя позиция, сторонники которой редуцировали бы реальные проблемы-антиномии к словесным недоразумениям, т. е. провозглашали бы технически-терминологические задачи единственными «имеющими смысл» задачами, а языковую «оболочку» знания — единственным предметом. Тогда намечалась лишь тенденция, ведущая к такой крайности. Вместе с тем, поскольку эта тенденция еще не привела к полной замкнутости в сфере терминологических забот, она более явно обнаруживала отнюдь не терминологические интересы. Это интересы апологетики, навязываемые познающему мышлению идеологически заданными предпосылками. Терминологическое переименование оказывается лишь способом решения «благочестивой» апологетической задачи. «Апологетика состоит... особенно в том, что вопреки противоположности фиксируется единство»[630]. «...Говорят о единстве там, где существуют противоположность и противоречие...» Это «стремление устранить противоречия... есть вместе с тем подтверждение того, что в действительности имеются налицо те противоречия, которые, согласно благочестивому желанию,не должнысуществовать»[631].

Так, например, Джемс Милль «разделывается с противоположностью тем, что фиксирует лишьединство...» «Где экономическое отношение, — а значит и категории, его выражающие, — заключает в себе противоположности, является противоречием и именно единством противоречий, он подчеркивает моментединствапротивоположностей и отрицаетпротивоположности».На место конкретного действительного тождества противоположностей, включающего в себя противоречия, Джемс Милль ставит абстрактное, «непосредственное тождество этих противоположностей»[632]. Он оставляет одно только «непротиворечивое», однородное «единство без противоположности»[633]. Такова логика Милля, при помощи которой он «устраняет» противоречия.

Характерный прием, с помощью которого «устраняется» противоречие конкретной и всецело особенной действительности, — это воспарение над этой действительностью и обращение к «огрубляющей» рассудочной схематике, к абстрактно-простым статичным картинам. Этот прием применял, например, Ж. Б. Сэй.[634]Самые различные и противоположные отношения Сэй подводил под понятие «услуга». Между тем «“услуга” — это труд, взятый лишь какпотребительная стоимость...совершенно так же, как в слове “продукт” сущностьтовараи заложенное в нем противоречие оказываются скрытыми»[635]. Вот такого рода «продуктами» и отгораживается педантично-тавтологичный рассудок от проблемных антиномий, «очищая» от них свое изложение. Действительная же противоречивость всякого предмета такими терминологическими реформами, разумеется, уничтожена быть не может[636]. Поэтому с точки зрения конкретного понимания предмета такие терминологические операции означают лишь то, что «отбрасывают то одну, то другую сторону, чтобы то с одной, то с другой стороны сконструировать некое тождество»[637]— нечто плоско-однородное. Плоская беспроблемность, однако, не мешает в иных случаях «умению» подделываться под диалектические обороты речи. Такое «умение» было, например, присуще вульгарнейшему из вульгарных экономистов Ф. Бастиа, который в свое время превосходил многих «по своей пошлости, аффектированной диалектике, наивному чванству, тупой самодовольной склонности к общим местам...»[638]

Тем не менее пальму первенства в этом вытравлении проблем из науки Маркс отдавал позднейшим педантам-эклектикам. «Самой последней формой являетсяпрофессорская форма,которая берется за дело “исторически” и с мудрой умеренностью отыскивает везде “наилучшее”. Это — выхолащивание всех систем, у которых повсюду обламывают их острые углы и которые мирно уживаются друг с другом в общей тетради для выписок». Эту «эрудитскую» имитацию «всестороннего» знания Маркс назвал«могилой... науки»[639]. Своеобразный «классик» этой беспроблемной и тем самым умерщвленной науки профессор Рошер отличался поистине мастерским игнорированием тех вопросов, ответы на которые он коллекционировал, и тех «острых углов», т. е. антиномий, которые получались при соединении различных концепций. Ожидать от такой «самодовольной, чванливой, в достаточной степени ловкой эклектической бестии»[640], чтобы он вник в противоречия самой действительности, — значит предъявлять к нему требование, несовместимое с природой этого педанта.

Чтобы воспринять и освоить теоретическое да и вообще всякое культурное наследие как живой процесс, воспринять, не умерщвляя его, не превращая в груду покинутых творчеством безразличных результатов, надо суметь увидеть в нем не сумму догм, а открытую систему проблем. Всеобщий содержательно-логический принцип, выражающий проблемность знания, как и культуры вообще, — это не что иное, как принцип диалектического противоречия. Именно этот принцип придает знанию не характер готового и безразличного результата, а характер процесса, внутри которого любой результат обретает «вектор» устремленности к новым горизонтам и зовет к дальнейшему творчеству.

Каковы же те проблемно-содержательные антиномии, те неразрешенные противоречия, которые унаследовал Маркс от предшествовавшей классической политической экономии и которые он решил в «Капитале»? Сам Маркс указывал на то, что это были прежде всего и главным образом антиномии в теории Рикардо, обсуждавшиеся в полемике между рикардианской школой и ее противниками, и антиномии, замеченные швейцарским представителем экономического романтизма Жаном Сисмонди и подхваченные у него и у Рикардо социалистическими критиками буржуазной политической экономии — рикардианскими социалистами (П. Рейвнстон, Дж. Брей, Т. Годскин и др.). В «Теориях прибавочной стоимости» мы читаем: «...то же самое реальное развитие, которым буржуазной политической экономии было придано... теоретически беспощадное выражение, развивает содержащиеся в самой действительности реальные противоречия... эти противоречия получилитеоретическиметкое, хотя и неосознанное выражение в теории Рикардо и других политико-экономов...»[641]В полемике между рикардианской школой и вульгарными экономистами эти противоречия получили то или иное преломление и были резюмированы Марксом (в 1859 г.) в виде следующих четырех пунктов (в очерке «К истории анализа товара»): 1) Труд есть мера стоимости. Но применение этого положения к такому товару, каким является сам «труд», приводит к порочному кругу. За этой всецело ложной и нелепой антиномией, связанной с лжепонятием «стоимость труда», все же стояла проблема специфических особенностей товара «рабочая сила» и иррациональной превращенности, присущей форме заработной платы. 2) Поскольку продукт производства создается трудом, этот продукт должен принадлежать его создателю — рабочему; заработная же плата не равна продукту труда рабочего. За этим еще не адекватно выраженным противоречием Маркс открыл истинные противоречия всеобщей формулы капитала. 3) «...Закон меновой стоимости осуществляется только в своей собственной противоположности»[642]— через отклонения, вызываемые спросом и предложением. За этим противоречием автор «Капитала» увидел в результате ее более адекватного переформулирования противоречие в конкурентных отношениях между капиталами с различным органическим строением, противоречие процесса превращения прибавочной стоимости в прибыль, а нормы прибавочной стоимости — в норму прибыли. 4) Стоимость товаров определяется трудом, но стоимостью обладают и такие товары, которые вовсе не содержат в себе труда, — силы природы. За этой эмпирической констатацией Маркс распознал противоречие иррационально превращенных форм, таких, как «цена земли».

Важное и глубокое противоречие, совершенно неявно представленное у Рикардо, подметили Сисмонди и рикардианские социалисты: «...в такой же мере, в какой труд понимается какединственныйисточник меновой стоимости и как активный источник потребительной стоимости, в такой же самой мере “капитал”...рассматривается как регулятор производства, источник богатства и цель производства... “Труд,иликапитал” — в этой формулировке Рикардо разительно выступают как само противоречие, так и та наивность, с какой оно высказывается в качестве чего-то тождественного»[643]. Только критическое отношение к теории Рикардо и, главное, к предмету, исследуемому в этой теории, т. е. к капитализму, помогло разглядеть вопиющий, казалось бы, парадокс. Занявший такую критическую позицию «Сисмондисвоей догадкой... делает эпоху в политической экономии»[644]. Почему же Маркс всегда столь строгий в своих оценках, считает Сисмонди заслуживающим такой высокой похвалы? Очевидно, дело в эпохальной важности самого противоречия: «В этом противоречии политическая экономия лишь высказала сущность капиталистического производства или, если угодно, сущность наемного труда, отчужденного от самого себя труда, которому созданное им богатство противостоит как чужое богатство, его собственная производительная сила — как производительная сила его продукта, его обогащение — как самообеднение, его общественная сила — как сила общества, властвующая над ним»[645].

Таким образом, Маркс, высоко оценивая достижения предшествовавшей политической экономии, подобные эпохальной догадке Сисмонди, одновременно показывает, как проникновение в противоречия капитализма вело к пониманию его сущности, при характеристике которой невозможно не считаться с неотделимостью имманентных ей противоречий от процессов овеществления и деперсонификации агентов капиталистического производства. Не видя специфической природы этих процессов и не анализируя ее, нельзя раскрыть и специфичности противоречий капитализма вообще. В самом деле, уже в товаре, как таковом, таится противоречие «овеществления лиц и персонификации вещей», которое переходит в противоречие труда частного и непосредственно-общественного, далее — труда конкретного и абстрактно-всеобщего и, наконец, проявляется как противоречие потребительной стоимости и стоимости товара. Эта идея пронизывает все изложение, весь путь исследования в «Капитале» вплоть до подытоживающих формулировок в конце третьего тома, характеризующих особенности капиталистического способа производства в его целостности.

В том логическом проблемном движении, которое не позволяет изображаемой Марксом теоретической картине распасться на самодовлеющие фрагменты и придает им живую организованность и слияние в открытую систему, именно противоречия играют роль движущих начал. Однако в составе этой системы они могут выступать в таком качестве только тогда, когда они не просто фиксированы как антиномии, но и поняты как разрешающиеся.

2. Разрешение противоречия

Марксова логика противоречий от начала и до конца отличается прежде всего своей общей принципиальной ориентацией, а именно тем, что она есть логика истины-процесса.и только благодаря этому она поистине есть логика диалектическая.

Еще в начале становления своего философского мировоззрения Маркс убедился в том, что «не только результат исследования, но и ведущий к нему путь должен быть истинным. Исследование истины само должно быть истинно, истинное исследование — это развернутая истина...»[646]Диалектика как культура мышления требует, чтобы истина бралась не в виде простого статичного итога, а всецело как процесссаморазвертывания,во всем богатстве живого движения. Истина не набор застывших формообразований, объединяемых или разъединяемых произволом дурной субъективности, она процесс, который сам порождает все свои формообразования, поскольку познающий субъект оказывается способен деятельно воссоздать предмет таким, каков он есть сам по себе. Как бы важен ни был также и предварительный путь, который только подводит к истине, важнее всего понять самое ее как идеальное воспроизведение объекта активностью субъекта. Все категориальные определения должны являть себя в мышлении не как универсальные констатации («мир таков»), повторяя которые можно только еще и еще раз подтверждать их, а как определения чистого процесса — чистого в том смысле, что он не просто приводит в движение некие сами по себе сущие статичные элементы знания, а имеет внутри себя эти элементы, которые только в нем и существуют как знание. В мышлении все категориальные определения действительности предстают как бы «помноженными» на «размерность» этого чистого процесса, и именно благодаря этому осуществляется деятельное постижение истины.

Понять, что такое диалектическое противоречие, никак нельзя, не видя в нем также и объективную универсальную логическую форму, и необходимое внутреннее условие истины-процесса. с этой точки зрения вообще нелепо и бессмысленно спрашивать, что более истинно — постановка проблемыилирезультат ее решения, т. е. проблемная антиномияилиее разрешение. Тем более нелепо постановку проблемы, якобы не поддающуюся включению в знание, противопоставлять включаемому в него результату, т. е. разрывать антиномию и ее разрешение. До тех пор пока не усмотрена необходимая истинность самой постановки проблемы в виде антиномии, в качестве решения которой дается и постигается истинный результат, т. е. истинность и того и другого, нет никакой почвы для обсуждения того, что такое диалектическое противоречие. Проводя непереходимую границу между постановкой проблемы и результатом ее решения и провозглашая результат единственным и исключительным местом обитания истины, мы умерщвляли бы истину-процесс:по сю сторонуэтой границы диалектическое противоречие не удается ухватить потому, что оно тамещене выступает, как таковое, апо ту сторонуэтой границы его нельзя уловить, потому что оноужеотодвинуто прочь. Его невозможно обнаружить ни по ту ни по другую сторону такой границы. Оно как бы исчезает в самой этой границе, если ее проводить таким образом.

Конечно, весьма нередко в истории познания происходит так, что для проблемы находят одновременно и ее истинную постановку, и ее решение, но, поскольку фиксируется лишь изолированное («нужное» для дела) решение, постановка проблемы так и остается известной лишь в ее неадекватной, первоначальной, критически не переосмысленной форме — как принадлежащая не истине, а лишь предшествующему ей заблуждению, лишь блужданию субъекта на подступах к истине и до нее. Диалектическое же изложение есть наличное бытие диалектического исследования. Разумеется, последнее должно быть очищено от ложных форм и всех посторонних предмету «подходов» и «приближений» к нему. Оно призвано изображать путь по собственной логике предмета. Здесь, и только здесь, находит себе место верно понятое диалектическое противоречие. Оно включает в себя не только столкновение тезиса и антитезиса, но и процесс его развертывания, его разрешения и воспроизведения. С одной стороны, противоречие требует своего разрешения, с другой — разрешение предполагает то, что получает свое разрешение, — противоречие. Все вместе — эторазвивающеесяпротиворечие. Маркс так и характеризовал свой предмет: «Сам капитал представляет собой совершающее процесс противоречие»[647].

Уместна следующая аналогия. Хотя предметом исследования в «Капитале» с самого начала служит именно то, что названо в заглавии, однакопонятиекапитала невозможно дать сразу — это понятие появляется, будучи последовательно выработано, лишь вместе с прибавочной стоимостью и т. п. Хотя деньги Маркс анализирует уже и в первой главе «Капитала», и во второй, но только третья глава называется «Деньги»; более того, только последний параграф этой всецело посвященной деньгам главы имеет заголовок «Деньги». Ибо только в нем, в последнем параграфе, мы приходим уже кпонятиюденег (включающему в себя и функцию меры стоимости, и функцию средства обращения). Точно так жепонятиепротиворечия мы получаем впервые только тогда, когда усматриваем в нем не только антиномическую, первоначальную форму, но и процесс его разрешения и воспроизведения.

Столкновение тезиса и антитезиса (антиномия) есть не что иное, как категориальная, содержательно-логическая форма постановки всякой проблемы вообще — ее постановки и формулирования на «языке» самого предмета. Это «проблемность» самого предмета, логически выраженная через проблемность человеческой предметной деятельности. Это проблемность, освобожденная от искажающих ее случайных обстоятельств, очищенная от влияния дурной субъективности и взятая строго объективно. В составе диалектического противоречия его собственная первоначальная форма есть не состояние полного взаимного отрицания тезиса и антитезиса, а процесс ихпорожденияиз той основы, из той особенной субстанции, которая вступает в противоречие с самой собой и которая совершает противополагание. То же самое особенное целое, которое развивает в себе тезис и в равной мере антитезис, развивается дальше тем, что обогащает себя еще и их синтезом. Этот синтез есть новое особенное воплощение всеобщности, новое, ранее невозможное определение возросшей конкретности системы. В синтезе реализуются как тождественно-противоположные и тезис, и антитезис.

«Сосуществование двух взаимно-противоречащих сторон, их борьба и их слияние в новую категорию составляют сущность диалектического движения»[648]. Но это «слияние» и есть разрешение противоречия в новом, особенном определении предмета, которое включается в целостную систему[649]. Поэтому сила теоретического понимания состоит вовсе не в «гибком» сочетании крайностей и не в абстрактном размежевании и рассортировании характеристик целостного предмета по дуалистически противопоставленным полярным «крайностям» и не в нагромождении антиномии на антиномию. Она состоит в умении проникнуть в предмет как висторическоеобразование, следовательно, воспроизвести его логику не в противовес истории, а как всецелоисторическую,каклогику истории:первая удерживает в себе все «измерения» второй, всю ее незавершенность, открытость, направленность в будущее, которым она чревата именно благодаря своей проблемной противоречивости. Понять конкретное целое как диалектически противоречивое — это значит проследить последовательнуюсамоконкретизациюпредмета, в ходе которой разрешаются и воспроизводятся все его противоречия. Если противоречие не понято как разрешающееся и воспроизводящееся, то оно и не может «вести вперед» творческую мысль, стремящуюся погрузиться в конкретность предмета. Восходящий ко все большей конкретностисинтез —таков пафос диалектики.

Именно за неумение осуществлять такой синтез упрекал Прудона Маркс в «Нищете философии». Прудон отличался отнюдь не тем, что чурался противоречий как столкновений противоположных определений, — напротив, он бесстрашно нагромоздил два тома «Системы экономических противоречий». Гораздо хуже дело обстояло у него именно с разрешением антиномически выраженных проблем: он «никогда не мог подняться выше двух первых ступеней: простого тезиса и антитезиса...»[650]Тем самым обнаруживалась неспособность Прудона верно понять и те тезисы и антитезисы, смысл которых раскрывается лишь вместе с достижением их синтеза, его неспособность владеть логикой особенного предмета и тем самым сделать излишним ее идеологическое конструирование. Аналогичного упрека со стороны Маркса заслужил в свое время и Б. Бауэр (хотя последний, очевидно, знал гегелевскую диалектику лучше Прудона): «Бауэр занимается лишь вскрыванием противоречий и, довольствуясь этим занятием, он ретируется с пренебрежительным “гм”»[651].

Марксово требование доводить исследование до разрешения противоречий отчетливо выражено им в критике концепций Рикардо, Сисмонди, рикардианских социалистов и др. «Рикардо, вскрывая противоречие Смита, не заметил этой более глубокой основы, не дал правильной оценки вскрытому им противоречию, а потому и не разрешил его»[652]. Несколько выше в известном смысле стоял Сисмонди, смутно догадывавшийся о том, что «буржуазные формы являются лишь преходящими и полными противоречий формами, в которых богатство получает всегда лишь противоречивое существование, повсюду выступая вместе с тем как своя собственная противоположность». Сисмонди «меткокритикуетпротиворечия буржуазного производства, но он ихне понимает,а потому не понимает и процесса их разрешения»[653].

Именно диалектического разрешения противоречий не получилось у социалистических противников буржуазной политической экономии (Годскина, Рейвнстона и др.). А поэтому и их радикализм оказывался лишь мнимым радикализмом, революционность — мнимой или только негативной революционностью. Исходя из трудовой теории стоимости и настаивая на том, что «трудестьвсе», тогда как капитал есть лишь «околпачивание рабочего», они требовали осуществления права рабочего на полный продукт своего труда. «Предполагая теоретическую верность этой формулы, они обвиняли практику в том, что она противоречит теории, и призывали буржуазное общество осуществить на практике мнимый вывод из его теоретического принципа»[654]. Таким образом, видя отнюдь не мнимый, а действительный характер противоречий капитализма, они не поняли единства и тождества его противоречащих друг другу определений. Отсюда их попытка в теории изолировать тезисы от их антитезисов и представить их как самостоятельные, достойные реализации требования, а на практике отбросить прочь, ликвидировать антитезисы (они «хотят только вычеркнуть капитал»[655]), учредив некую непротиворечивую действительность. Это типичный пример стремления выйти из противоречивой ситуации путем негативного вмешательства и отбрасывания одной из взаимопроникающих и генетически нерасторжимых противоположностей, в то время как другая противоположность принимается за самостоятельную основу целого и даже за все целое, освобожденное от противоречий.

В противовес всем подобным стремлениям диалектика Маркса с самого начала ориентирует на строго объективное исследование процесса разрешения противоречий как имманентных целому, т. е. действительного движения, в котором противоречия непрерывно разрешаются и воспроизводятся. Таков путь, ведущий воистину вперед, а не назад, — путь всегда противоречивого созидательного прогресса и творческой революционности, а не путь мнимой, извращенной революционности, разрушающей свои собственные предпосылки и переходящей в реакцию.

Разрешающееся и воспроизводящееся противоречие должно быть всякий раз исследовано вне какой бы то ни было исключительности, чрезвычайности — как принадлежащее логике всеобщего движения ко все новому и новому особенному, логике движения, синтезирующего особенное. Только тогда мы обретаем верный критерий, чтобы судить также и о кульминационных событиях истории без тени мессианистской предвзятости, сугубо объективно и критично. Этому учит нас Марксов «Капитал».

Существование противоречия неотделимо от его разрешения; оно может осуществляться, только непрестанно порождая синтезы и разрешаясь в них. Тем самым оно создает себе форму движения. По Марксу, «таков и вообще тот метод, при помощи которого разрешаются действительные противоречия... Противоречие одновременно и осуществляется и разрешается»[656]. То, в чем противоречие нашло себе разрешение, — новое особенное — наделяется самостоятельностью и противополагается породившему его целому как полюс полюсу. Так, товарный мир выталкивает из своей среды особенный товар — деньги. Здесь мы совершенно отчетливо видим развертывание противоречия, в ходе которого из антиномии возникает и полярность: противоположности, наделенные самостоятельностью, вступают в отношения друг с другом. Но столь же ясно здесь и то, что вынесенные вовне полюсы сами также не могут не быть внутренне противоречивыми. Каждый из них несет воспроизведенное противоречие как свое собственное. Маркс писал о противоречии товара: «Это противоречие может быть разрешено только тем путем, что оно само овеществляется»[657]. «Лишь путем этого раздвоения товара на товар и золото и, далее, путем двойного противопоставления, в котором каждый крайний член идеально представляет собой то, что противоположный ему член есть реально, и реально представляет собой то, что противоположный член есть идеально, т. е. только путем представления товаров как двусторонне полярных противоположностей, разрешаются противоречия, заключенные в процессе их обмена»[658]. Поэтому Маркс вправе сформулировать это как логико-методологическое требование: процесс развития должен быть и развертыванием, и разрешением этих противоречий, которые, однако, не могут представляться в нем в простой форме[659]. Противоречия даны как принципиально разрешимые именно потому, что они обнаруживают себя в своем генезисе и в своей асимметричности как принадлежащие тому конкретному единству, которое вступает в противоречие с самим собой и которое обогащается, т. е. становится конкретнее.

Равным образом в исследовании противоречий как развивающихся они отнюдь не исчезают в своем разрешении, не отметаются, не отодвигаются прочь за пределы объективной логики системы. Разрешение противоречия в особенном выступает лишь как более поздняя стадия на том пути, на котором противоречие было сформулировано как антиномия. При этом поздняя стадия должна рассматриваться в свете ранней — как характеристика того же самого предмета. Одновременно противоречие и воссоздается в новой, специфической форме. «... Противоречия... постоянно снимаются, но так же постоянно создаются вновь... Все противоречия... оживают в новой форме»[660].

Так, простейшее и абстрактнейшее противоречие, заключенное в сущности товара, присутствует повсюду в явлениях товарного мира, и его нельзя «локализовать», ограничить, лишить всеобщности. Вместе с тем каждый особенный феномен капитализма пронизан и более конкретными противоречиями, в которых простейшее противоречие товара воспроизведено по-новому, в преобразованном виде. Так, «в природе денег заложено, что они разрешают противоречия... лишь тем путем, что придают им всеобщий характер... Теперь... товар должен обменяться навсеобщее средство обмена,по отношению к которому его особенность находится в еще большем противоречии»[661]. Стало быть, противоречие многократно воспроизводится в осложненной форме, отличной от первоначальной и требующей поэтому каждый раз решения новой проблемы. И каждый раз обнаруживается «новый источник противоречий...»[662]Поэтому, когда Маркс пишет о капитализме в целом, что «капиталистическое производство движется в противоречиях, которые постоянно преодолеваются, но столь же постоянно полагаются»[663], следует иметь в виду, что они всегда полагаются вновь в более конкретной, особенной форме, внутри новых определений целого.

Все движение, прослеживающее противоречия капитализма, их разрешение и воспроизведение, выглядит в целом так: «...по мере того, как мы все дальше и дальше проникаем в эту экономику, мы должны, с одной стороны, раскрывать все новые и новые определения этого (имманентного товару. —Г. Б.) противоречия, а с другой стороны, показывать, как в более конкретных формах его повторяются и содержатся его более абстрактные формы»[664]. При этом ничем не восполнимую роль играют именно те определения противоречий, которые каждый раз открываются как нечто принципиально новое и по самой своей природе не поддаются простому формальному (тавтологическому) выведению из первоначальной абстрактной формы. Эти «все новые и новые определения» требуют для своего открытия настоящего познавательноготворчества.В своей еще не разрешенной форме они как раз делают необходимым включение творческого мышления, без которого дальше двигаться невозможно. Результат разрешения каждого противоречия есть в то же время фиксированный результат нового познавательного вторжения в логику предмета — нового открытия на пути к постижению конкретности целого. Таково то движение, которое полностью подчиняет себя сложнорасчлененной, едино-раздельной системе многообразных определений предмета и шаг за шагом осваивает их.

Конечно, это воспроизведение конкретности предмета посредством творческого процесса имеет определенные границы, заданные спецификой предмета, т. е. мерой тех возможностей, которые ему присущи. Но именно потому, что мышление в своих творческих устремлениях ограничено задачей идеально воспроизвести свой предмет и не отказывается от этой задачи ради произвольных, «творческих» экскурсов за его пределы, именно потому, что оно приковано к логике предмета до тех пор, пока не проследит его саморазвитие до последней черты, выявиввсеего собственные потенции, оно может строго определить исторические рамки, в которых предмет сам себя исчерпывает и изживает. Так, Маркс определяет исторические рамки существования капитализма, за которыми намечается возможность и необходимость нового социального строя — социализма.

Дисциплинируя себя и принимая на себя обязанность понять и додумать до конца объективную логику саморазвития предмета и его созревания, теоретическое познание вместе с тем верно ориентирует практические преобразования, обнажая всю реакционность и разрушительность попыток произвольным «скачком» перепрыгнуть через непройденные ступени действительного развития. Оно предостерегает против авантюристического «творчества», не желающего считаться с историей во всей ее конкретности.

Такое познавательное движение обладает одновременно и характеромвыведения, будучи связано со своими основоположениями, т. е. со своим исходным пунктом, и характером творческим,синтетическим.В нем образуют живое единство аналитическая обязательность следовать логике избранного направления в изучении предмета и непредопределимые элементы, которые открываются только в самом ходе творческого движения. Без пронизывающих это движение противоречий был бы неизбежен распад целого на формально упорядоченные фрагменты знания («готового знания»), с одной стороны, и на сферу творческого поиска, которая не получила бы никакого объективного определения, — с другой. Противоречия обеспечивают единство целого при всей его сложной расчлененности и многоплановости, — единство, достигаемое достигаемое в теории именно потому, что оно адекватно объективному единству познанной действительности, т. е. потому, что оно сделало логику предметасвоейлогикой, логикой мышления.

Отсюда понятно, насколько неадекватно истолкование логики Марксова «Капитала», приписывающее все противоречия, которые на деле открываются лишь творческим процессом, первоначальной абстракции («клеточке»), так что дальнейшее теоретическое движение изображается просто как выявление противоречий,предзаложенныхв исходном пункте[665]. Правда, это истолкование все же фиксирует одну сторону дела — актуализацию потенциальных противоречий. Так, «уже в простом понятии капитала содержатся в скрытом виде те противоречия, которые позже выступают наружу»[666]. Однако оно игнорирует другую сторону — самую существенную, ту, что как раз отличает диалектическое творческое мышление. Оно игнорирует тотисторизмМарксовой логики противоречий, который принципиально противостоит гегелевскому «логическому преформизму», т. е. субстанциалистской концепции, не оставляющей в истории места для действительного творчества. Маркс дал нам образец логики, котораянепредполагает всех противоречий предзаложенными или наперед решенными, а открывает перед нами возможность выходить к подлинно новым горизонтам посредством исследования новых противоречий, посредством решения вечно новых проблем.

Насколько расходится с диалектикой всякая попытка истолковать логику предмета как «преформистскую», т. е. как логику замкнутых внеисторических структур, можно видеть на примере философского структурализма (речь не идет о специально научных, частных исследованиях). Ложность попытки некоторых представителей философского структурализма перевести диалектическое противоречие на язык своей концепции («структурализовать» его) коренится именно в непонимании диалектики как монистической содержательной логики, а не в каких-то частных «увлечениях» и «преувеличениях». Толкование противоречия как объекта наряду с другими объектами или аспекта наряду с другими, «непротиворечивыми» аспектами ведет к грубейшей онтологической подмене смысла этой категории, к не-логической точке зрения на противоречие. Подобная тенденция нашла себе выражение, в частности, у Мориса Годелье[667], который изображает диалектическое противоречие как внешнее взаимодействиедвухструктур. Каждая структура, согласно Годелье, внутри себя лишена каких бы то ни было противоречий уже просто потому, что в ее пределах господствует не диалектическая, историко-генетическая логика, а совершенно безразличный к истории, абсолютно замкнутый «порядок функционирования», или порядок саморепродуцировапия. Движение, выводящее эту устойчивую систему из равновесия, привходит всецелоизвне —от «противоречий», или, вернее сказать, от несогласованностеймеждуразными структурами, или системами (по меньшей мере между двумя). Морис Годелье прямо заявляет, что противоречие существует лишь «между двумя структурами, поскольку они непримиримы и не имеют действительного единства»[668]. Соответственно этому (в духе поляризма) истолкованию у Годелье разрешение противоречия подменяется просто изменением одной из несогласованных сторон взаимодействия, одного из полюсов, т. е. подгонкой одного из полюсов под требования другого (например, производственных отношений под требования производительных сил). Не приходится поэтому удивляться, что Марксова диалектика понятий видится ему в «Капитале» скорее как какие-то посторонние, лишь метафорические обороты речи[669]. В тождестве противоположностей он усматривает пережиток гегельянства. На деле же противоречие, какие бы внешние формы проявления — в полярности — оно ни приобретало, есть в конечном счете всегда противоречие именно в тождестве —внутреннее, имманентное сущности того, что развивается.

Резюмируя изложенное, мы видим, что существо диалектического противоречия раскрывается лишь при одном непременном условии — когда понята вся специфичность его функции в процессе познания, а именно его функции в качестве содержательной логической формы истины-процесса. Дело не в том, чтобы дополнить некую онтологическую природу противоречия указанием также и на гносеологический «привесок», без которого можно было бы и обойтись. Дело в том, что путь исследования противоречия как категории и есть тот путь, на котором выясняется (а не просто излагается и комментируется) его объективный характер в отличие от объективности эмпирических положений специальных наук. Без рассмотрения противоречия как логической категориальной формы творческого познавательного процесса и тем самым процесса предметной деятельности нельзя понять, что такое противоречие вообще, подобно тому как нельзя понять диалектику в целом, не рассматривая ее как логику — содержательную, исторически-генетическую логику всей действительности, в особенности действительности человеческой.

В «Капитале» мы как раз и находим образец применения диалектики противоречий как логики.