Иногда наблюдается такая парадоксальная закономерность: истину начинают лучше понимать благодаря тому, что кто-то попытался решительно ее отвергнуть. Думается, что и опубликованные в «ЛГ»[681]письма инженера В. Серова сослужит такую службу — помогут многим глубже постичь те ценности, которые этим письмом столь уверенно отрицаются.

Пусть кто-то содрогнется, услышав себе приговор, — В. Серов непоколебим: «Слабых быть не должно!» Формула-лозунг, простая как дорожный знак... Впрочем, спасибо В. Серову хотя бы и за то, что он четко и резко указал предмет спора: какие качества мы должны формировать как исходные, а какие от них зависят и производны, «что в первую, что во вторую очередь». В самом деле, можно было бы продолжать проповедовать ценность каких-нибудь прекрасных черт человеческого облика, однако по-прежнему оставалось бы нераскрытым то, откуда они растут, из какого — вдруг не столь прекрасного! — начала. С чего начинать? Что должно лечь в самую сокровенную глубину души и определить собою властно все прочие качества и возможности Человека? Если такое глубинное начало есть именно сила — сила сама по себе, — то давайте присмотримся, что же это значит. Из силы вырастают качества вроде бы безупречные: мужество, героизм, самопожертвование, стойкость и воля к борьбе...

Однако не будем спешить. В этой самой «силе» — что есть движущий первоэлемент? Нечто созидательное, творческое? Людьми друг другу адресованное и этой адресованностью, этим человеческим смыслом наполненное? Или, напротив, нечто разрушительное, призванное преодолевать сопротивления и противодействия?

Такой придирчивый вопрос вызван далеко не беспочвенным соображением: если мы с вами, скажем, заняты строительством, а одновременно вынуждены защищать наше строительство от врагов, от разрушителей, то, разумеется, защищать мы наше строительство должны, но способность решать проблемы строительные мы не можем позаимствовать из навыков давать отпор разрушителям. Вот в чем дело.

Или еще: если мы с вами занялись воспитательным созиданием — строительством в мире душевно-духовном, в мире личностном, — но одновременно и ради этого должны преобразовывать материально-вещественные обстоятельства жизни, то нельзя нам переносить наше умение преобразовывать вещества и энергии в область воспитания. Иначе мы и все собственно человеческое в других и в себе обратим в мертвый материал, уподобим качествам вещей.

Когда В. Серов уповает на «силу» как таковую, он поступает вполне логично, беря эту «силу» в нерасторжимом сцеплении с сопротивлением ей. Точь-в-точь как в законе: нет действия без противодействия! Вот и выходит, что «сила» есть прежде всегопротивоборство. Выходит, движущий первоэлемент «силы» — это необходимость противостоять чему-то, ей враждебному.

Логика В. Серова в чистом виде такая: сила возникает и вырастает из столкновений с враждебными ей препятствиями, причем неважно, одушевленные это препятствия или нет — они все одинаково выступают как негативная вещественная контрсила. Сила — детище антагонизма, и заключается она в устремленности энергии и воли на преодоление преград, в умении боевито наступать, одолевать и побеждать. Ее стихия —борьба против, борьба с вещами и с людьми, как если бы они были вещами, только наделенными сознанием... Но, как верно уже заметил в полемике с В. Серовым писатель Л. Жуховицкий: борьбапротивгораздо легче, чем борьбаза.

Ну и бог с ней, скажут нам, однако, с «чистой логикой» В. Серова. А в жизни-то, на практике он чего хочет? А того же и хочет. И находит, что ищет. И мы с вами, если захотим, найдем.

Вспомним, например, Ольгу Петровну Воронину из опубликованного в «Литературной газете» очерка Александра Борина «Карьера доктора Ворониной». Героиня этого очерка далека от карикатуры, от гиперболической крайности. Она даже привлекательна своей цельностью и последовательностью... Но почему же она постоянно создает вокруг себя «полосу выжженной земли»? Почему она иначе и жить не может, кроме как сея жестокие антагонизмы? Борясь за самые, несомненно, полезные и нужные дела с завидной энергией, она не видит, не хочет видеть и в конечном счете даже не способна видеть в окружающем мире ничего, кроме материалов и средств для поставленной цели. Вещи-средства, люди-средства. Как говорили о ней: она здоровается не со мной, а с моим отношением к ее делу.

Стоит хотя бы немножечко поскрести «сильную личность», как под ее романтизированной гордой личиной обнаруживается фанатическая прямолинейность, подменяющая человеческие отношения отношениями вещеподобными, не оставляющими места для личности, для ее нравственного мира и достоинства.

Весьма существенно тут еще и вот что: для выращивания такой «сильной личности» нужен климат враждебной напряженности, нужно превращение всех и всяких противоречий в одни только антагонистические, нужны постоянные угрозы и присутствие «врагов» — на работе, в быту, даже в семье, — вездесущих, неотлучно сопровождающих каждый жизненный шаг. Ибо только такой климат питает и поддерживает силу как таковую, ту силу, которая обнаруживает лишь свою негативную природу. Если «врага» нет рядом с тобою, его надо суметь найти, — таков уж принцип «сильной личности».

Дело именно в принципе, а не в этике и правилах поведения. Напрасно некоторые оппоненты В. Серова упрекали его в проповедовании неделикатности, черствости и в прочих подобных грехах. Речь-то идет не о внешних приемах обхождения, а о нравственном (или безнравственном) принципе, отвечающем логике такой борьбы, которая есть прежде всего и главным образом борьбапротив. Эта логика вовсе не исключает у ее приверженцев внешних манер вполне «демократических»: хотите — будете одарены широкой полнозубой улыбкой, крепким рукопожатием и одобряющим вниманием к вашим успехам в труде и личной жизни. И, если оставить в стороне крайние случаи, все это может быть у «сильного человека» вполне искренним поведением.

Но только за этим внешним «демократизмом» у него стоит присвоенное им право не пожалеть, — если, разумеется, нужно ради пользы дела и вашего же блага, — не только себя, но и вас тоже. Не пожалеть не потому, что вы это ему позволили и пожелали этого сами, а просто потому, что у «сильного человека», видите ли, есть такая вот решимость, такая вот воля. В. Серов достаточно откровенно рекомендует своему идеалу: действовать, «не жалея себя и своих близких — так уж получается». Почему, собственно, «так уж получается»? Вовсе не из стремления к «нечуткости», а по той логике, которая стирает все грани между обычным течением жизни и ситуациями чрезвычайными, трагическими. По логике, которая всю обычную жизнь пытается трагедировать и переключить на нормы осадного положения.

Как тут не вспомнить еще раз Вороиину? Она предана делу, она работает с упоением, самозабвенно. Но одновременно всякое дело она превращает в поле битвы, в поле неизбежных антагонистических столкновений и все подчиняющего себе стремления к победе, к успеху. Никаких критериев, кроме практического, делового успеха, кроме вещественного результата, а значит, и никаких нравственных норм, никаких регуляторов, кроме рациональной служебной целесообразности, кроме деловой полезности! Пусть, говорит Воронина, рассуждают о нравственных критериях и о недопустимых средствах в борьбе те, кто отстал, те, кто не умеет по-настоящему работать и добиваться победы, — таков удел неудачников, такова судьба слабых. Зато победитель, доказавший свою силу практическим успехом, тем самым получает оправдание по всем пунктам: лишения и беды, жертвы и «издержки» ведь с самого начала были записаны «сильным человеком» исключительно в разряд средств, и, значит, потери в средствах всегда окупаются конечным результатом, выполнением цели.

На самом-то деле, конечно же, никакой, даже самый значительный и монументальный результат не может быть окончательным в человеческом культурно-историческом прогрессе. Поэтому все ссылки на будущий результат, во имя которого оправданы все «издержки», в действительности лишь маскируют присвоение «сильным человеком» права бросать на весы рассудочно-технической калькуляции судьбы «ближних и дальних», не спрашивая их об этом. Право «не жалеть» других, право принимать в расчет каждого другого человека наряду с прочими вещественными и энергетическими величинами. В том-то и суть: личность человека сводится такими людьми к некоей конечной величине в арсенале полезных средств и материалов... Это жестокая логика. Но это именно логика, точка зрения, принцип, а не следствие дурного темперамента.

Тщетны попытки отговорить В. Серова от отождествления мужества с жестокостью, пока он придерживается избранной им логики. Дело вовсе не в его «упрямстве», а в правиле: где борьба, там и жестокость. Так что логика силы, логика «борьбы против» требует следовать ей, а не сентиментальным иллюзиям, которыми слабые оправдывают свою слабость. Не случайно В. Серов тревожится за судьбу как раз тех детей, «у кого в семейной жизни все обстоит благополучно». Благополучие — вот опасность для воспитания! Но по логике «борьбы против» все так и должно выглядеть. Ибо там, где Грозный Антагонизм не разрушает мирного благополучия, — там по этой логике просто-напросто нечем разбудить активные силы человеческого существа, нечем закалить его волю. Такая вот альтернатива. Либо мобилизующий и толкающий вперед дух вражды и воинственности, либо прозябание во все обволакивающем и размягчающем уюте. Третьего же не дано!

По этой логике представляется чем-то немыслимым и неправдоподобным, что формирующийся человек может сам выработать в себе посвященность всей жизни высокому смыслу и идеалу. а ведь на самом-то деле отнюдь не под давлением чрезвычайных обстоятельств осадного положения и не в атмосфере увековеченных антагонизмов, а, напротив, во вполне «благополучных» и нормальных условиях со всеми присущими жизни нормальными противоречиями и проблемами пробуждается человек к созидательной жизни. Развивает в поисках и обретениях все свои способности, поднимается до уровня самостоятельной нравственной ответственности за все происходящее в широко простирающемся мире его дел, его решений, его отзывчивой совести. Так давайте же вдумаемся: какое чудовищное неверие в возможности человека заложено в «логике силы»! И какое жалкое упование на то, что только противостояние враждебных сил научит делу, сформирует характер, не даст увязнуть в мещанском уюте!

В запомнившемся мне очерке Валерии Алфеевой «Прыжок к добыче»[682]главное действующее лицо — законченный тип «сильного человека», образ весьма поучительный. Это последовательный и беспощадный фанатик производственного успеха, сгусток энергии и воли, подминающий под себя всех людей. Годы, здоровье, семью — все отдал, ничего не пожалел. Он мало спит, всегда сурово озабочен, всегда вместе с подчиненными — никакой бюрократической изоляции. И повсюду он создает обстановку до крайности напряженную, обстановку натиска, штурма, нескончаемого аврала. Самое желанное для него — некая перманентная боевая тревога, в условиях которой было бы легче выжимать все до предела из техники, из людей, из природной среды, не останавливаясь ни перед чем. Мирные, нормальные ситуации только связывают ему руки в беспощадном добывательстве, в жестокой практике выбивания успеха любой ценой. «Машину загонит, людей на любой риск пошлет, тоже не пожалеет. Все дозволено, все средства хороши. Давно усвоил: победителя не судят!.. Успех все спишет...» — так говорят о Лобане.

Не приходится удивляться тому, что такой «сильный человек» находится в состоянии непрерывного конфликта с подчиненными ему работниками, особенно если они — настоящие работники, не мирящиеся с разрушительным и хищническим добывательством ради успеха, ради славы. Он, Лобан, нуждается в их человеческих способностях, в их добросовестном труде, в их искусстве, находчивости. И в то же время они для него — не более чем подлежащий расходованию материал. Так вот он и ведет с ним затяжную, изнурительную борьбу, — «тратя чужие силы, готовый рискнуть при случае чужой жизнью, используя все средства воздействия — от скрытого и явного нажима до демагогии и спекуляции на святых чувствах и целях».

Знаменательно, между прочим, то отношение к реальным проблемам и трудностям общественной жизни, которое складывается совершенно неизбежно у «сильного человека». Нормальные, требующие вполне мирного проникновения в их специфическую суть и новизну жизненные проблемы он не в состоянии отличить от скандальных происшествий и действительно враждебных действий. У него нет для этого ни критерия, ни необходимой культуры. Негативизм мышления мешает ему уразуметь, что всякая настоящая, содержательная проблема есть тем самым и противоречие — диалектическое, требующее искусства его творчески разрешать. Если же он все-таки наталкивается на противоречие, то оно обязательно предстает ему в обличье антагонизма. Противоречия он опасается, даже страшится, видит в нем нечто нетерпимое. Но вместе с тем оно — и зло желанное, даже необходимое, потому что дает основание для боевой тревоги и мобилизации сил на его искоренение. Противоречие, а тем самым и всякая подлинная проблема для такого человека есть не добрый исток творческих вариантных поисков и новых решений, а мишень для атаки, — то, против чего надо повести войну на уничтожение. Поэтому «человек силы» всю свою враждебность к проблемам и проблемности как таковой направляет против творческого, содержательного поиска. Таков, собственно, и есть бюрократ. Искатели решений в его глазах суть виновники самого возникновения проблем.

Вот почему воспитательная программа В. Серова категорически неприемлема с точки зрения коммунистического мировоззрения, с точки зрения перспектив и задач всесторонне и целостно развитого человека. Ибо логика у нас как раз обратная: борьба против враждебных сил подчинена борьбе за продвижение к идеалу. В этом-то и состоит одно из коренных отличий человека-борца в понимании коммунистическом от «сильной личности»: от всяческих суперменов и бравых воителей, для которых безжалостность и жестокость неотделимы от бескомпромиссной воли к победе. В противовес всем им борец коммунистический на первое место ставит высокие цели гуманистического созидания: изменить мир ради преображения и возвышения человека, ради свободы и расцвета творческих способностей каждого.

Коммунист — не жестокий борец, а последовательный борец против жестокости. Он безусловно и принципиально отделяет друг от друга мужество и жестокость. И никогда не позволяет загрубеть и «милитаризоваться» своей душе, своим нравственным принципам.

Значит, и начинать воспитание семейное, школьное и т. д. можно и нужно не иначе, как в атмосфере бережно-человечной, гуманистически-созидательной. Начинать надо с положительного идеала. Сначала воспитаннику надо принять в себя, вобрать всей душою то, ради чего стоит пойти и на самопожертвование, а потом обрести и готовность к этому. Короче говоря, сначала — высокогуманный, подлинно человеческий и человечный идеал, а уж потом сила его реализации, сначала глубинная человеческая сущность, а потом — способы ее активного самовыражения.

Все собственно человеческие силы начинаются не с противодействия, не с противоборства сопротивляющемуся миру вещей (и людей, предстающих так, как если бы они были просто сознательные вещи), а с отношения к другим, с приятия других вместе с их человеческими, личностными мирами. Ибо по-настоящему принятые и внутренне понятые Другие — это не объекты для воздействия на них, пусть самого благого по намерению. Это не объекты благодеяния и осчастливливания, совершаемого над ними без того, чтобы их-то самих сначала спросить об этом... Когда для меня Другой есть всего лишь объект моего благодеяния и моих забот — согласно моему собственному разумению, что есть для него благо и что нет, — тогда тут собственно человеческого-то отношения вовсе и нет. Нет почвы для него. Истинный Другой — это не просто кто-то такой, к кому я питаю интерес, симпатию, страсть и т. п., это другой самостоятельный личностный мир, принятый мной во всей его «инаковости». Забыть об этом — значит потерять человеческое в людях, значит иметь в виду что угодно — должность, заслуги, качества, — но не самого человека живого.

Что же касается В. Серова, то следует признать, что он вполне последовательно избранной им логики, к счастью, не придерживается. У него есть соображения, ведущие по доброй дороге — прочь от концепции «сильного человека». Если В. Серову по душе право каждого человека «иметь индивидуальную высокую цель» — именно каждого! — то в этом хочется его определенно поддержать.

Воспитание подрастающего поколения должно состоять именно в том, чтобы помочь каждому подняться до того уровня — нравственного, образовательного, гражданского, — на котором макрозадачи общества как целого, задачи культурно-исторические предстают уже не как нечто над людьми возвышающееся, а как прямое и сугубо личное дело человека, дело и его собственного ума и совести. Мы растим и должны растить тех, кто умеет принимать общественные задачи за свои собственные, быть ответственным за их постановку и решение.