Возобновляя далеко не новый спор о науке и нравственности, Л. Аннинский четко высказал суть своей позиции: «Наука и мораль автономны и отнюдь не взаимозаменяемы»[671]. Думаю, он имел все основания для того, чтобы еще раз настаивать на этом положении, казалось бы, достаточно очевидном для образованного человека. Дело в том, что внутри такого, несомненно, доброго и прогрессивного процесса, каким является развитие научной этики и расширение ее преподавания, обнаружилась также иопасностьоттеснения предмета всех забот, то есть оттеснения самόй морали, средствами ее научного оснащения. Что действительно так может случиться и что опасность существует, заметили многие — «опасность формального знания, абстракции, ученого бюрократизма»[672].

Природа подлинной нравственности специфична, она предполагаетвнутреннюю самоориентациючеловека в каждом шаге своей личностной (неформализованной, не сводящейся к стереотипным действиям) жизни — будь то поступок, чувствование или размышление. Это сфера суверенности человека, его собственной ответственности, и всякая попытка помочь воспитанию и укреплению нравственности должна по меньшей мерене мешатьразвитию человеческой самостоятельности, то есть умения самому судить, самому оценивать, критически анализировать себя и извлекать уроки. Иначе средство подрывает цель.

Отсюда становился [Скорее всего, здесь должно стоять «становится».] ясен критерий подхода и к учебникам по этике, и к задачникам, и к прочей «технике»: если они способствуют развитию самостоятельности, если пробуждают духовное начало в человеке или хотя бы не заглушают его — вот и славно. А если они замышляются и внедряются как внешний заменитель внутренней самоориентации, как этическая шпаргалка, как система подсказок и регулирующих предписаний на все случаи жизни, надо бить тревогу.

Казалось бы, азбука. Однако посмотрите-ка, какую неистовую бурю возражений она вызвала со стороны тех, кто сам не забыл четко отрекомендоваться рационалистом! «Мораль бессилия»! «Не в силах вытянуться по меркам НТР»! «Антибульдозерист»! «Поклонник нравственного чувства»! «Противопоставляет науку и нравственность»!

Ну а как по части аргументации? Присмотримся к ней. Прежде всего аргументы должны быть адекватны предмету полемики. А так как спор идет о нравственности и науке вчеловеке, то мы вправе спросить: о ком идет речь у рационалистов? О человеке ли?

О ком идет речь: о «механическом гражданине» или о человеческой личности?

По В. Сагатовскому, «человек — это система качеств», тех качеств, которые у него есть и могут быть с естественнонаучной точностью удостоверены. А уж чего нет, о том, извините, на почве трезвого реализма и рационализма речь идти не может. Бывают, правда, еще «возможности», но их учет был бы «уважением в кредит» (!). В. Сагатовский как расчетливый кредитор сначала хочет точно знать,за чтоуважать того или иного индивида. Тонут слесарь и академик... Стоп! Надо прикинуть, за что, за какие заслуги и по каким признакам выбирать того, кто будет достоин помощи. Сортировка.

Когда сталкиваешься с такой логикой, то комментировать ее бесполезно. Единственное, что остается, — это обратиться к самым первоначальным, элементарнейшим условиям нравственного отношения к человеку. Почему мы не адресуем свое уважение, свои сострадания, надежды, призывы к долгу и т. п. к мертвой, безразличной вещи? Да потому, что она — «система качеств». Она вся — то, что онаесть, включая и те возможности, которые выявляются из ее сущности — конечной, определенной сущности.

Человек же не есть только «конечное существо». Он отличается тем, что способен переходить границы своего непосредственного, сегодняшнего бытия, способен прогрессировать. Человек — это целый ансамбль общественных отношений, это целый мир, который он строит во взаимодействии с другими людьми. Строит вдеятельности.Она-то, эта деятельность, и способна передвигать границу его бытия. Собственно, из таких перемещений пределов складывается вся история культуры, история человеческого творчества.

Итак, вот оно — самое первичное, самое минимальное условие нравственности:человек есть нечто большее, чем он есть. Он есть деятельное противоречие самому себе, он может стать и несравненно выше себя, раздвинуть границы своего мира, а может и пасть несравненно ниже, дойдя до самоотрицания. Так или иначе он не заточен фатально в свое «так есть». На эту-то диалектику и опирается — сознательно, а чаще бессознательно — нравственное отношение: оно ведь не спрашивает предварительно никаких эмпирических свидетельств и удостоверений, не требует никаких заслуг и не измеряет никаких показателей, а сразу, в первое же мгновение признает в человеке нечто бесконечно большее, чем любая сумма заслуг, достижений, качеств и признаков — ведь эта сумма всегда есть величина конечная! — признает ничем не ограниченное право человека бытьиным, нежели тот, каким он себя реализовал на данный момент.

Да, в человеке наряду с осуществленными возможностями таятся еще и неосуществленные, наряду с выполненными делами и совершенными поступками — еще и способность, пусть пока что дремлющая, обретать совсем другие заслуги или отрекаться от них, вступать в иные социальные роли или выходить из них, открывать иные истины или впадать в заблуждения, очаровываться или разочаровываться, возвышаться или падать, чтобы вновь искать и находить, застревать надолго в повторительности или с новой силой творить свою жизнь. В реализовавшем себя «вот так» человеке есть еще и тот потенциальный, инаковый человек, не умещающийся ни в какие заранее установленные рамки и не измеримый никакими наперед выбранными мерилами, — тот, который всегда остается богаче, сложнее, противоречивее, парадоксальнее любого своего конечного, измеренного и оцененного облика. Видеть все это и признавать как нечтоабсолютное —это и значит признаватьдостоинствочеловеческой личности. Все остальное — частности и пустяки сравнительно с этим.

«Все ли в человеке свято?» — спрашивает В. Сагатовский и делает тем самым грубейшую ошибку. Ибо, прежде чем разбираться в человеческих качествах и делах (разбираться по-человечески, а не путая личность с конечной вещью), надо всякий разсначалапризнать за ней право на достоинство как безусловно святое. Признать не в «кредит», имея в виду гарантированный возврат, дабы не потратиться «зря». И не в порядке сделки: «Я тебя уважу, поскольку ты — меня», а с той щедростью, без которой человек становится ущербным в самом себе.

При всем том я вовсе не против рассудочного анализа — беспощадно холодного, даже педантичного анализа любых сиюминутных качеств человека. Но только не забывайте, что вы анализируете качества человека, а не вещи. Тогда анализ неопасен.

Тонут слесарь и академик... Воистину стоп! Тонут-то не профессии, не заслуги, не социальные роли, которые и заменимы и восполнимы, как и все конечные величины, тонут люди живые! Вероятно, надо очень сильно заглушить в себе и чувства и разум, чтобы все-таки твердить: слесарь работал хорошо, план выполнял, в футбол играл за честь родного завода...

И тем не менее спросим себя спокойно и невозмутимо: что, собственно, происходит? А очень простая вещь: подмена предмета. Рационалистыжелаютвести речь о человеке. Слов типа «человечность», «человеческий принцип» у них можно встретить достаточно. Но должна-то идти речь о человеке как нравственномсубъекте, а рассудочным анализом на его место постоянно подставляются лишьобъектныехарактеристики человека. Человек берется именно так, как если бы он был своего рода вещь — конечно, снабженная положенным ей сознанием и прочими «признаками» цивилизованности, которые ныне очень легко перенимаются, если надо, демонстрируются и порой кое-кем подделываются... Так сказать, овеществленный [См. примечание к статье «Диалектическая логика и творчество».] человек. «Механический гражданин».

Почему именно «механический»? Да потому, что, по В. Сагатовскому, есть только два варианта поведения людей. При первом из них, когда люди отдают себя во власть эмоций, их суждения, оценки и решения оказываются стихийно (в том числе через подсознание) предопределены и проконтролированы мнением их окружения — их «референтной группы». Он так прямо и пишет:

«За внутренним голосом совести стоит вполне определенная внешняя сила: пересаженное внутрь мнение референтной группы...» При втором варианте (а за него-то и ратует В. Сагатовский) суждения, оценки и решения людей сознательно и планомерно предопределены специально спроектированной и научно отлаженнойвнешней средой, рационально регулирующей и управляющейвсемиаспектами людской жизни... Так-то вот. Куда ни повернись — повсюду регулирование извне, не предусматривающее, разумеется, развития суверенной самоориентации человека, а тем более — воспитания в нем способности вынести на свой суд эту самую «среду». Где же здесь нравственный субъект? Нет его. Есть «механический гражданин». Конформист.

Два способа уйти от существа проблемы. Есть ли у истории человечества предуготованный «сценарий»?

Один знаменитый специалист по логике науки с горьким юмором констатировал, сколь часто применяется нелегальный способ втискивать в теорию то, что не сумели включить в нее обоснованием, — способ постулирования. В аргументации наших рационалистов он применяется дважды.

Способ В. Сагатовского. Постулировать, что «присыпкинская ситуация (где негодяю Присыпкину противостоит человечный профессор. —Г. Б.) достаточно символична, и ее можно интерпретировать на самые различные области жизни». Говоря чуть строже, постулировать, что адекватной модельюобщественногоотношения человека к человеку, на которой следует уяснять природу нравственных ситуаций, критерии оценки личности, границы научно-технического регулирования ее жизни алгоритмами и т. п., служит этическийантагонизм. Стало быть, с самого начала пара «человек — человек» обращается в противостояние: «добродей — злодей», причем — заметьте хорошенечко! — противостояниенебратимое. В этой необратимости вся соль. На одной стороне наш, всецело наш человек, которому приходится вести борьбу против злодеев. На другой стороне его противник, тот, кто «активно вреден, социально опасен, безнравствен». Поляризация и в результате задача воспитания нравственности трансформируется в задачу исправления и искоренения безнравственности.

Эта антагонистическая модель (даже в самой мирной ее модификации) предполагает, что воспитанник не может представать иначе, кроме как объектом наших с вами воздействий на него. Общая принципиальная задача коммунистического воспитания: как намвместе друг с другомосуществить нашу взаимную воспитательную деятельность, — такая задача тут даже и не возникает. Без нее удалось обойтись. На ее место поставлена частная, производная задача. Принцип деятельности людей-субъектов вместе друг с другом подменен односторонними действиями над человеком-объектом (уж и не скажешь: «над другом»).

Способ В. Бакштановского. Постулировать, что адекватная модель общественного отношения между людьми, в котором выясняется природа нравственности, — это сотрудничество между борцами, действующими в полном согласии друг с другом против общего врага. «Для кого пишутся правила морали?» — спрашивает В. Бакштановский. И отвечает: «Для тех, кто хочетборотьсяс бурбонами...» За пределами этого лагеря «борцов с бурбонами» В. Бакштановского не интересуют никто и ничто. Короче говоря, пара «человек — человек» здесь обращена в унию двух носителей одного и того же добра: «поборник — поборник».

В способе В. Сагатовского раз и навсегда дано, что другой — противник, во всяком случае, существо, лишенное статуса нравственного субъекта (так что из соприкосновения с ним поучиться нам нечему, разве что технику воздействия пошлифовать). В способе В. Бакштановского раз и навсегда дано, что другой — этоеще одинты, твоя ходячая копия. Гармония полнейшая. И никакой диалектики, никаких противоречий между человеком и человеком. Все по правилам, все согласно однозначному Порядку.

Однако там, где для человека действительность не выступает своими противоречиями, там нет и собственно человеческой деятельной жизни, нет, в частности, и деятельности нравственной. Если я могу в каких-то пределах обходиться простым применением ранее выработанных навыков или образцов поведения — своих или чужих, если я в состоянии быть всего лишь повторителем своих или еще чьих-то былых поступков, мыслей и т. п., то мне не в чем осуществить себя как субъекта, как личность. Реальные ситуации, если мы сами их искусственно не обеднили, не лишили их жизненности, на самом деле всегда в чем-то по-своему уникальны. И общее («повторимое») в них надо еще суметь разглядеть, как бы заново открыть — в специфическом, особенном обличье. А где есть и уникальное, где наличествует единство многообразия (а не единство однообразия), там есть и противоречия, этот неиссякаемый и неутомимый источник диалектики. Там есть проблемы, требующие от меня способности принимать решение, хотя бы и в том, чтобы индивидуально своеобразно применить опыт прошлых решений. Если же вопреки этой диалектике реальной жизни я отношусь к себе самому как к еще одному стандартному частному случаю, воплощающему общее правило и ничего больше, значит, я к самому себе отношусь здесь как к объекту. Точно так же и отношение между двумя индивидами, каждый из которых ограничен в нем стандартным применением общего правила, и только, есть лишь объектное отношение. И нравственной проблемной ситуации здесь нет.

Итак, ни при подмене диалектического противоречия гипертрофированным этическим антагонизмом, ни при заглаживании противоречия — ни в одном из этих «рационалистических» вариантов адекватной модели для нравственности не получается. И не получится до тех пор, пока мы не возьмем не узко-абстрактную, искусственную ситуацию, а такую, где одновременно и в теснейшем взаимопроникновении существуют и деятельное единство, и различие. Ведь даже в слове «согласие» мудро предполагается, что это два различных, индивидуальных голоса, что ни один из них не является просто эхом другого. Человек и вместе, и в противоречии с другим. Ни одному из них не дана прерогатива на правоту. Ибо ничто на свете никому и никогда не может гарантировать безгрешность — ни единичному лицу, ни коллективу. Равным образом ни один из них не может быть для другого некой мишенью для вымещения всех бед. Оба обладают нравственным достоинством.

Откуда же берутся способы и обороты мысли, уводящие от живой диалектики? В чем их методологическая подоснова? Статья В. Бакштановского помогает выявить эту подоснову: представление, согласно которому в мире царит такая совершенная и завершенная система всеобщих законов, что из нее выводимы — сверху вниз — все более частные законы (взятые в их принципиальных контурах, конечно, а не во всех подробностях их проявлений). Получается, будто у человеческой истории есть некий, таящийся в недрах самого устройства мира «сценарий», а люди вольны лишь вносить несущественные нюансы, лишь оттенки в эту предопределенную из мировых глубин картину. Были верования и в слепую судьбу, и в разумно постижимый божественный порядок. Потом метафизическими материалистами бог был свергнут, нофатумостался. Этот пережиток, правда, в смягченной, модернизированной форме, демонстрирует свою поразительную живучесть.

И если В. Бакштановский пишет, что этическоедолжноеесть не что иное, какпроявление сущего(им определяемое, порождаемое и т. д.), то исходная предпосылка подобного хода мысли может быть лишь одна: у всей нашей с вами истории существует предуготованный — на веки веков — «сценарий». Концепция эта называетсяфатализмом. Согласно ей люди находят себя захваченными самодвижущимся потоком истории, словно щепки в морском течении. Только течение это вежливо называется объективной тенденцией развития. Она — тенденция с ее законами — повелевает и всегда идет туда, куда ей положено идти, а люди исполняют, разыгрывают доставшиеся им роли. Они не авторы, а только актеры в их исторической драме.

У выдающегося марксиста XX века Антонио Грамши есть чрезвычайно меткая характеристика причин, из-за которых поддерживается и живет такое фаталистическое, фетишизирующее законы истории представление о ней: «Любой индивидуум, видя, что, несмотря на его бездействие, постоянно что-то происходит, склоняется к мысли, что вне зависимости от отдельных индивидуумов существует нечто фантасмагорическое, существует абстракция коллективного организма, своего рода самостоятельное божество, которое не мыслит какой-то конкретной головой и тем не менее все же мыслит, которое не передвигается с помощью определенных человеческих ног и тем не менее все же передвигается и т. д.»[673].

Вырваться из плена этой живучей фаталистической иллюзии можно только с помощью диалектики: какой бы колоссальной мощью ни наделяли люди созданные ими общественные структуры и силы, во всех этих творениях их труда, общения, ума (или глупости), воображения (или косности), совести (или самоотречения от нее) — во всем этом нет ни грана сверхчеловеческой энергии. Это в конечном счете всего лишь суммированные результаты их собственной совместной деятельности, их собственные детища... Сами люди одновременно и исполнители и авторы, непрерывно продолжающие составлять «сценарий» своей исторической драмы, как любил повторять Карл Маркс [См.:Маркс К. Нищета философии. Ответ на «Философию нищеты» г-на Прудона //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. [В 50-ти т.] Т. 4. М.: Политиздат, 1955. С. 138.].

Интересно, насколько велико родство между фаталистическим представлением о существовании «сценария» всемирной истории в виде замкнутой системы законов и концепцией озаменимостиморали наукой или сведении морали к правильномузнанию. Эта концепция называетсясциентизмом.

Лозунг сциентизма в этике со всей прямотой и недвусмысленностью выразил В. Сагатовский: «Оптимисты уверены, что наука добьется успеха в решении любых проблем, в том числе и моральных». Предельно четко сказано: наука будет не просто понимать, каким образом мораль со всей ее спецификой решает по-своему присущие ей проблемы, а прямо и непосредственно сама решать за нее эти проблемы! Но ведь наука — это познание истины о своем предмете. Научное познание предполагает, что его предмет уже существует, то есть что уже есть все те законы, действие и применение которых надо уяснить. Но каким образом в морали, которая обитает в человеческой истории,творимой людьми, все законы могут заранее уже существовать? Только в одном случае — если они предзаложены заранее, так сказать, предусмотрены и предписаны истории. Ведь нельзя же познать с помощью науки предмет, которого нет и который только будет возникать из принципиально новых возможностей, выходящих за пределы прошлых условий и законов. Даже предвидение, основанное на продолжающих действовать законах, бывает условно и имеет свои границы. У рационалистов между тем речь идет о полном познании истины, о решении самих моральных проблем. Вот почему сциентизм вынужден опираться на фаталистическое представление об истории. Иначе ему не найти логико-методологического обоснования.

И наоборот: стоит нам принять правоту фатализма, хотя бы и умеренного (не распространяющего предопределения на «мелочи»), как мы с логической неизбежностью должны признать, что нравственному творчеству в истории не находится поприща и места. И тогда остается только одно — постараться получшеразузнатьс помощью науки, какова «моральная» судьба, предопределенная могучими законами, и полюбить ее. Этот антигуманизм, причем вполне конкретно-апологетический при любой формации, был давно замечен и оценен: рационалисты, читаем мы в «Словаре по этике», «принижают роль личности в выборе определенного морального решения», ибо они притязают на то, что их истины «в готовом виде содержат в себе решения всех встречающихся проблем»[674].

Как ни парадоксально, живуч у нас еще и своеобразный фатализм, относимый исповедующими его авторами преимущественно к будущему. Логика у этих фатализаторов будущего такая: до сих пор в истории не было и нет настоящего, все предопределяющего Порядка. К сожалению. Но зато в будущем его, наконец, удастся установить. Вот, например, расходятся в нынешние времена совесть с рассудком, противоречат друг другу, и происходят от этого всякие неурядицы и непорядки. В качестве выхода некоторые авторы предлагают раз и навсегда упорядочить всю сумму обстоятельств с таким расчетом, чтобы исчезла сама проблема, чтобы обстоятельства сами диктовали (а ум осознавал) единственно правильные поступки.

Приверженцы подобной фатализации будущего нередко ссылаются на ...Маркса. При этом цитируют слова: «Если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными»[675]. Однако в том-то все и дело, что Маркс излагает тут вовсене своюточку зрения, а точку зрения французского метафизического, то естьнедиалектическогоматериализма XVIII столетия, а именно — «теорию среды». Сам же Маркс, как известно, со всей недвусмысленностью и категоричностью отверг эту теорию в своих знаменитых «Тезисах к Фейербаху» [Название данного текста, данное ИМЭЛ при ЦК КПСС, «Тезисы о Фейербахе». В записной книжке К. Маркса данный текст имеет название «ad Feuerbach» (см.:Marx K., Engels F. Gesamtausgabe (MEGA). I. Abt. Bd. 5. B., 1933. S. 533), то есть «к Фойербаху» (латинское «ad» означает «к») — к первой главе «Немецкой идеологии» имеющей название «Фойербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений».]. Он упрекает старое материалистическое учение, согласно которому «люди суть продукты обстоятельств и воспитания», в том, что «это учение забывает, что обстоятельства изменяются именно людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан. Оно неизбежно поэтому приходит к тому, что делит общество на две части, одна из которых возвышается над обществом...».[676]

Логика «теории среды», по сути, такая:сначалапреобразовать среду (обстоятельства), а потом — какпассивное следствие —станет иным и социальный характер людей. В противоположность всему этому марксистская диалектика говорит: люди не пассивные продукты обстоятельств, они, люди, сами преобразуют свой мир, строят его. Разумеется, всякое созидание существенно обязано обстоятельствам, наследуемым от прошлого. Но созданные не нами результаты влияют на нас постольку, поскольку мы включаем их в нашу деятельность, в контекст наших собственных задач. в процессе своей деятельности людиодновременнопеределывают и социальные обстоятельства, и самих себя. и критерий продвижения вперед в этом огромном, исторически революционном деле заключается в следующем: обстоятельства лишь настолько становятся человечнее, насколько сами люди посредством их изменения делают себя человечнее. Сами люди, а не безлюдная «среда».

И тем не менее некоторые авторы до сих пор рассуждают по старинке, уповая на всемогущий диктат обстоятельств.

По-видимому, весьма близки этому рассуждению положения В. Сагатовского о проектировании такой материальнойсреды, которая бы исключала безнравственность и управляла бы через «нормы — алгоритмы» поведением каждого. Мне трудно судить, чего больше в такой концепции — утопизма или антиутопизма, созвучного разным мрачным пророчествам. Одно, мне кажется, уже должно было бы стать ясно фатализаторам будущего: еще задолго до того, как будут окончательно отрегулированы все кибер-автоматические системы, призванные диктовать нормы гарантированного добра всем тем, кто в этом нуждается, задолго до того встретятся злополучные воспитуемые, которые не примут этого диктата. И взбунтуются. Просто потому взбунтуются, что не воспримут ниспосылаемого им добра за формой принудительности и диктата. Эта недобрая форма преградит им путь к добру. Педагогика «рациональной» принудительности уже достаточно себя скомпрометировала, и выявилась закономерность, по которой она неизбежно приходит и поражению. Эта закономерность прекрасно резюмирована Мих. Лифшицем: «Когда воспитатель действует методом просвещенного деспотизма, его деспотизм немедленно становится непросвещенным. Он либо превращает своего воспитанника в сломанное, пассивное и бездарное существо, простую пешку, или пробуждает в нем искру дикого, анархического протеста и антимышления»[677].

Стоит, ой как стоит призадуматься над тем, почему в наши дни встречаются люди, облученные одухотворяющим светом прекрасных нравственно-педагогических идей и тем не менее «нутром» своим, мотивами своими остающиеся чуждыми этому свету. Почему знание книг, в которых излагаются идеи Макаренко, Корчака и Сухомлинского, осталось для них лишь информированностью, лишь суммой сведений? Не потому ли, что они сначала не принимали близко к сердцу, не впускали в душу, не впитывали всем духовным своим существом ничегоизвне диктуемого,авторитарно навязываемого предусмотренного, как нечто формально обязательное, как предопределяемый диктатомот вет на требования к ним? А потом сложилась привычка ко всему внутренне не усвоенному относиться как к чуждому. Эта скверная привычка преградила им путь к сокровищам духовной и особенно нравственной культуры, и вместо живого и исполненного радости приятия в себя этой культуры в них затаилось неприятие, протест, тенденция к антимышлению, а может быть, и к античувствованию, антиоцениванию, антипринципам... Прискорбно бывает наблюдать действие этой коварной закономерности. Особенно в лицемерно закамуфлированной форме: снаружи все признаки стопроцентности, а внутри разрушительный цинизм, наплевательство на все.

Предотвратить действие этой закономерности можно и нужно в конечном счете одним — последовательным проведением фундаментального принципа коммунистического воспитания: пробуждением и выращиванием самоконтроля и самодисциплины, самоответственности и требовательности к себе, а равно и всех остальныхсамо, наполняющих собой целостно развитую, самостоятельную личность, человека-деятеля, человека — творца и наследника всех норм и регулятивов общественной жизни. Нужна не ориентированная на людей-объектов воспитательнаяработа надними, для которой они материал рациональных воздействий (как советует В. Сагатовский), а воспитательнаяработа с ними. Работа, направленная на формирование у них собственной способности к самовоспитанию. Работа всецеловместес ними как с субъектами.

Фатализм, пусть самый умеренный, равно как и сциентизм (или, говоря привычнее и архаичнее, рационализм), в качестве мировоззрения целостного человека явно непригодны. Ибо коммунизм действительный будет мало похож на «материальную среду» без проблем, задач и загадок, бросающих вызов нашему дальнейшему поиску и творчеству. Ведь вообще настоящие, жизненные решения проблем всегда воссоздают в себе новые проблемы — только на ином, более высоком уровне. Мир для человека всегда будет миром проблем. Всегда будут диалектические противоречия и лишенные предопределения, неоднозначные способы их разрешения. Никогда не было и никогда не будет совпадения должного с проявлением сущего. Будет полифония разных решений и открытий новых горизонтов. А культ упростительского окончательного мирового Порядка или Сценария сохранится в памяти ради «тренинга» чувства юмора.

Нужна ли нравственности «внешняя сила»? Проповедничество или диалектика?

Коммунистическая нравственность призвана быть диалектически действенной. В изложении В. Бакштановского это звучит иначе: мораль должна бытьэффективной. Почему мне не нравится такая редакция? Да потому, что эффективным может и должно быть средство, оснащение, вооружение, нечто функционально-служебное. Когда же речь заходит о высшем для нас всех «том, ради чего», тогда неуместны термины, взятые из теории оптимального планирования или автоматического регулирования...

Хотя В. Бакштановский вынес именно «силуморали» в заглавие своей статьи, у меня осталось впечатление как раз обратное: мораль у него выступает как нечто такое, что постоянно нуждается в поддерживающих ее средствах, дабы не отступать перед настоящими трудностями и задачами. Сила-то на поверку оказывается не своей собственной, а позаимствованной извне в результате союза с пользой, рациональным расчетом и благодаря опоре на действительно могучую силу — историческую необходимость. Однако если бы историческая необходимость была бы фатальной и если бы для победы было бы достаточно только опираться на ее изначальную мощь, тогда опять же получалось бы, что история сама делается (по готовому сценарию) и лишь диктует людям тот или иной способ служения себе. И тогда собственно нравственность вообще была бы не нужна как специфическая область духовной культуры. Разве что в качестве «смазочного» средства для безличных, сверхчеловеческих колес исторической машины...

Нужна же она и обладает огромной, ничем не заменимой и не заместимой собственной силой только потому, что на самом деле история без людей и вне людей ничего не делает и не существует. Только потому, чтогарантированногоуспеха у прогресса нет и быть не может, а значит, всегда есть риск и исторически конкретная полнота ответственности. Без этого риска и без этой ответственности не было бы нравственныхситуаций.

Нравственный субъект впервые рождается тогда, когда принимает личностное решение, несмотря на его негарантированность — на то, что его торжество принципиально не может быть «рационально выведено» из прежнего «сущего», как заранее обеспеченное. Нравственный субъект рождается лишь в акте творчества своего бытия, отталкиваясь не от закрытого порядка, а от острых противоречий, требующих разрешения. Сила нравственности поэтому есть величина сугубо диалектическая, не поддающаяся измерению в каких-нибудь количественных единицах, вроде утилитарной полезности, энергии или информации. И действенность ее выявляется, в частности, в принципиально новых решениях — таких, которые на первых порах всегда оказываются — по критериям! — неэффективными, нерациональными и т. п.

И передается эта сила совсем не так, как сила-энергия или информация, не как сила-давление или некое нейтральное количество, а как живое излучение, как сила примера, сила парадокса, как диалектическая напряженность смыслового поля в творчестве.

Притягательность и заразительность этого духовного начала обратно пропорциональны его апелляции к доказательствам из области вещественно-технической, энергетической и количественной оснащенности. Когда же в моральной ситуации кто-то прибегает к аргументу из области средств и вооружений, тогда чем грубее этот аргумент, тем разительнее обнажает ондуховное бессилиеего применителей. Так бывает в особенности при ориентации воспитания на принцип принудительности: система поощрений и наказаний оттесняет собой и загораживает смысловое влияние самих ценностей культуры — научной, художественной и нравственной. Содержание этих ценностей само начинает казаться чем-то второстепенным по сравнению с внешними эффектами, признаками и показателями...

Перед лицом НТР и всех поднимаемых ею новых и новых, все более сложных вопросов нравственная сила личности сталкивается со все более многообразной и запутанной системой связей и опосредствований, различных влияний и противоречивых последствий каждого существенного шага человека. Есть над чем поразмышлять! Более того, равносильно худшим моральным преступлениям отказаться от размышлений над собственными делами, над всем тем, что тобой и при твоем соучастии творится вокруг тебя. Поистине, как пишет В. Сагатовский, «думать надо». Вот толькокакдумать-то?

Поклонники кибер-автоматизации и «бульдозеризации» человеческой души и духа сделали своим почти паролем «антиэмоциональность» и давно ведут затяжную войну с «эмоциями» во имя торжества мысли. По-моему, здесь досадное недоразумение. Потому что дело не в эмоциях самих по себе. Кто-то научился радоваться больше модным тряпкам, замусорен чувствами-пустяками. А кто-то настроил радость свою «на прием» жизненных судеб других, близких и дальних, похожих и инаковых... Значит, дело-то в смысловом наполнении, вкультуречувств. А это перемещает все обсуждение на иную, уже реальную почву — туда, где речь идет о том, какая же именно это культура, в особенности нравственная культура — в наших чувствах и нашем разуме.

Если эта культура высока, то можно безбоязненно доверить человеку сложные системы ролей и их оснащений, без которых никак нельзя в век НТР. Если же низка, то не давайте спички детям, а бульдозер фанатикам, низкопоклонникам аппаратно-машинеристской религии, тем, кто людей принимает за вещи. Человек как развитый нравственный субъект не «утонет» в «бульдозерности», не потеряется, не утратит и при исполнении «алгоритмических» ролей своей способности всегда и повсюду быть не только внутри роли, но одновременно инадней. Быть тем, кто создает или осваивает роли, меняет их или отменяет. В ком постоянно не дремлетсверхролевое, собственно человеческое, духовно-нравственное начало, не вписывающееся в рамки «положено — не положено». Кто держит свое ролевое «бульдозерное» вооружение под бдительным контролем.

Теперь можно сказать: да, в век НТР нравственности нужна и «внешняя сила». Сказать лишь после того, как прояснено все то немалое, что стоит за этим «и».

Когда Л. Аннинский провозглашает стремление «вытаскивать человека из бульдозера», в этом можно увидеть просто-напросто обращение ко всему тому, что в человекевышевсех научноспециальных знаний и всяческой оснащенности-вооруженности, к началу собственно субъектному, личностному, к убеждениям и мировоззренческим принципам. А можно расшифровать это несколько эпатирующее выражение и как призыв к научно-техническому разоружению. К «антибульдозеризму». Наши «рационалисты» поспешили так и сделать.

Отчасти и сам Л. Аннинский повинен в этом. Настаивая на незаменимости морали наукою, он не предусмотрел риска впасть в подмену мораликрасотой. Именно через «красоту жизни личности» он дефинирует этику в кульминационном месте своей статьи. Конечно, без художественного развития не может быть коммунистического мировоззрения. Только вот проповедничество вкупе с назидательностью и наставительством, как получилось отчасти у Л. Аннинского, этому мировоззрению не свойственны. Ведь в марксизме давно понята решающей важности вещь: подлинное преображение человека и его возвышение, его очищение от «всей старой мерзости» [См. Примечание 2 к статье «Революционная критичность и действенность марксистской диалектики».] осуществимо не красивыми проповедями, не призывамииначе осознатьту же самую действительность, а реальной борьбой за торжество коммунистической «правды посюстороннего мира» [Фраза из статьи К. Маркса «К критике гегелевской философии права. Введение». См.:Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. [В 50-ти т.] Т. 1. М.: Политиздат, 1955. С. 415.]. Борьбой самого человека за радикальное раздвижение границ его мира, за обретение своей социальной сущности во всем богатстве ее содержания.

Проповедничество не устает говорить, например, о долге или о чувстве ответственности. Или о том, какая чудесная штука творческое умонастроение. А настоящая диалектика в первую очередь напоминает о таких «некрасивых» обстоятельствах, как узость сферы реальной ответственности, скованность ее рамками «от и до». Или загроможденность исполнительскими функциями, бессодержательность труда. Диалектике всецело чужд метод компенсаций, метод, снабжающий человеческое бытие, замкнувшееся в тесноте «частичной жизни» и односторонних функций, иллюзорным чувством благополучной широты и полноты, чувством налаженности «порядка вещей». Диалектика раскрывает человеку все противоречия его действительности, учит жить этими противоречиями, созидательной борьбой за их разрешение. Проповедничество в своих этических обращениях, в своем морализаторстве и своих сетованиях не умеет или не хочет внутренне включиться в реальную борьбу за решение таких, например, проблем, как разделение труда и «частичность человека» (К. Маркс). Или таких, как овеществление [См. Примеч. 2.] знания, превращение его в мертвую и безразличную «полезную вещь», годную для любых целей. А диалектика в этике не может обойтись без самого фундаментального обоснования ее реальной логикой борьбы за всестороннее и целостное развитие личности в каждом человеке. Со всеми противоречиями, со всеми проблемами, которые не только решить, а и поставить верно нельзя в «просветительском кабинете», из рационалистических окон коего все люди видятся как объекты, ожидающие оптимальной регуляции с помощью всяческой техники.

Беды рационализма (или сциентизма) заключаются в том, что он берет неадекватный метод — рассудок. Выход из этих бед — в освоении всех достояний диалектического разума. Того, который есть вместе с тем и разум нравственный.