Чтобы новое поколение приняло на себя всю громаду всемирно-исторических задач, завещанных ему теми, кто начал революционное преобразование мира, устремленное в неразведанное бесклассовое будущее человечества, — эти задачи должны стать также и егособственными задачами.Они должны стать задачами не словесными только, не пышно-праздничным комментарием к будничной, обыденной суете, а сокровенным смыслом собственных повседневных дел. Они должны стать необходимостью не внешней, сказывающейся якобы лишь где-то в недоступных для рук, ума и совести каждого «сферах», а всецело внутренней потребностью.

Как же сделать, чтобы никто из нового поколения не впадал в обывательское безразличие и нигилизм, чтобы вся молодежь приняла эстафету великой ответственности и великих уроков, напряженной борьбы за разрешение противоречий, восприняла историческое наследие во всей его сложности с тем, что было в нем высоким завоеванием и что было трагическим, — и, прокладывая пути к новым горизонтам, пошла вперед? Чтобы молодежь смогла сказать словами Чаадаева: «Мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их». Научитьделатьлучше, а не только желать или ожидать лучшего — вот что значит передать эстафету новому поколению.

Размышляя над этой ключевой проблематикой — проблематикой коммунистического воспитания, мы вновь обращаемся к теоретическому опыту основоположников марксизма. Мы обращаемся к идеям В. И. Ленина[479], высказанным им во времена, отстоящие от нас на столь многое изменившие десятилетия, беря эти идеи в их современном звучании.

1. Деятельно-критичный образ жизни

Вряд ли можно сделать процесс образования и воспитания подлинно коммунистическим, если не отдавать себе полного отчета в том, кого формирует этот процесс: человека какого социального типа и уровня культурного развития? С каким богатством способностей, с каким кругом общественных дел, являющихся содержанием его собственной жизни и подлежащих суду его разума и совести? С каким образом мыслей, строем чувств, системой оценок? Каким целям посвятившего себя человека и на какие средства готового ради них? Короче говоря, человека с каким образом жизни?

Для классово-антагонистических формаций характерен в той или иной степени косный традиционализм, скованность всех поступков и помыслов человека готовыми и неизменными регламентирующими нормами. Самое существование этих обществ зависит от того, насколько прочна система канонов мысли и действия, образцов и ритуалов, насколько эта система способна удерживать народные массы от опасных для всего строя поступков и намерений. Даже возмущение эксплуатируемых и угнетенных либо нейтрализовывалось и «отводилось» по «каналам», предусмотренным традициями и обычаями, либо выливалось в разрушительный бунт, который тоже частенько не выводил за пределы принятых норм и верований... Все это тормозило, а нередко и губило прогресс материальной и духовной культуры. Таковрутинныйобраз жизни, господствовавший тысячелетиями в «архаических формациях», особенно на основе «азиатского способа производства» (К. Маркс). Уже капитализм во многом разрывает эти косные традиционные узы. Он приносит с собой разностороннюю изменчивость норм жизни, «создает подвижность населения»[480]и относительную гибкость форм связей, отвечающую потребностям развития производства капитала, возникновению множества профессий и т. п. Однако в пределах капитализма тенденция к преодолению рутинного образа жизни не может развернуться сколько-нибудь полно. Сам же капитализм и ограничивает ее, особенно в эпоху своего заката. Он воспроизводит все главнейшие традиции и привычки, порожденные частной собственностью, низведением личности до уровня средства, орудия для производства вещей и соответствующие отчужденному, эгоистически-утилитарному отношению к ценностям культуры, к творчеству. Он не способен изжить слепую силу — «громадную силу привычки и косности»[481], охраняющую классовое общество. «Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила»[482].

Жизнь общества — это не движение вещей, управляющих людьми по «законам вещей», а деятельность людей, которые сами делают свою историю. Общество — это гигантская стройка, результатами которой являются вовсе не только здания и сооружения, выполненные в камне, бетоне, металле и т. п., но также, и это главное, общественные отношения, формы и нормы общения, «мир человека» во всем его богатстве. Человек сам строит, создает, творит этот («внешний и внутренний») культурный мир, творит вместе с другими и в борьбе с ними свою общественную историю, а значит, и самого себя как личность.

Сложнейшие объективные законы исторического процесса всегда не что иное, как законы, присущие человеческой деятельности: вне ее они ничто. Однако во всех классово-антагонистических формациях эта способность человека быть творцом своей жизни и всех ее норм принимала отчужденную форму стоящих над ним сил: сам человек оказывался лишь орудием, марионеткой в их руках. Получалось, будто человек бессилен перед Историей... Вот против чего и выступает социализм, знаменуя собой такое развитие каждого члена общества, при котором он становился бы объективно (а не в произвольном намерении только) более не нуждающимся во внешнем контроле диктуемых ему норм поведения, в регламентирующем принуждении соблюдать эти нормы. Социализм не может ввести меньшинство — предупреждал Ленин. Его нельзя декретировать политически или юридически. «Его могут ввести десятки миллионов, когда они научатся это делать сами»[483].

Было бы вреднейшей нелепостью представлять социализм как общество, учреждающее еще один тип рутинных «табу», раз и навсегда закрепленных обычаев, догматизированных норм и обрядов. Напротив, он исторически призван шаг за шагом действительно освободить созидательную энергию людей от косных ограничивающих форм. а этого нельзя было бы сделать, ставя на пути творчества бюрократические регламентации[484]. Этого нельзя сделать путем превращения необходимых норм общественной жизни из созданного людьмисредства —в самоцель, в нечто стоящее над ними. Социализм как раз и отличается всеохватывающим деятельным динамизмом: «На самом делетолькос социализма начнется быстрое, настоящее, действительно массовое, при участиибольшинстванаселения, а затем всего населения, происходящее движение вперед во всех областях общественной и личной жизни»[485].

Динамизм социалистического общества необходим и возможен потому, что оно вовсе не относится к самому себе как к «концу истории» и что ему чуждо стремление выдавать себя за нечто окончательно сложившееся, застывшее, абсолютное; оно рассматривает себя не апологетически, а с точки зрения неограниченного прогресса, с точки зрения будущего, следовательно, самокритично. «Социализм не готовая система, которой будет облагодетельствовано человечество»[486]. Социализм — это живой, деятельный процесс борьбы за решение фундаментальнейших проблем всей человеческой истории. Это — процесс поисков, не предопределенный никакими готовыми традициями, никакими каноническими образцами, которые могли бы избавить от трудной работы, самостоятельно прокладывающей новые пути вперед. В этом процессе не может быть никаких наперед заданных гарантий, делающих ненужным творчество и снимающих с реальных людей-творцов их ответственность. Никто и ничто не может в этом процессе продиктовать «сразу единственно правильный прием» для решения возникающих задач. «Не было ни одной задачи из тех, какие мы решали, которая не потребовала бы от нас повторного решения взяться за нее опять... Так мы работали, так надо работать и дальше»[487]. Для отыскания подлинно верного решения нельзя обойтись без того, чтобы что-то переделывать и даже «переделывать многажды». Ибо это — непрестанноэкспериментирующий,социально-творческийпроцесс. В. И. Ленин считал важным уяснить, насколько ложно «...представление, будто социализм есть нечто мертвое, застывшее, раз навсегда данное»[488].

В. И. Ленин видел силу и жизненность социалистической революции именно в том, что она не подновляет, не совершенствует старые косные формы и структуры, не заменяет их лишь модернизированными препонами для самостоятельности и творчества, а, напротив, «ломает все старые препоны, рвет обветшавшие путы, выводит трудящихся на дорогусамостоятельноготворчества новой жизни»[489]. Разумеется, этот переход к исполненному ответственности социальному (а не только узкопрофессиональному) творчеству осуществим лишь в ходе длительного исторического процесса. В итоге его люди станут способны жить «...без насилия, без принуждения, без подчинения,без особого аппаратадля принуждения, который называется государством»[490].

Итак, социалистический образ жизни принципиально нов именно тем, что он означает способность каждого члена общества не просто соблюдать принятые социальные нормы, но осуществлять «быстрое... движение вперед», да притом еще не в какой-то одной области, а «во всех областях». Это — образ жизни, преодолевающий косность традиций и привычек не путем введения новых столь же косных регламентаций, а путем реального возвышения человека до уровня общественного деятеля непосредственно в его повседневном бытии, в труде и общении, когда он сам становится суверенным творцом всех и всяких норм своей жизни. Это свободный от рутинного традиционализма, деятельно-критичный образ жизни. Это именнообраз жизни,а не толькообраз мыслей: в нем воплощается по мере его утверждения подлинное органическое единство и взаимопроникновение мысли и дела, должного и сущего, идеальных целей и реальных средств, нравственного разума и человеческой действительности.

Особенно важно иметь в виду, что только такое деятельно-критическое, творческое отношение делает возможным самое полное освоение культурного наследия прошлой истории. Традиция сама по себе далеко не самая адекватная форма сохранения культурных ценностей. Она всегда так или иначе ограниченна из-за своего нетворческого характера. Только критически-творческое отношение к истории мировой культуры способно поистине продлить жизнь великих творений прошлого — всех народов и всех эпох, без всякого изъятия и без каких бы то ни было уступок нигилизму.

2. Воспитывать не обывателей, а деятелей

Чтобы коммунистическое воспитание осуществлялось на деле, оно по необходимости должно затрагивать глубочайшие основы общественной действительности. Оно не может ограничиваться лишь «влиянием на сознание». Правда, и сознание по-настоящему изменяется только вместе с изменением действительности. Но коммунистическое воспитание имеет своей целью вовсе не только развитие человеческого сознания, а развитие человека в его целостности. Добиться же этого совершенно невозможно путем лишь снабжения формирующихся индивидов знаниями — ведь это означало бы лишь сделать их способными лучше, полнее «осознать» действительность или внести в нее «рационализирующие» поправки, не изменяя ее сколько-нибудь существенно.

Между тем глубочайшая коммунистическая переделка мира потому именно и необходима, что унаследованная от капитализма система «разделения труда между людьми» несовместима с целостным развитием личности каждого члена общества. Чтобы человек развился в целостную личность, надо преодолеть разделение самого труда как человеческой деятельности, раздробление, расщепление его на лишенные собственного содержания, смысла, творческого характера «частичные функции». Переход к коммунизму есть переход «...к уничтожению разделения труда между людьми, к воспитанию, обучению и подготовкевсесторонне развитых и всестороннеподготовленных людей, людей, которыеумеют все делать»[491].

В каком же смысле люди должны «уметь все делать»? Отнюдь не в смысле устранения специализации деятельности по ее предмету, не в смысле уничтожения многообразия специальностей и нивелировки занятий: ведь вместе с прогрессом освоения природы, с прогрессом производительных сил будет неизбежно возрастать также и многообразие видов деятельности по их предметному содержанию. Однако специализация деятельности вовсе не требует, чтобы она была лишь «частичной операцией», лишь бессодержательной функцией, логика которой — где-то далеко за ее пределами и выступает как чисто внешнее требование, извне дисциплинирующее ее исполнение. Совсем напротив, специализация возможна и необходима, но труд каждого человека может и должен обладать одновременно научно-разумным и эстетическим характером, а главное, быть исполнен человеческого смысла и социально-творческого содержания. Для этого он должен быть целостной, а не «частичной» деятельностью, т. е. не односторонним, «запрограммированным» функционированием и не просто суммой таких сторон, а освоением общественной деятельной сущности человека. Вот что значит «уметь все делать» — все, достойное человеческой личности, все, что делает труд созиданием мира культуры.

Именно разделение самой деятельности и делает человека порабощенным его собственным занятием и всеми общественными отношениями, в которые он включен. Обезличивая человека и выводя из-под его суверенного контроля результаты его деятельности, это разделение безмерно суживает его мир. Человек низводится до положения рабочей силы определенной квалификации и сам имеет «ценность» только как носитель этой «силы», как средство производства вещной продукции или иных результатов. Он становится конформистом-обывателем, слагающим ответственность за все то, что «творится» фактически и при его участии, на «социальную среду», на «обстоятельства», организации, законы, «распоряжения сверху» и т. п. Он замыкается в тесном и тусклом уголке быта, утилитарных потребностей и развлечений, еще дальше уводящих его от подлинных социальных проблем. Решение этих проблем его якобы не касается, о них не ему-де судить. Он смиренный свидетель любых событий...

Таково уродующее, обесчеловечивающее действие разделения деятельности. «В каждом классе, даже в условиях наиболее просвещенной страны... всегда есть — и, пока существуют классы, пока полностью не укрепилось, не упрочилось, не развилось на своей собственной основе бесклассовое общество, неизбежнобудут —представители класса не мыслящие и мыслить не способные»[492].

Коммунистическое воспитание неотделимо от устранения как этих уродливых последствий разделения деятельности, так и самого этого разделения как социальной структуры, всех ее пережитков и модификаций. Оно есть процесс реального расширения контролируемого человеком мира, его дел и интересов, овладение им теми функциями, которые прежде его «не касались» и за которые он не нес ответственности. Это возвышение человека до уровня сознательного творца — вместе и в борьбе с другими — своих исторических судеб, до уровня общественного деятеля — того самого,кому судить, кому решать.«Действительное воспитание масс никогда не может быть отделено от самостоятельной политической и в особенности от революционной борьбы самой массы. Только борьба воспитывает эксплуатируемый класс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю»[493]. И хотя прямо и непосредственно здесь речь идет о воспитании эксплуатируемого класса, тем не менее сформулированный Лениным принцип самостоятельной активности, или самодеятельности того, кто воспитывается, имеет гораздо более широкое значение. Коммунистическое воспитание не только по своему конечному результату, но и по способу осуществления должно быть деятельно-творческим, должно быть пронизано революционно-критическим, а не пассивным, обывательски-приспособленческим, «созерцательным» отношением к миру. Иначе оно не коммунистическое.

С пассивно-просветительной точки зрения, образование есть обособленная «сфера», функция которой — давать людям возможность пополнять «багаж» знаний и умений как средств, безразличных к преследуемым при этом целям. С коммунистической точки зрения, напротив, образование есть прежде всего буквальнообразованиечеловеческого Я, его целей, его действительной ориентации в мире, глубочайших принципов его мировоззрения. Знание дано человеку не для того, чтобы утилизировать его для чуждых творческому исканию целей, сохранив практическую позицию человека по-прежнему «темной», а для того, чтобы благодаря его свету сделать прозрачно-разумным все человеческое деятельное бытие.

Воспитание и образование взаимопроникают. И поэтому образование не «нейтрально», не безразлично к глубочайшим социальным проблемам. Более того, оно затрагивает самую их сокровенную суть. Всякий деятель образования: учитель, пропагандист, лектор — не просто поставщик знаний и умений. От него зависят глубочайшие сдвиги в социальной структуре, во всей системе общественных отношений. Не случайно В. И. Ленин считал непременной предпосылкой верного осуществления своего кооперативного плана коренное изменение уровня культуры крестьянства и настоятельно рекомендовал перенести центр тяжести работы на «культурничество»[494]. Равным образом он видел именно в культурности, образованности,подлинной интеллигентностивсего народа условие реального, а не иллюзорного преодоления бюрократизма. «Если перед вами выходят и говорят — «покончим с бюрократизмом» то это есть демагогия... с бюрократизмом мы будем бороться долгие годы, и, кто думает иначе, тот шарлатанствует и демагогствует, потому что для того, чтобы побороть бюрократизм... нужна... поголовная культурность...»[495]и создание такой культурности — отнюдь не «просветительство», а подлинное социальное преобразование, в котором исловоесть немалоедело[496]. В руках у воспитателя — судьбы общественной структуры, и он должен это глубоко понять...

Бесценно воспитательное слово, если оно не фраза, не пустое сообщение суммы сведений, если оно выражает реальное революционно-критическое отношение к миру, если оно выращивает в человеке благородную душу, чистую совесть и деятельный, творческий разум. Тогда ведь его не просто «примут к сведению», не спрячут в архив памяти, а обратят в живое отношение к живым людям. Тогда слово воспитает «элементы действительно просвещенные, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести», людей, которые не побоятся «признаться ни в какой трудности», не испугаются «никакой борьбы для достижения серьезно поставленной себе цели»[497]. Ибо для них безрассудное, слепое действие, фанатическая решимость исполнять, не ведая сомнений и суда критической рефлексии, равносильны преступлению. Для них «принимание чего-либо на веру, исключениекритическогопретворения и развития есть тяжкий грех...»[498].

Слово может воспитывать по-коммунистически, конечно, только при том условии, что им высказывается единая и неделимая Правда, неподдельно простая в ее сложности, целостная в ее диалектической противоречивости. Правда, не отредактированная никаким субъективизмом, не затемненная никакими догматическими «шорами». Слово только тогда просвещает и воспитывает, когда оно несет всю полноту яркого света Правды, не оставляя ни одного мрачного угла для обывательской замкнутости, бюрократической заскорузлости и нигилизма.

Однако это очень и очень непросто — воспитывать правдой. Гораздо легче подменять ее благонамеренной, выгодной и удобной для каждого случая полу-правдой и четверть-правдой. А такая подмена воспитывает фальшиво-приспособительское отношение к действительности, безразличие и цинизм. Вместе с тем невозможно дать правду анархически, не считаясь ни с ее исторической конкретностью, ни с условиями ее восприятия, ни с возможными попытками ее враждебного искажения[499], ни с необходимостью постепенно и последовательно закалятьспособностьк мужественно-трезвому видению действительности. Все это надо непременно учитывать. Полноты правды без самокритики, без издержек и горечи не бывает. Однако подлинный воспитатель-коммунист обязан понимать, что издержки воспитания правдой, как бы велики они ни были порой, в конечном счете всегда несравненно меньше того нравственного урона и духовного опустошения, которые вызывает благополучная «полезная» ложь. Борющийся за коммунистическое преобразование мира рабочий класснуждаетсяв целостной правде, и «нет ничего вреднее для его дела, как благовидная, благоприличная, обывательская ложь»[500]. Воспитатель-коммунист обязан руководствоваться тем, что «наши социалистические знания мы должны самым широким образом распространять в массах, не смущаясь тем, что истина зачастую бывает очень горька... не поддаваясь чарованью красных вымыслов. Мы исполним свой долг, если все сделаем для такого просвещения массы»[501].

Воспитание правдой включает в себя мужественно-трезвое отношение к трудностям, слабостям и «острым вопросам», касающимся прошлого и настоящего. «Все революционные партии, которые до сих пор гибли, — гибли оттого, что зазнавались и не умели видеть, в чем их сила, и боялись говорить о своих слабостях. а мы не погибнем, потому что не боимся говорить о своих слабостях и научимся преодолевать слабости»[502]. Как бы враги ни использовали в своих интересах нашу самокритику, мы обязаны вести ее, ценя правду, даже самую тяжелую правду — правду поражения — превыше всего. «Если бы мы допустили взгляд, что признание поражения вызывает, как сдача позиций, уныние и ослабление энергии в борьбе, то надо было бы сказать, что такие революционеры ни черта не стоят... Сила наша была и будет в том, чтобы совершенно трезво учитывать самые тяжелые поражения, учась на их опыте тому, что следует изменить в нашей деятельности. и поэтому надо говорить напрямик. Это интересно и важно не только с точки зрения теоретической правды, но и с практической стороны. Нельзя научиться решать свои задачи новыми приемами сегодня, если нам вчерашний опыт не открыл глаза на неправильность старых приемов»[503]. Значит, чтобы новое поколение не повторяло лишь одни старые приемы в новых условиях и не осложняло новые задачи воспроизведением старых трудностей, его надо воспитывать на уроках исторической борьбы, на опыте не только побед, но и поражений, без которых не бывает никакой серьезной борьбы, на подлинной, всесторонней правде. Если мы будем бояться этого, то воспитаем самодовольных обывателей, не способных стать лицом к лицу с новыми проблемами и противоречиями жизни, а следовательно, обреченных быть сломленными при столкновении с трудностями. «Если мы не будем бояться говорить даже горькую и тяжелую правду напрямик, мы научимся, непременно и безусловно научимся побеждать все и всякие трудности»[504]. Главное — научить новое поколение ценить правду превыше любых соображений о сиюминутной, а потому мнимой целесообразности, а диалектику поиска Правды — превыше любого частного, уже достигнутого результата. Ведь «правда не должна зависеть от того, кому она должна служить»[505]. Чтобы правда работала на социализм и коммунизм, мы не должны относиться к ней как к служебному средству, подчиненному утилитарным критериям, но сами должны служить ей — живой, творческой,проблемнойправде действительности.

Коммунисты не боятся правды, потому сам коммунизм есть не что иное, как самая глубокаяправда «посюстороннего мира»[506],правда революционно-критического гуманизма. Наша партийная позиция — это и есть позиция такой правды.

Особенно важно хранить бережное отношение к словам, таящим большой и возвышенный смысл, не позволять никому отговариваться их повторением от реальных проблем, требующих конкретного изучения. Трудно оценить вред, причиняемый воспитанию «инфляцией слов». В. И. Ленин в самых резких выражениях протестовал против повторения лозунгов и общих фраз: «Повторять их так голо — вредно; вызовет тошноту, скуку, злобу против жвачки»[507].

Нетребовательное, некритическое употребление слова «коммунистический» влечет за собой «величайшее извращение и практический вред, сводящийся к пустейшему бахвальству»[508]. Оно требует к себе очень осторожного отношения. В. И. Ленин призывал «слово „коммуна“ изгнать изходячегоупотребления, запретить хватать это слово первому встречному» и сделать так, чтобы всякий, кто опошляет и обесценивает его, «...высмеивался беспощадно и предавался позору, как шарлатан или пустомеля»[509].

Все есть слова — для каждой сути,

Все, что ведут на бой и труд,

Но, повторяемые всуе,

Теряют вес, как мухи мрут.

Да, есть слова, что жгут, как пламя,

Что светят вдаль и вглубь — до дна,

Но их подмена словесами

Измене может быть равна.

Оно не звук окостенелый,

Не просто некий матерьял, —

Нет, слово — это тоже дело,

Как Ленин часто повторял[510].

3. Необходимость самовоспитания

Воспитывает и дает образование, конечно, не только школа. Формирующийся человек ежечасно и ежеминутно испытывает тысячи влияний, о последствиях которых в их сложном взаимодействии даже и не подозревает прямолинейно и по шаблону действующий «воспитатель». Процесс воспитания есть не только область приложения определенных приемов воздействия, правил, мер и т. п., но прежде всего такой процесс, которому свойственна своя объективная диалектика. Эта диалектика внутренне присуща активности самих воспитуемых во всех их многообразных связях и отношениях к миру. Исключить эти связи и отношения, оставив одно только заранее запланированное влияние со стороны воспитателя, — невозможно. Да если бы это и было хотя бы отчасти возможно, то результатом «воспитания» был бы не человек-борец, не личность, а механическая марионетка, манекен... Только активность самого воспитуемого есть ключ к целостности процесса его формирования.

Этот процесс выходит за рамки любой воспитательной или образовательной организации. Он выходит за рамки школы. Но все-таки общественные влияния в существенной степени опосредствованы [Напечатано: «опосредованны». Исправлено.] именно школой: это первая чисто общественная сфера, в которую вступает формирующийся человек еще ребенком и по которой он судит о том,что такоесоциальный мир как целое, пока еще мало ему доступное. и если этот мир будет представлен школой как казенным учреждением, как иерархией стоящих над ним грозных персонажей, олицетворяющих собой «порядок вещей», которому надо только подчиняться, — то и к обществу в целом человек станет относиться как к гигантскому бюрократическому учреждению, как к стоящей над людьми и манипулирующей их судьбами машине. Если школа встретит его как сырье и объект для «усередняющего» унифицирующего воздействия, если даже чистый свет знания он вынужден будет воспринимать лишь как средство подгонки его под некоторые стандартные требования, то и после школы, за ее пределами он займет позицию обывателя — приспособленца, для которого всякое сущее есть тем самым и должное, так что история всегда идет «куда положено»... Однако именно как такого рода казенное учреждение складывалась школа на протяжении веков.

О том, насколько въелось в общественное сознание представление о принципиально непреодолимом пороке школы как догматического якобы по самой своей природе заведения, свидетельствуют слова выдающегося ученого XX столетия Луи де Бройля: «Безусловно, что преподавание, по самой сути своей, имеет склонность к догматизму, что оно стремится придать окончательную, застывшую форму состоянию наших знаний, в действительности всегда временному»[511]. Что здесь справедливо, так это громадная трудность, стоящая на пути преодоления школьного и вообще воспитательного догматизма...

В. И. Ленин остро чувствовал пороки старой школы. Всякий, кто внимательно читал его речь «Задачи союзов молодежи», заметил там, да и в других его произведениях, совершенно четкое противопоставление понятий учебы и учения. Первое характеризует старую догматическую школу, второе — новую, творческую, способную воспитать «действительно просвещенных» людей-борцов, полных созидательной энергии и гуманистического энтузиазма, но чуждых шаблонной прямолинейности и слепому фанатизму, людей, «которые ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести».

«Старая школа была школой учебы, школой муштры, школой зубрежки». Она превращала «молодое поколение в подогнанных под общий ранжир чиновников». «Старая школа вырабатывала прислужников», угодливых приспособленцев. Коммунистическое воспитание и образование нельзя, невозможно «загнать только в школу». В противовес толкованию образования как формальной процедуры, ограниченной жесткими рамками — «от и до», В. И. Ленин призывает к живому, деятельно-творческому учению, воспитанию, образованию, которое растит самостоятельных личностей и в средствах своих достойно этой цели[512].

В высшей степени меткая и проницательная характеристика «школы учебы» принадлежит А. И. Герцену, которого столь высоко ценил В. И. Ленин. Вот она:

«Воспитание поступает с нами, как отец Аннибала со своим сыном. Оно берет обет прежде сознания, опутывает нас нравственной кабалой, которую мы считаем обязательною... по трудности отделаться от того, что привито так рано, наконец, от лени разобрать, в чем дело. Воспитание нас обманывает прежде, нежели мы в состоянии понимать... Забитые и одураченные, приученные к авторитету и указке... кривя душой, притворяясь, мы считаем правду за порок и презрение ко лжи — за дерзость. Мудрено ли после этого, что мы... покоряемся произвольному вздору. Вся наша цивилизация такова, она выросла в нравственном междоусобии; вырвавшись из школ и монастырей, она не вышла в жизнь, а прошлась по ней, как Фауст, чтоб посмотреть, порефлектировать и потом удалиться от глупой толпы в гостиные, в академию, в книги... Мы живем в мире... у которого явным образом недостает силы и поведения, чтобы подняться на высоту собственной мысли...».[513]

Защитники и апологеты классового общества готовы увековечить воспитание «школьное, педантичное, деморализующее массы, прививающее им буржуазные предрассудки»[514]. В. И. Ленин, напротив, предупреждал, что сохранение пороков догматической «школы учебы» лишь породило бы «коммунистических начетчиков и хвастунов». «Еще более опасным было бы, если бы мы начали усваивать только коммунистические лозунги»[515]. Как же избежать этой опасности? Для этого нет иного пути, кроме развития настоящей,самостоятельной активностисамих тех, кто воспитывается, кроме развития их собственного деятельнокритического отношения к миру и столь же деятельно-критического мышления. Ведь творчество начинается вовсе не тогда, когда создается или открывается нечто новое для человечества, — творчество внутренне присуще человеческой предметной деятельности со времени ее формирования у ребенка (начиная с игр и т. п.). И если уже накопленная человечеством культура не осваивается становящимся человекомтворчески, то он не подарит своим современникам и нового: творчество нового всегда есть лишь продолжение творчества при освоении старого, при развитии деятельных способностей человека. Вот почему деятельно-критическое отношение к миру не станет результатом воспитания и образования, если оно не было принципом воспитания и образования в ходе егопроцесса, если оно не пронизывало собой весь этот процесс, если оно не служило внутренним движущим началом его осуществления. Нельзя догматическими методами воспитать творческую личность[516].

Чтобы освоить богатства знания, вообще богатства культуры, надо «...не только усвоить их, но усвоить так, чтобы отнестись к ним критически», надо, чтобы все было «самими продумано». Ленин писал: «Наша школа должна давать молодежи... уменье вырабатывать самим коммунистические взгляды...»[517]Такова диалектика воспитания — оносовершается через самовоспитание.Поэтому в коммунистическом воспитании процесс самовоспитания не какой-то побочный дополнительный «инструмент», который многосторонности ради надо «тоже» учесть, и вообще не «инструмент», а всеобщий принцип.

Вся наша общественная жизнь как процесс деятельности есть строительство людьми своего мира культуры, созидание ими самих себя как личностей. Но более непосредственно таким человеческим«строительством»является школа (конечно, не казенно-казарменная...). Кто же в ней строители? — Воспитатели? Педагоги? Никоим образом! Воспитатели-педагоги — как профессиональные, так и многие другие (включая и невольных, стихийных педагогов) — лишь более или менее умелые проводники — «гиды» в том путешествии за открытиями по человеческому миру культуры, в которое отправились с ними их воспитанники. Воспитатели призваны олицетворять собой ту культуру, из которой должно быть выращено новое поколение: ведь эту культуру ему предстоит превратить в свою собственную, в свои творческие способности.

Значит, «строительный материал» преподносят воспитатели.Но «строят» сами воспитуемые! Их собственную «строительную работу» никто и ничем заменить не может... Искусство и талант воспитателя состоят именно в том, чтобы всей организуемой им системой отношений, всей атмосферой, всеми своими ориентирующими влияниями направлять процесс «человеческого строительства», давая ему все шире и глубже развиваться.

Чтобы сделать возможным такое «строительство», такое формирование людьми самих себя, необходимо осваиваемую ими культуру преподносить не как нечто застывшее, готовое, мертвое, а как живуюсистему проблем и решений, поисков и открытий. Она должна предстать как живой, диалектически противоречивый, деятельный процесс. Так, в особенности знание нельзя предлагать для освоения просто как суммуготовыхответов, выводов или лозунгов. Только «вульгарный писатель» излагает «”готовыми”всевыводы известного учения, так что читателю даже и жевать не приходится, а только проглотить эту кашицу»[518]. Напротив, действительное образование предполагает, что автор, даже популярный, обращается к развивающейся способности мыслить у читателя,«помогаетему делать эту серьезную и трудную работу,ведетего, помогая ему делать первые шаги иучаидти дальше самостоятельно»[519].

Вот эта ориентировка на самостоятельность и на ее развитие и должна быть руководящим принципом для всякого воспитателя, для всякого общественника. Не развертывать такую воспитательную «активность сверху», которая заглушает и подменяет собственную активность воспитанников, а пробуждать и выращивать ее у них! И этот принцип касается, конечно, не только освоения знания, а и всего воспитания во всех его аспектах — эстетических и нравственных, особенно нравственных. Нельзя навязыватьготовымивсе оценки и нормы, внушая их, вдалбливая, или требуя принять на веру. Задача совсем в другом — в том, чтобы «не только усвоить их, но и усвоить так, чтобы отнестись к ним критически». Воспитатель призван сделать так, чтобы и знания, и умения, и нормы, и оценки представали не как нечто готовое, а как процесс, как путь от задачи к задаче. Он призван направить воспитанников по этому пути и помочь им самостоятельно прийти ко всем выводам и результатам, самостоятельно выработать их для себя. Ведь только тогда они станут подлинными, все пронизывающими убеждениями. Только так формируется подлинно коммунистическое мировоззрение, а не подражание и подделка под него.

Коммунистическое воспитание есть несомненно воспитание коллективистское. Ему соответствует отнюдь не какой угодно коллективизм — не тот, который «накладывается» на воспитанников извне, не унифицирующий их по ранжиру, не формальный, не казенный, а коллективизм живой, вырастающий из развития способностей всех и каждого, служащий условием и средством формирования каждой личности, одним словом — самодеятельный. Эксплуататорское представление о коллективизме связывает его с нивелировкой, подавлением личности, с механической и слепой отданностью индивидов в распоряжение господствующего аппарата власти. В возможности бросать оболваненный массовый «коллектив» туда, куда они захотят, эксплуататорские заправилы и воротилы видят свою силу. «Наше понятие о силе иное. По нашему представлению государство сильно сознательностью масс. Оно сильно тогда, когда массы все знают, обо всем могут судить и идут на все сознательно»[520]. Вот это умение и потребность в том, чтобы знать, разбираться и самостоятельно решать свои задачи, как раз и призван воспитать наш коллективизм, для которого свободное развитие каждого есть и непременное условие и смысл общего дела.

4. Бережно растить

Кто не понимает активно-деятельной природы и гуманистической сущности воспитательно-образовательного процесса, тот толкует его и, что гораздо страшнее, «практикует» по образу и подобию собственно материального производства,производства вещей.И тогда воспитуемый выступает как объект воспитательной (и образовательной) деятельности, которую не он сам совершает, а котораянад нимсовершается.

Если человек (скажем, ремесленник) производит некоторый нужный ему продукт, вещь, то он сначала определяет, что именно из имеющегося материала он сделает, т. е. производит свой продукт сначала только в проекте, идеально. Тем самым он создает схематический образ, служащий целью непосредственного акта производства. После этого он воплощает идеальный схематический образ продукта в исходном материале — путем его обработки — и получает готовый продукт, вещь с нужными свойствами, теми самыми, которые были заранее запланированы, «запрограммированы». И хотя у этого ремесленника ровным счетом ничего не вышло бы, если бы он не считался с законами природы, тем не менее в тех пределах, в каких он овладел этими законами, он господин вещи, способный «навязать» ей нужную ему форму (совокупность свойств), одновременно устранив форму ненужную. Он здесь субъект, а вещь лишь объект...

Но вот это отношение переносится на социальный мир межчеловеческих отношений, на воспитательно-образовательный процесс. Здесь якобы тоже своеобразное производство, и результат его — индивиды с нужными, заранее заданными свойствами: умениями, знаниями, чертами характера. Задача и здесь будто бы заключается в том, чтобы путем соответствующей обработки исходного человеческого «материала» получить «готовых», «зрелых» индивидов, что означает — обладающих «запрограммированными» заранее свойствами и одновременно не обладающих «незапрограммированными» (в противном случае мы имели бы некоторую «незрелость»).

Даже в самом «смягченном» варианте, даже с максимумом дополнений и поправок, призванных «учесть» специфику «материала», эта «педагогика», для которой воспитуемые — объекты, вынуждена толковать воспитание как авторитарное воздействиеизвне,какнакладываниена формирующегося человека заранее запланированного схематического образа иподгонкуего под этот образ. а это и есть не что иное, какнасилие,возведенное в принцип воспитания.

Когда ремесленник «накладывает» на вещь нужную ему форму, то он делает вещь воплощением своего представления о конечном продукте. Заставить вещь стать воплощением достоинств и недостатков его представления — право ремесленника. Но когда «ремесленная педагогика» заставляет не вещи, а людей становиться воплощением достоинств и недостатков ее представления о том, чем они должны быть, тогда получается ихуродование. Ведь в число непредусмотренных свойств воспитанников попадают как раз их свойства каксубъектов!

Что же касается наиболее последовательных и откровенных вариантов этой «педагогики», то они выражаются в преступном требовании милитаризации школы и превращения ее в казарму уже не в переносном, а в буквальном смысле. Реализацию этой тенденции можно наблюдать в буржуазной школе.

В. И. Ленин со всей присущей ему страстностью отстаивал тезис о недопустимости переносить в область воспитания и образования метод насильственного подавления, который даже и вне сферы воспитания бывает в определенные периоды оправдан только в применении против эксплуататоров-насильников. Игнорировать гуманистическую сущность коммунистического воспитания и применять грубое давление, насилие, «кавалерийский наскок», хотя бы и с благими намерениями, совершенно недопустимо. Насилие в этой области применять нельзя, ибо воспитание и перевоспитание — «та область, где революционное насилие, диктатура употребляется для того, чтобы злоупотреблять, и от этого злоупотребления я бы осмелился вас предостеречь»[521].

Эту ленинскую идею надо очень хорошо продумать: ведь воспитательная задача составляет суть гуманистического процесса развития социализма.

Коммунистическое воспитание включает в себя освоение богатств культуры. Оно впервые в истории не рассматривает культуру с какой-то узкоутилитарной точки зрения, как средство, орудие в борьбе за чуждые развитию самого человека цели. А культура в ее живом, творческом содержании — нечто достаточно тонкое и хрупкое, чтобы сюда можно было привносить методы грубого нажима, «волевые приемы». «Тут ничего нельзя поделать нахрапом или натиском, бойкостью или энергией...»[522]Здесь вообще неуместны и вредны попытки подходить с какими-тоизвневзятыми мерилами, критериями, заранее установленными схемами, под которые подгоняется живой воспитательный процесс. Здесь действительны только сами личностные способности в их становлении, и заменить их ничем нельзя. К формированию творческих способностей человека можно подходить только с точки зрения его собственной природы, только с точки зрения внутренней диалектики мира человека как субъекта деятельности. Воспитательное влияние есть самое тонкое, бережное и деликатное,самое сложное творческое движение: оно обладает всей сложностью отношения человека к человеку, или, говоря философским языком, субъекта к субъекту, а кроме того, оно есть процесс творчества не каких-то предметных форм самих по себе, аспособностей самого человека, есть рождение все новых и новых «измерений» в живых человеческих «я».

Здесь игра в «директивы в декретном порядке»[523]до добра довести не может. Здесь не должно быть и следа бюрократически-административных замашек, скоропалительных «решений». Здесь не место насилию.

Только с этой точки зрения можно верно понять и сущность наказания. Чтобы не быть насилием над человеческим я, оно должно быть проникнуто нравственным смыслом. Если оно сопряжено с унижением личного достоинства, с издевательством, с местью или просто превращено в «техническую» процедуру, если сам наказывающий не страдает от того, что он наказывает, а безразличен или даже злорадствует, то наказание теряет этот нравственный смысл и становится вредным, извращенным. Извращенное же наказание неизбежно порождает извращенное, расщепленное, уродливое сознание у воспитуемого, вызывает стремление, иногда надолго затаенное, на ком-нибудь выместить накопившееся зло... Такова одна из язв буржуазного воспитания.

Коммунистическое воспитание юного поколения есть поистине то царство, где нельзя отступать от идеала, а «в нашем идеале нет места насилию над людьми»[524].

Особенно важно в условиях, когда все же сохраняется — за пределами области воспитания — объективная необходимость в насилии, воспитать в тех, кому еще придется к нему прибегать, отношение к нему как к мере только вынужденной, а отнюдь не предпочтительной, как к средству крайнему и чрезвычайному, а не нормальному и естественному. Важно не дать людям «привыкнуть» к насилию, не впустить его в их души и идеалы, не дать ему превратиться в принцип образа жизни, желанный из-за его доступности и грубой простоты как метода решения любых проблем и способа выхода из трудностей.

Только так воспитывается подлинно коммунистическое мировоззрение. Только так великая коммунистическая цель становится не ритуальным самооправданием, а поистине всезахватывающим делом жизни.

5. Высокая миссия воспитателя

Известно, что В. И. Ленин считал предпосылкой и абсолютным условием воспитания целостно развитого человека не что иное, как подъем его собственной культуры до уровня, отвечающего передовой культуре.

Но что значит «взять всю культуру»? Только приобрести предметы, в которых она воплощается: книги, художественные произведения, приборы, машины и т. п.? Конечно, не только и даже не столько их, потому что с коммунистической точки зрения предметные воплощения культуры имеют смысл не сами по себе, не как просто «вещи», а лишь как источник развитиясамого человека,его способностей, его творческого мира деяния.

Вся суть в преодолении разрыва между воплощенной в технике, в научных и художественных ценностях культурой, с одной стороны, и уровнем способностей у тех, кто пользуется ею и потребляет ее, — с другой. В частности, научное знание бывает зачастую чем-то утилизуемым для рационализации средств жизни, просто безразличным «инструментом», с помощью которого применяющий его человек лишь добивается большего эффекта в своей практической, утилитарной деятельности, но не изменяет своего духовного мира. Напротив, для целостно развитого человека знание не остается всего лишь внешним по отношению к его сущностной основе средством, но становится наполняющим собою всю его жизнь, его отношения к другим людям, активно преобразующим фактором.

Но так понятая задача освоения культуры неразрешима без обладающего высшей культурой воспитателя. Такого воспитателя, который в состояниипредставитьдостойным образом ценности научной, художественной и нравственной культуры и олицетворять собою их творческий ритм. Такого, который был бы без преувеличения самым интеллигентным человеком своего времени — по целостности развития, по своемудуховному и душевномускладу, который сделал бы не просто профессиональным занятием, а жизненным призванием осуществление высокойгуманистическойсущности коммунистического воспитания, его социально-преобразовательной революционной роли.

Это В. И. Ленин называл главным: «Народный учитель должен у нас быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял и не стоит и не может стоять в буржуазном обществе»[525]. И не только тот учитель, который работает школьным педагогом, а и всякий вообще воспитатель, — ибо сказанное обосновывается не спецификой внутришкольных функций воспитателя-профессионала, а местом и ролью всякого воспитателя в движении к коммунизму.

Чтобы тезис о высоком положении и миссии воспитателя не звучал лишь как приятная поощряющая похвала, надо понять его внутренний смысл, понять содержательную проблемную логику, которая приводит к этому тезису. Логика эта такова.

Если в обществе господствует задача производить вещное богатство, а человек подчинен производству вещей, то и воспитание низводится до некоей подсобной сферы, лишь подготавливающей новые поколения людей для служения вещам, готовым вещным порядкам и институтам[526].

Если вещи, порядки и институты — цель, а человек — средство, то лучшие культурно-творческие силы ориентируются на достижение вещных результатов, а не на развитие самих людей, не на человечески образовательное «производство». И воспитатель — лишь десятистепенная фигура. Все это соответствует роли воспитания в классово-антагонистических формациях. Напротив, если производство вещного богатства все больше подчиняется человеку, если социально значимые вещи, порядки и институты — средство для целостного развития человека, а сам человек — цель, то главнейшим общественным производством не может не быть воспитательно-образовательное дело, развитие всего богатства деятельных способностей и личности самого человека. А такой человек оказывается в состоянии создать также и гораздо большее вещное богатство. Если человек — цель, а не служебный «инструмент», то воспитатель должен стать первостепенной фигурой в обществе, самой талантливой, самой развитой культурнотворческой его силой. Воспитатель имеет право на первое место по своему социально-организационному статусу, по авторитету и влиятельностиво всехобщественных процессах, по условиям своей работы. Эти условия и нормы работы должны делать ее не «нагрузкой», не шаблонным ремесленничеством, а воспитательным искусством и сотворчеством с воспитанниками, для которых он открывает мир. Бережно растить новое поколение людей, каждый из которых — критично-активный и исполненный ответственности человек-деятель, гуманистический борец за коммунизм, — высшая и благороднейшая задача!