Германия, бывшая когда-то родоначальницей духовных течений, поражает сегодня тем, что духовные проблемы как бы исчезли из немецкой общественной жизни и единственное, что объединяет молодых немецких интеллектуалов, — левацкие настроения, политиканство и поверхностный активизм.

Политическим становится все, даже теология. «Форум политической теологии» открывает книга И. Б. Меца «По ту сторону буржуазной религии», ставшая настольной книгой юных богословов-бунтарей. Этот католический богослов объявляет: «Карусель политики должна двигаться сегодня скорее влево, если она хочет двигаться под музыку Евангелия и заповедей блаженства».

Что же такое это «влево»?

В начале книги мы находим довольно-таки справедливую критику «существующего порядка вещей». Это обычная — можно назвать ее романтической, экзистенциальной, профетической — критика одряхлелой буржуазной религиозности: «Мессианская религия Библии стала буржуазной религией в христианстве наших дней». Радость в буржуазной религии становится безрадостной, все утопает в индифферентизме, и церковь заболевает от разрыва между «открыто проповедуемыми, церковно организованными мессианскими добродетелями христианства (обращение ко Христу и следование за Христом, любовь и готовность пострадать) и действительными ценностями буржуазной жизни (независимость, собственность, стабильность, успех)».

Но призыв к обращению сердца становится у Меца незаметно (но как часто это уже происходило в истории социалистических, народных сект) призывом к разрушению старого порядка вещей. Христианская эсхатология подменяется апокалиптикой, и мы имеем все ту же старую песнь: «Весь мир насилья мы разрушим...».

В его книге социалистический Танатос жаждет острых, пограничных ощущений. Парадоксально, но факт, что, начав с христианской критики мягкотелого, ненапряженного христианства, Мец мгновенно переходит к критике буржуазного общества как такового и приходит, в конце концов, к критике самого «покоя», самого «мира», т. е. основных христианских добродетелей. Известно, что классиков марксизма очень раздражал «примиренческий» тон философии Гегеля и уж в своей собственной философии они постарались в соответствии с одержимо-неспокойным духом марксизма отменить «примирение противоположностей» и объявить им «войну». То же делает и Мец на радость всем скучающим молодым немцам. В самом деле, как можно проявить свою активность в обществе, где «нет опасности, нет противоречий и нет более падений. Все стоит под приматом примирения».

И здесь становится ясно, что Мецу не нравится не просто сытое и благополучное общество ленивых буржуа, апокойвообще, что он одержим болезнью активизма, все тем же некрофильским духом бунта и разрушения. И ясно, что воюет он, собственно, не против примирения, а против мира, того самого последнего и окончательного мира, который и должен жить в душе настоящих христиан, который принес Сам Господь, когда, воскреснув, пришел к ученикам.

Но это уже уровень духовной критики, а Мец до «духовного» не добирается. Слово «Дух» вообще отсутствует в подобных книгах, хоть авторы их и именуют себя «теологами».

Процесс утери вкуса к духовному был длительным и постепенным. Уже в идеализме XIX века дух не воспринимается всерьез и не признается за реальность. Он становится интеллектуальной химерой и фантазией. «Субъективный дух, объективный дух, абсолютный дух» — слова, слова, слова. Но тогда были хотя бы слова. Сегодня же слово «дух» окончательно исчезло из так называемых «наук о духе» и меньше всего надежды услышать его на теологических факультетах Германии.

А началось все с отрицания злого духа, или дьявола. Даже у самых фундаментальных и еще сравнительно традиционных догматиков, таких, как Карл Ранер, например, не сказано ни слова о дьяволе. Молчаливо признается, что дьявол принадлежит к сфере мифологического и бояться его не надо. Вообще же говорить о демонах или ангелах — верх неприличия в век эмансипированного человеческого сознания.

Итак, дьявол смог сделать самое главное — о нем позабыли. А позабыли потому, что утеряли один из важнейших духовных навыков: искусство различать духов. И это как раз в наш XX век, век ГУЛагов и страшных человеческих жертв, как раз в то время, когда становится ясным, что дорога в коммунистический ад усеяна благими намерениями, что слишком мало и слишком опасно просто желать «хорошего».

Но, видно, такова уж воля Божия — те, кто должен идти вглубь и раскрывать причины явлений и вещей, т. е. философы и богословы, стараются всплыть на поверхность и быть вне ответственности. Сегодняшнее католическое и протестантское богословие превращается в непритязательные филологические штудии, исследует «букву» Писания и страшно гордится своей ученостью.

И как противовес этому филологическому позитивизму рождается новый социалистический активизм. Серая скука теологического буквоедства разбавляется у сегодняшнего немецкого буршества борьбой за социальную справедливость. Причем давно уж Германия не интересуется своей собственной судьбой, историей, культурой, не находит в себе сил даже к минимальному самоосмыслению — все ее вздохи и мечты устремлены к далекому третьему миру, кипящему революциями и трогающему нищетой. И то и другое — приятный мазохистский укор для жаждущих действия и живущих в мире сплошного изобилия немецких юношей. Ведь веками третий мир грабили мы, представители мира первого, — говорят они себе и начинают всерьез страдать.

Ясно, что о втором, коммунистическом, мире предпочитают молчать, хоть и знают давно, что в нем совершаются социальные драмы не меньшей, а может быть, куда большей напряженности, чем в мире третьем. Но о втором мире кричит правая пропаганда, да и очень уж не хочется расставаться с любимыми социалистическими иллюзиями, а вдруг как в третьем мире, а потом и у нас, в Германии, из социалистической революции и впрямь что-нибудь хорошее выйдет?

Такова атмосфера, в которой живут и пишут авторы, подобные Мецу.

Совершив легкий прыжок от критики буржуазной религии к критике буржуазного общества вообще и критике сугубо социальной и политической, Мец совершенно по-марксистски оправдывает свое пристрастие к политике: отречение от политики есть тоже политика, пишет он, и притом самая худшая. Он призывает к партийности (ибо ясно, что нет беспартийного искусства и, естественно, беспартийной теологии). Грустно читать пассажи, где Мец балуется «тоталитарной» марксистской диалектикой, и думать, до какой безответственности дошла когда-то серьезная немецкая мысль. Ведь опыт советской жизни ясно показал, что подобные софизмы не безобидны, что приводят они в конце концов ко всеобщему запрету чувствовать, мыслить, фантазировать, творить. Если мысль всегда политична и партийна (а истина принадлежит лишь одной партии), то за всякие другие мысли нужно отправлять в тюрьмы и сумасшедшие дома.

А как использует Мец в своей политической теологии интерес студенчества к третьему миру? Опять же начинает с «сентиментального», делая вид, что смотрит с высот Нагорной проповеди: «Перспектива Нагорной проповеди вдруг получает свое политическое преломление: они (народы третьего мира. — Т. Г.) постепенно учат нас смотреть на себя самих и на собственную ситуацию глазами бедных народов, т. е. глазами бессильных, порабощенных и неимущих. Они всё яснее ощущают, что крик этих бедных христиан — это вызов нашему христианскому существованию в первом мире, вопрос, требующий осмысления и обращения. Они все яснее сознают объективную вину, в которой живет наш первый мир, и пытаются сделать эту вину все более субъективной, чтобы быть, наконец, в общественной и политической сфере более продуктивными... они понимают, что эти бедные страны не столько недоразвиты, сколько представляют собой результат разрушения, жертву нашей европейской экспансии».

Хоть и упомянута Нагорная проповедь, но все рассуждение ведется с точки зрения «низко»-материалистической: третий мир нужно пожалеть за его нищету, бедность, отсталость. Как будто об этом говорил Иисус Христос, когда провозглашал свои заповеди блаженства: Блаженны нищие духом! Он говорил о счастье быть бедным, гонимым, плачущим. И бедность Он понимал далеко не только как бедность социальную.

Пожалеть нужно не третий мир, а тех богословов, которые не хотят видеть глубины христианского благовестия. Имея перед глазами сокровища христианской проповеди, они отворачиваются от них, чтобы тешить себя и других убогими марксистскими рожками.

По форме, рассуждения Меца о третьем мире и о вине перед ним напоминают наших народников: та же «субъективная» социология (осознать вину), та же устремленность и забота о «дальнем». Для народников это был народ, который они идеализировали и не понимали, для немецких интеллектуалов — экзотический и так же мало понимаемый третий мир.

Но русские народники «искупили» свой идеализм, потому что были людьми жертвы и действия, немецкие же интеллектуалы предпочитают сохранять «пафос дистанции» и любить дальнее издалека.

Быть христианином тяжело везде. Может быть, на Западе это еще труднее, чем на Востоке. У нас, в России, добро и зло обнажены, человек всей жизнью поставлен перед необходимостью окончательного, недвусмысленного выбора. И нужно строго по-евангельски говорить «да-да» или «нет-нет», так как все прочее — от лукавого.

На Западе эта норма духовной жизни завуалирована. Левачество западной интеллигенции поверхностно и легкомысленно. И тем не менее оно первая, неумелая попытка побороть несокрушимый материализм супермаркетов, и «леваками» часто становятся не худшие, а может быть, лучшие люди. Их протест против сытости и засилия вещей также материалистичен и наивен, но, видно, трудно богатому войти в Царство Небесное, и, по попущению Божию, не научившиеся плакать и страдать люди первого мира разбавляют смертельную скуку существования «жалостью» и своеобразной завистью к миру третьему.

Мы не останавливаемся подробно на многих рассуждениях Меца — это уже частности, которые вряд ли будут интересны русскому читателю. Важнее показать, чем живет сегодня «передовая» богословская мысль Германии, потерявшая глубину и мощь, оторвавшаяся от Духа и молитвы, утерявшая понятие «духовной гигиены» и потому слепо принимающая на веру марксистские идеи. Не умеет и не хочет она увидеть за маской (уже столько раз срываемой) гуманных желаний циничную природу марксизма, его дьявольские гримасы.