В европейской, а следовательно, и в русской традиции со времен Ренессанса существует устойчивое стремление к созданию «гармонически развитой личности», стремление к полноте. В стремлении этом нет ничего плохого, если оно проверяется Евангелием и не забывает о Боге.

Святоотеческая антропология определяет грех как «расколотость», «расщепленность» человека. Она призывает восстановить целостность, «собрать» распавшуюся личность. Этот проект создания целостной личности усвоили и наиболее чуткие, наиболее глубокие философские и антропологические направления. О создании человека «целостного» говорят самые разные европейские мыслители: Киркегор, Дильтей, Хайдеггер и даже Маркс.

Но христианин должен испытать понятие целостности, как испытывают духов. Тогда мы увидим, что во всех этих справедливых и благородных стремлениях необычайно много двусмысленности.

В самом деле под целостностью чаще всего понимают «широту». Целостность — это единство тела и духа: «в здоровом теле — здоровый дух» или «в человеке должно быть все прекрасно», — так любят говорить люди, называющие себя «духовными». Так примерно думали и мы, когда не пришли еще к Богу: все необходимо знать и везде успевать, как поется в детской популярной песенке: «На пятерки я учусь и мальчишек не боюсь, я умею нырять с берега крутого, если я побегу, обгоню любого, хоть коня я не имею, без коня везде поспею...» Быть широким человеком, человеком терпимым и способным к самоиронии — вот что значила для нас тогда «духовность». А где-то внизу копошилось безмозглое «стадо» советских обывателей-мещан, слепое, скучное и бездуховное.

То были мы, некогда неверовавшие и не знавшие, что такое вера. Не удивительно наше снобистское высокомерие и путаница в голове. Удивительно другое — оказывается, существует огромная масса христиан, которые также забывают о евангельском призыве идти «узкими», не «широкими» вратами. Как и мы когда-то, они понимают целостность, как расширение телесного до душевного и духовного, оформление, сублимацию духовного.

До духовного они не поднимаются, зато невольно становятся рабами века сего с его сиюминутными настроениями, движениями, страстями. Даже если слово «дух» еще и употребляется (нельзя же совсем порвать с традицией), то содержание его окончательно утеряно, он стал безжизненной, сухой абстракцией, некой «трансцендентальной иллюзией». Достигнутое же духовное равновесие свидетельствует не о чем другом, как о безграничной и бесконечной власти плоти. Целостность в этом случае оказывается только «горизонтальным, количественным, не напряженным модусом, целостностью закрытой, монадной и статичной». Целостный человек оказывается просто человеком самодовольным, замкнутым на себя, говоря языком богословским — человеком погибшим.

Для европейского человека жизнь различается от духа, ее энергии — это энергии плотские, материальные, энергии различных обстоятельств, социальных и психологических конфликтов, душевной неуравновешенности. Духу еще позволяют существовать, но он оторван от опыта и откровения, он не был уже духом всеналолняющим и животворящим, не был Духом Святым. Не он давал жизнь, а сам питался энергиями тела и души...

Все чаще раздаются в наше время голоса, призывающие не к гармонии и единству, а к «различению духов». Путь к воскресению целостного человека, путь к настоящей, а не гибельно-широкой невротической целостности — это путь аскезы, духовной брани и жертвы... Что такое аскеза, как не освобождение себя для Бога? Истинный путь узок. Ими шли все святые, шла и Божья Матерь.

Гармония внешняя — это не что иное, как энтропия, застывший хаос. Ясно, что чаще всего люди стремятся к равновесию, к самосохранению не от того, что внутренне спокойны и сильны, а наоборот, — комплекс неполноценности, внутренняя болезнь заставляют их создавать утопии гармонии и единства.

Не случайно, что одной из основных тем русского Ренессанса стала тема творчества и контртворчества. Творчество, как дело Духа Святаго, противостоит энтропии, уравниванию, сглаживанию.

Об этом пишет, например, о. Павел Флоренский, когда видит задачу культуры также в борьбе с энтропией: «Культура есть сознательная борьба с мировым уравниванием: культура состоит в изоляции, как задержке уравнительного процесса вселенной, и в повышении разницы потенциалов во всех областях, как условии жизни, в противоположность равенству — смерти» (Биографические сведения, Автореферат).

Темы культуры, творчества, борьбы с хаосом вылились в одну большую тему русской философии: тему Софии. София противостоит хаосу как космос, демифологизации — как начало преображающее, смерти — как носительница жизни. Стало ясно, что Святой Дух животворит и связывает воедино самые разные уровни бытия. И связывает не человеческими утопиями и идеологиями. Связывает свободно и органически, связывает софийно.

Стало ясно в наше время, к чему приводит предательство духа: вместе с кризисом религии и церкви мы наблюдаем и кризис культуры и исчезновение личности. Человек, приехавший из России на Запад, не верит глазам своим — там, в стране «победившего безбожия и материализма», в невероятно трудных политических и бытовых условиях существует атмосфера духовной дружбы и творчества, там имя писателя («совести России») и по сей день окружено ореолом, а поэтов слушают как пророков. Здесь же как будто исчезли имена, нет жарких споров о книгах, вечные, «проклятые» вопросы становятся частным делом, в полном смысле слова вопросами «идиотскими».

Потеряв духовные ценности, интеллигенция неизбежно политизируется, левеет, повторяет те ошибки, которые совершали некогда и мы в России, пожиная ныне печальные, но законные плоды. Чтобы возвратиться к духовной норме и к себе самим, нам нужно как на Западе, так и на Востоке, совершить антропологическую революцию. Путем различения духов открыть за слоем мифов, утопий, клише и страхов «сокровенного сердца человека» человека внутреннего.

Он, этот внутренний человек, не сводится к «психологии», эмоциям или философской субъективности». Он целостен, но это вновь обретенная целостность, прошедшая через узкие врата отказа от самой себя.

Интересно, что и современная западная психология отошла от традиционного стремления создать психическое равновесие личности, от стремления к гармоничному человеку.

И Фрейд и Юнг еще были мыслителями целостного, замкнутого на себя человека. Фрейд стремился к уничтожению разрыва между сознательным и бессознательным, называя этот разрыв «неврозом».

Его метод состоял в «высветлении» подсознательного сознанием, в чем Фрейд следовал все той же просветительской и рационалистической традиции, традиции «закрытого индивида», но не «раскрытой личности». Еще больше это стремление к целому и завершенному заметно у Юнга: вспомним хотя бы его учение об архетипах или о равновесии «анимы» и «анимуса».

Но последний из крупных психоаналитиков, венский мыслитель Виктор Франкль, движется уже совсем в другом направлении. Его «логотерапия» (лечение смыслом) исходит из совсем иных предпосылок. Может быть, в эпоху Фрейда (и даже Юнга) болезнь европейского человека было проще всего определить словом «комплекс»: комплекс вины, комплекс неполноценности. Одним словом, чего-то не хватало и нужно было это пустое пространство чем-то заполнить. Это была эпоха еще вполне романтическая и классическая, эпоха еще не совсем разрушенных идеалов и не вполне уничтоженного сверх-Я.

Много воды с тех пор утекло. Резко изменился средний тип европейского человека. Нигилизм вступил в свою последнюю стадию, когда человек привыкает ничему не удивляться, ничем не возмущаться, когда он привык быть довольным собой во всем и всегда. Скука становится не выражением голода, как сказал Новалис, а гораздо более — выражением бессильного равнодушия, инерции, пустоты. Человек живет, как камень или цветная капуста (Сартр) В его жизни отсутствует смысл.

Если классический психоанализ считает поиск смысла жизни «вторичной рационализацией», маскировкой для скрытия внутренних конфликтов, то теперь пришло время идти еще «глубже», и Виктор Франкль делает решительный шаг — он признает, что смысл жизни — главное для человека. Не поиск равновесия, а создание внутреннего напряжения — путь к норме. Без внутренней драмы личность не может быть полноценной, а эта драма создается ежесекундной борьбой за смысл. «Именно это напряжение является предпосылкой психического здоровья», — говорит Франкль и цитирует слова Ницше: «Тот, кто имеет зачем жить, может вынести любоекак». Чтобы снять всякий намек на «субъективизм» смысла, Франкль говорит: «Я считаю, что мы не выбираем смысл нашего существования, а скорее обнаруживаем его» («Поиск смысла жизни и логотерапия»).

Кому, как не христианам, известно, что несчастные люди совсем не те, которые страдают, а те, которые страдают бессмысленно. Напротив, высокий смысл может сделать и самые сильные страдания высшей радостью. Достаточно вспомнить мучеников за Христа.

Внутреннее напряжение, о котором говорит Франкль, не противоречит высшей целостности, к которой стремится личность, оно даже является в некотором роде условием этой целостности.

Наше время столь нуждается в оживлении духовной и внутренней жизни, что даже безрелигиозный психоанализ приходит к необходимости признания внутренней борьбы — называемой иначе аскетикой — невидимая для внешних глаз духовная брань очищает и преображает личность.

Как сказал прот. Г. Флоровский в своей книге «Пути русского богословия»: «Вперед к Отцам». Новейшие науки открывают старые, но не раскрытые еще культурой истины.

Сбросить с себя маскарадные одежды человека внешнего можно лишь через смирение. Попробуйте не думать о себе в понятиях ролевого достоинства, откажитесь от всех своих заслуг и привилегий, от претензий и обид, и вы увидите, как тяжелые жернова спадут с вашей шеи, и вы откроете себя, вы преобразитесь в «новую тварь».

Итак, прежде чем находить гармонию и утверждать, что в «человеке должно быть все прекрасно», необходимо путем аскетики и молитвы открыть в себе «сокровенного сердца человека». Истинное единство личности дается только через подвиг молитвы и аскезы.

Теперь хотелось бы подойти к теме гармонии и единства с другой стороны. До сих пор мы рассуждали преимущественно о личности и проблемах христианской антропологии. Тема же эта имеет и другое, не менее важное измерение. Гармония и всеединство давно были самой любимой социальной мечтой и моделью, на которую с надеждой смотрели различного рода политические деятели.

Свойственно человеку стремиться к единству с другими людьми. И нет в этом, казалось бы, ничего плохого. А уж русский человек вообще «призван» соединить Восток и Запад, Православие и Католицизм, созерцательную глубину и деловой активизм и т. д. Эти модные и по сей день мысли развивались некогда «пророком и мучеником экуменизма» Вл. Соловьевым. И даже отчасти Достоевским. В речи о Пушкине, например, есть такие слова: «Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите». Россия призвана «изречь окончательное слово великой общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»

В наше время стремление ко всеобщей солидарности еще больше возросло, и это не случайно — человечество все больше понимает себя как единое целое. Причина того и полеты в космос, и необычайно возросшая «теснота» в мире, нет на нашей планете отторгнутых невинных уголков, куда можно было бы убежать. Философы на всех языках говорят об «Общепланетарном сознании», о «планетарном господстве техники» и т. д. Единство материальное и информационное, кажется, достигнуто. Но в людях живет неизбывное стремление и политического и морального всеединства. Одна из утопий всеединства — это утопия о рае.

Есть три философа, которые, по всеобщему мнению, определили интеллектуальный и нравственный климат Европы — Ницше, Маркс, Фрейд. У каждого из них есть затаенная мечта о рае как о разрешении всех проблем и конфликтов. Маркс мыслил о райском всепримирении через создание общества, в котором более не будет отчуждения, Ницше — через мечту о невинной, «дикой» целостности и первозданности (сверхчеловек), Фрейд — через возвращение всех людей в детское состояние, через утробный симбиоз матери и ребенка. Повсюду — мечты о гармоничном «золотом» веке и его нерасколотости, повсюду у этих мыслителей, а главное, у их интерпретаторов, эта мечта граничит с энтропией, некрофилией или щигалевским коммунизмом, в котором начинают с того, что «все дозволено», и кончают — «все запрещено».

Мы знаем, чем кончились ставшие идеологичными Маркс и Ницше. Первый обошелся только нам, русским, в 60 млн. жертв, другой, написав «Волю к власти», стал чуть ли не главным сценаристом Второй мировой войны. Фрейд оказался вряд ли в лучшем положении. Пересказанный тысячами интерпретаторов, он до сих пор вдохновляет людей на саморазрушение и делает их пленниками стихий. Мечта о гармонии — это одновременно и мечта о всеобщем мире. Как известно, всеобщий мир установит Антихрист, который всем понравится и всех объединит. Этот всеобщий мир сегодня стал исключительной целью миллионов людей в Европе. Юных идеалистов — христиан и не христиан — феминисток и «людей доброй воли», студентов и пасторов, евангелистов и католиков. Стремление к миру настолько велико, что его готовы заключить с самим Сатаной, тем более, что никто из этих людей более не верит в Сатану. Забыто, что настоящая жизнь не боится физической смерти, что христианин имеет ценности более высокие, чем этот мир на земле. Но, видно, страх потерять комфорт, спокойствие и возможность потребления выше всего. Материализм — вот кто настоящий победитель пока во всех битвах «пацифистического» движения. Желание наслаждаться и быть счастливым, желание жить в раю и сталкиваться с проблемой свободного выбора лишь тогда, когда покупаешь машину и не знаешь, какую марку избрать — Рено или Ситроен.

В сегодняшнем мире неизбежно приходишь к Великому Инквизитору Достоевского. Альтернатива, заложенная в этой повести, такова: люди, эти вечные дети и жалкие бунтовщики, жаждут не быть свободными, а наоборот, потерять свободу. Они хотят быть счастливыми, а счастливыми можно быть только тогда, когда освобождаешь себя от бремени ответственности и выбора. Отсюда давший им свободный выбор Христос сделал их самыми несчастными людьми. Выбор такой: или свобода или счастье. Все, кто сегодня философствуют «под знаком» этой повести, принимают данную альтернативу. Одна из работ русского философа Вл. Ильина так и называется: «Ликующий ад и страдающий рай».

Нельзя не согласиться, что Достоевский в «легенде...» велик и гениален. В наше расслабленное время нужно напомнить христианину, какой его путь. Путь христианина — всегда путь Креста. Но, принимая это, спросим себя: всегда ли, идя путем Христа, христианин должен быть несчастен? Не путаем ли мы здесь христианскую этику с кантианской и даже кафкианской? А подвиг с мазохизмом?

Как известно, для Канта быть моральным и свободным означает не иметь ничего общего с «эмпирией», с удовольствием. В философии Канта, протестантской от начала до конца, акцент падает на «границу», «конечное», «вещь в себе». В ней раздается голос ригориста и моралиста. Говоря языком богословским, Кант так же, как и Лютер, видел мир в перспективе Креста. Но Кант не видел за Крестом Воскресения. Отсюда имеющее долгую и печальную традицию противопоставление счастья и долга. (В самой первоначальной форме это противопоставление «вынырнуло» в споре Августина и Пелагия, когда свободе противопоставлялась благодать).

Этика Канта — это этика Креста без благодати, следовательно, этика людей несчастных. Ведь то, что делает человека нелукаво счастливым — это благодать. Настоящий Крест не мыслим без благодати. Пример тому можно найти опять в романе Достоевского. В «Бесах» Ставрогин, человек, желающий изменения (мы не говорим здесь покаяния, это было бы слишком сильно), делает все, чтобы «искупить свою вину», исправиться. Он всенародно объявляет о своей женитьбе на Хромоножке, не отвечает на оскорбления и т. д. Но при всем том он остается совершенно холодным, замкнутым и гордым, даже жутким в своей невозможности воскреснуть. Во всем, что он. делает, нет свободы, нет света, нет благодатной теплоты.

Путь к счастью обязательно ведет через Крест, но и путь Креста ведет к счастью, трудному, не всегда заметному для внешнего взгляда, но освобождающему, желанному счастью: «Иго бо мое благо, бремя мое легко».

Стремление к раю и счастью свойственны душе, которая «по природе своей христианка». Но стремление это может вести к двум безднам. Первая из них, наиболее распространенная и соблазнительная — желание всепримиряющего рая, без границ, иерархий и «врагов». В эту бездну попадают все те, кто не хочет «различать духов», кто по-животному примитивно или же романтически возвышенно устремлен ко всеобщей гармонии, к построению Царства Божия на земле. Сегодняшний пацифизм, примиряющий не только Давида и Голиафа (таков финал одного спектакля, поставленного пацифистской молодежью в Гамбурге), но и готовый вступить в союз с самим дьяволом — самая модная ныне форма этого искушения.

Бездна страдания без благодати встречается менее часто. В нее попадают все те, кто хочет свести христианство к сумме моральных правил и застывших предписаний. Искушение это грозит одинаково и людям без любви, ибо Крест ведет к Воскресению только через безграничную и необъяснимую, таинственную силу Божьей любви.