Эта книга написана ученым и человеком, пришедшим к Богу «трудным путем размышлений и отказа от внушаемой нам лжи». Таких пришедших к религии ученых в сегодняшней России становится все больше и больше. У нас, в Ленинграде, приход интеллигенции в церковь начался именно с них, молодых физиков и математиков, отказавшихся от своей научной карьеры и избравших путь тихой, молитвенной жизни, порвавших с атеистическим государством и его ложью. Правда, до сих пор мне удавалось встречаться лишь с теми, кто, порвав с атеизмом, не захотел больше иметь дела со светской наукой и культурой, сбросив с себя вместе с одеждами ветхого человека «язычество» своего научного прошлого. Книга Тростникова радует прежде всего тем, что является свидетельством о другом, более утешительном и более перспективном пути ученого в царство Духа, ибо автор ее не порвал с наукой, но сумел пересмотреть свои прежние взгляды, сумел показать, как саморазоблачается и расколдовывается всеобщий идол, как обнаруживает наука свои глубинные религиозные корни.

Несколько первых глав посвящены истории становления европейского научного знания: необыкновенно живо и горячо происходит развенчание героев и гениев, стоящих у основания европейской науки, тех, о ком нам с благоговением рассказывают в школах и университетах. Автор прекрасно показывает, как под маской научного мировоззрения повсюду выступалаидеология —идеология, нацеленная на превращение всего мира в «один великий механизм», в «алгоритм». Тогда им, этим миром, удобнее манипулировать.

Подобная критика научной идеологии, конечно, не нова. Мы встречаемся с ней в «философии жизни» (например, у Бергсона), в феноменологии (Гуссерль «Кризис европейской науки»), в экзистенциализме (критика «техники» Хайдеггером). Все эти мыслители затем противопоставляли идеологическому, бездушному и плоскому мышлению некую онтологию, вопрошание о глубинных основах бытия. Русский ученый, солидаризируясь в критической части своей работы со своими предшественниками-европейцами, дает свое, менее расплывчатое, более религиозно определенное понимание бытия. Для него люди, ослепленные идеей наук, не просто безликое das Man. Они — религиозное «братство», секта «черных магов»: «Братство автоматопоклонников не нуждалось ни в организационной структуре, ни в научных аргументах, ни в логике. И безо всего этого его члены проявляли редкое единство мнений, действовали согласованно и находили там лучшие тактические решения. Английский скептицизм, французская публицистичность и немецкая фундаментальность дополняли друг друга и лили воду на одну мельницу. Братство проявляло высокую активность и в конце концов подчинило себе науку и приучило всех к логическим нелепостям своей концепции до такой степени, что нелепости перестали замечаться».

Работа «братства» иллюстрируется в книге на обширном материале: дарвинизм, различные физические теории, позитивизм и структурализм — всё это подвергнуто пересмотру. История науки завершается ее кризисом, поскольку, несмотря на заклинания «братства», она — в современной физике, например, — прорывается сквозь автоматизм идеологического мышления и намекает на наличие «какой-то данности, которая является принципиально ненаблюдаемой, но по самостоятельности поведения и по определенности свойств должна вроде бы иметь онтологический статус». Сама наука потребовала выхода за рамки чувственно воспринимаемых объектов. Тогда позитивизм, понимающий — «коготок увяз — всей птичке пропасть», отказался от понятия истины и реальности вообще. Ученые совершили последнее предательство, и отмщение не замедлило прийти: выродился сам тип ученого: «Интеллигентность, культура, отрешенная от мирских дел, чудаковатость человека науки — черты, известные нам по литературе старых времен, — вытесняются деловой хваткой, административными способностями, дипломатическими талантами и прагматизмом...».

Итак, Тростников призывает отвратить взор от идоло- и идеологии и обратить его к глубинам сущего, к вопросу о Бытии. Когда Хайдеггера спросили, можно ли «бытие» его философии назвать «Богом», он сказал, что отказывается отвечать на этот вопрос. Тростников отвечает на него без колебаний положительно, это человек горячей и искренней веры. Однако следует сделать существенную оговорку. Читая первые главы книги, думаешь, что пишет ее автор, без сомнения, христианского миросозерцания. Но когда переходишь к ее «положительной программе», то обнаруживаешь, что книга скорее гностическая, чем христианская. Некрофилии «автоматчиков» от науки автор противопоставляет не единственную истину христианского Писания и Предания, а многослойную и пеструю истину мифов, вечное мифологическое откровение, говорящее с нами языком многоэтажных гностических систем, через «слои бытия», посредников и демиургов.

Тростников апеллирует к «космологическому мифу», индийский вариант которого особо близок ему. В сегодняшней России среди «новообращенцев» необыкновенно популярны различные восточные учения. Повсюду распространяется йога, антропософия, различная оккультная литература. Среди православных верующих отношение к подобным увлечениям нередко крайне отрицательное. Не раз приходилось мне слышать, что все йоги — сатанисты. Не рискую делать такие выводы и, главное, не желаю их делать. Мне кажется, сегодняшнему православию как раз не хватает терпимости, и горько встречать христиан, вся «вера» которых сводится к ненависти к «другому», к знанию, культуре, другим религиям и мировоззрениям. Сегодня нам, православным, нужно быть «светом миру», а не отдавать культуру, науку, гнозис на откуп атеистам. Но вместе с тем есть и очень существенные различия между христианским пониманием истории бытия и культуры и пониманием «гностическим».

Христианское Благовестие понимается Тростниковым как один из видов «синкретического мифа». Но это — не миф. Керигма проста, миф же сложен и многослоен. Благовестие основывается на одном-единственном уникальном событии, происшедшем в истории (Распятие и Воскресение), миф — на исторической повторяемости и цикличности.

Одним из ключевых вопросов, позволяющих выяснить степень «христианскости» автора, является вопрос о зле. Зло в восточных и гностических системах понимается как незнание, иллюзия, небытие. В том же духе рассуждает и Тростников: зло — это часть, задумавшая стать целым, сила, которая действует слишком прямолинейно и из полезной становится вредной. Одним словом, происходит то же оправдание и оглупление зла, которое мы встречаем в гностической традиции как на Востоке, так и на Западе. У последнего гностика от философии, Гегеля, зло, или небытие является принципом движения и носителем прогресса. В том же оптимистически-пантеистическом духе высказывается подчас и автор нашей книги: «Мы знаем, что дьявол не является досадным изъяном в мировой картине, что он в определенные моменты необходим, ибо, сам того не подозревая, работает на Бога».

Если дьявол понимается как «отсутствие Бога», то христианин должен не бороться с ним как с личным, самостоятельным началом (что происходит в практике православной аскезы), а бежать от него как от иллюзии — так ведет себя йог. Весь мир видимый воспринимается бегущим от него йогом как «покрывало Майи». Материя и телесность становятся тюрьмой для духа. Этого нет в христианстве, где Господь Иисус Христос приходит во плоти, где тело не отрицается, а возвышается, чтобы стать сосудом Духа Святого. В вопросе о ценности тела и материи наш автор тоже склонен к гностическому пренебрежению плотью: мифологическая материальная вселенная — это дьявол. Поэтому для него «материя имеет «дьявольскую» природу».

И, наконец, христианство и гнозис ставят перед собой и совершенно различные конечные цели. Для христианина смысл жизни — в спасении, для гностика — в познании.

И здесь также становится понятной гностическая ориентация автора. Святые — только комментаторы той книги, которая именуется мир: «Вся деятельность Платона, Плотина, Отцов Церкви, Фомы Аквинского и многих других мудрецов была направлена именно на то, чтобы помочь людям верноистолковать(подчеркнуто мной. — Т. Г.) совокупность свидетельств о существовании нематериального мира».

Однако, несмотря на гностические «издержки», книга Тростникова будет интересна любому ищущему истину читателю. Это — начало очень важного разговора о науке, одна из первых попыток вернуть человеческое знание Богу, сделать так, чтобы культура перестала быть идолом, а стала вновь сиянием Славы Божией.