Оливье Клеман написал книгу о двух православных мыслителях, о двух своих учителях. Оба — Владимир Лосский и Павел Евдокимов — приехали на Запад после революции 1917 года, будучи еще очень молодыми людьми. В отличие от старшего поколения эмигрантов — Бердяева, Булгакова, Шестова — ссылка не стала для них «подготовкой по возвращению в Россию», они писали свои труды по-французски, воспринимали Запад как свою вторую родину, но все же оба оставались очарованными и умными странниками, пришельцами и паломниками.

Внешне их соединяло очень немногое, они редко встречались, принадлежа к различным юрисдикциям — Лосский к московской, Евдокимов — к константинопольской. Более того, они даже враждовали. Лосский называл Евдокимова «протестантом от православия», Евдокимов же считал докладную записку Лосского, в которой он «обличал» софиологию Булгакова, «инквизиторским жестом». И все же одна из задач книги Клемана — показать, как близки эти мыслители. Оба осмысляли постхристианское христианство, оба были чутки ко времени, «которое ставит акцент на Боге Распятом и на человеке, не сводимом ни к каким схемам, к спасению через любовь, к духовности преображения» (стр. 15).

Книга начинается с рассказа о богословии Лосского, которое было и традиционным и открытым времени, и одно не противоречило другому — напротив, чем дальше к отцам Церкви, тем более творческой и неожиданной становится сегодняшняя мысль.

Однажды Владимир Лосский сказал, что теология должна быть не формой мысли, но самоймыслью.Человеческий разум должен каждую секунду уметь отказаться от схем и предрассудков, он должен распять себя, тогда он сможет понять Откровение. Многие искушения подстерегали православную мысль: то она была бесплодной копией западного богословия, то, напротив, оголтело отрицала все западное, то ей угрожали сомнительные нововведения религиозной философии, то (напротив) — «талмудический» комментарий религиозных текстов.

Владимир Лосский знает об этих крайностях и, избегая их, находит царский путь богословия. В своем последнем курсе лекций он предлагает два принципа православного богословия: «неограниченной полноты» и «сведения к конкретному». Первый принцип «полноты» запрещает нам «уменьшать» значение божественных вещей, что так часто происходит согласно нашей земной, редуцирующей логике. И здесь необычайно важен апофатический метод: Бог радикально не объективируем, апофатическое познание поднимается над всеми концепциями и спекуляциями. Владимир Лосский любил говорить о необходимом поражении богословской мысли, поскольку эта мысль останавливается перед Непостижимым.

Второе правило «принципа полноты» запрещает нам мыслить оппозициями. Принцип не-оппозиции вносит необходимый корректив к апофазису. Бога нельзя мыслить через оппозицию к чему бы то ни было. Бог (как говорил Карл Барт) совсем другой, но одновременно (по словам Николая Кузанского) Deus non est aliud. Бог полностью отличается от всего остального, но ничто — даже само «ничто» — не противостоит Ему.

Принцип «конкретности» — необходимое следствие того, что в христианстве «Слово стало плотью» — всё христианское откровение носит конкретно-исторический характер. Кроме того, «конкретность» христианства усиливается еще и тем, что не об абстрактных и анонимных истинах идет в нем речь — речь идет о реальном и личном, о «твоем» спасении. В этом смысле новейшая философия экзистенциализма представляет собой только ослабленный вариант христианства.

Необычайно важным был для Лосского моментактуальности.В огне Пятидесятницы нужно вновь открывать и переоткрывать древние догмы Церкви, христиане должны свидетельствовать о плодоносящих откровениях Церкви на языке, который понятен современникам, который способен их тронуть и потрясти.

Владимир Лосский был человеком необыкновенно широких интересов, его интересовали современная философия и, естественно, богословие. Он дружил с Этьеном Жильсоном, Морисом де Гандиляком и Жаном Валем. Он интересовался логикой и высшей математикой, любил музыку, писал стихи, одним из его лучших друзей был знаменитый художник-абстракционист. «Если церковь и не от этого мира... она всё же существует в мире, чтобы его спасти» (стр. 31). В 1950 году Владимир Лосский писал: «Перед нами пример русской церкви. И мы видим, что церковь может и должна существовать при любых внешних условиях этого мира...» (стр. 31).

Еще об одной важной теме богословия Лосского говорит Оливье Клеман в своей книге. Это тема христианскойличности.

«Для Владимира Лосского, как и для всякой современной православной теологии, откровение личности равняется откровению святой Троицы» (стр. 33).

Личность неисчерпаема и необъективируема. Личность не принадлежит этому миру: апофатический подход, применяемый в вопросе о Боге, нужно применить и к личности.

Личность восстановленная и преображенная, должна восстановить и все прерванные в космосе и истории связи: между мужским и женским, землей и раем, чувственным и интеллегибельным, сотворенным и несотворенным. Человек не изолирован во вселенной, и Владимир Лосский любил подчеркивать этот «космический» момент православной традиции. Человек — это не «микрокосм», как об этом говорили древние, это макрокосм, человек шире универсума, и он преображает этот универсум силою Божьей благодати. Вот почему для Лосского космология уже антропологии. Падение человека было космической катастрофой — по воле первых людей открылись врата ада и на земле начала господствовать смерть. «Законы природы», инертность материи, резкое разграничение модальностей пространства и времени, рвущийся к власти человеческий интеллект — всё это знаки болезни, которой болеет человечество (да и вся тварь) с момента падения. Но если падение имело космические последствия, то это в еще большей степени надо отнести и к спасению. Во Христе преобразился весь мир, преобразилась даже та «меоническая» пропасть, в которую Он спустился, «смертью смерть поправ». Теперь призвание человека — реализовать эту эсхатологическую истину, реализовать обожение. И это означает возврат от болезни к норме, потому что для Лосского «подлинная природа вещей открывается в чуде, подлинное их познание есть святость» (стр. 54). Лосский всегда критиковал схоластическую теорию «чистой» природы, к которой потом присоединяется благодать. Нет природы «чистой», совсем уж обделенной Святым Духом. Разделение мира на природу и благодать, а впоследствие на вещь-в-себе и вещь-для-себя — это кантианское падение мысли — привело западное богословие к попыткам бесчисленных демифологизаций, так что от первоначальной радости и полноты христианской Благой Вести остались в наш измученный просвещением век лишь жалкие крохи, мелкие достижения «экзегезы», отрицающие подчас не только евангельские чудеса и рассказы о детстве Иисуса, но и сам факт Его Воскресения. Уродливой демифологизации Лосский противопоставлял полноту православного подхода.

Следуя Лосскому, Церковь Божия имеет два аспекта: «аспект свершившегося» и аспект «будущего». Первый — это сакраментальная полнота таинств, внутренний порядок и каноническая структура Церкви. Аспект же будущего представляет собой открытость Церкви новому, творческому, способность Церкви непрерывно обновляться, вобрать в себя личную инициативу каждого из своих членов.

В конце своей жизни Лосский часто восставал против того, что можно назвать «экклезиастическим комфортом». Послушание всем установлениям и правилам Церкви отнюдь не исключает творчества. Напротив, здесь необходим «риск свободы», ибо мы попадаем в руки Бога живого. Тема риска (и риска Бога, и риска человека) с особенной выразительностью развивается в сочинениях самого Клемана, писателя необычайно чуткого к требованиям времени. Евангелие — самая революционная книга в мире, и православие сегодня должно осуществить синтез между сакраментальной объективностью и харизматической свободой.

В короткой рецензии невозможно остановиться на всех темах Лосского, — даже на таких важных, как «филиокве» или спор о Софии — всё это изложено Оливье Клеманом с необыкновенной ясностью и одновременно с любованием другом и учителем, с сохранением внутренней мелодии его стиля и мысли, с осознанием того, сколь плодотворными могут быть мысли Лосского для нас, живущих сегодня.

Вторая часть книги посвящена философу, никогда практически не печатавшемуся на русском языке и поэтому до сих пор неизвестному в России. Надеемся, что в ближайшее время этот пробел будет восполнен, горько сознавать, что столь замечательные идеи и мысли прошли мимо нас. Некоторые из них даже были «стихийно» переоткрыты — так, например, женское движение, начавшееся в 1979 году в Ленинграде, разделяло основные идеи книги Евдокимова «Женщина и спасение мира», не будучи вовсе знакомым с этим ставшим классическим на Западе трудом.

Павел Евдокимов не только писал по-французски, он и жил в сущности во французской среде. «Он углубил свою ссылку, превратив ее в духовное изгнанничество, он искал «единого на потребу» и был паломником Царства Божия» (стр. 105). Однажды ему предложили занять кафедру на филологическом факультете в Бордо. Но для этого он должен был принять французское гражданство. Он отказался, он предпочел остаться тем, кем он был — русским в ссылке, «русским, ставшим свидетелем универсального» (стр. 95).

Одна из первых книг Павла Евдокимова — «Достоевский и проблема зла». В ней сделана попытка ответить на вонрос, который кажется центральным в наш «апокалипсический» 20-й век: если мир создан Богом, если он теофаничен, то в чем смысл зла, в чем смысл истории? Ответ — в кенозисе Бога, в том, что Бог желает, чтобы человексвободноизбрал Его. Бог может всё — часто повторял в своих трудах Евдокимов — Он не может только одного: не может заставить человека полюбить Его. Для Оливье Клемана Павел Евдокимов — это современный «Алеша Карамазов, посланный в мир своим старцем, это свидетель «овнутренного монашества», монашества, не отказывающегося от жизни, но преобразующего жизнь, не отказывающегося от встречи с женщиной, но превращающего эту встречу (вне всякого морализма) в таинство любви» (стр. 111). Евдокимов был продолжателем русской традиции, чувствительной к проблеме любви, последователем Соловьева и Бердяева, но если у последнего еще много гнозиса и романтизма, то в книгах Евдокимова «Брак, таинство любви» и «Женщина и спасение мира» русская традиция возвращается к своим церковным корням, возвращается, конечно, обогащенной и обновленной.

Оливье Клеман четко определяет место Павла Евдокимова в истории русской мысли. Дело в том, что Евдокимов творил уже после смерти крупнейших представителей русской философии (Булгаков умер в 1944 году, Бердяев в 1948), в атмосфере некой «реакции», когда более молодое поколение русских резко отвернулось от философских, слишком «субъективных» поисков и противопоставило им «великую патриотическую и византийскую традицию». «Величие Евдокимова и молодость его мысли в том, что он отказался от подобной оппозиции и попытался соединить великую патристическую Традицию — традицию паламитскую и филокалическую — с основными интуициями русской религиозной философии... Он обогатил Традицию ответом Иову...» (стр. 116).

Оливье Клеман пишет о «евхаристическом» методе Павла Евдокимова. Человек — прежде всего существо «литургическое», он должен преобразовывать культуру и природу, превращая все вокруг в единую литургию.

Темы «красоты», «женщины», «нигилизма» и «преодоления нигилизма», «тринитарной антропологии» и «активной эсхатологии», тема экуменизма — всё это подробно исследуется в книге Оливье Клемана, пытающегося (и с успехом) выявить прежде всего общее в наследии двух столь разных русских мыслителей. В заключении можно лишь сказать, что в творчестве самого Оливье Клемана мы тоже найдем этот синтез обеих философий (Лосского и Евдокимова) и все его книги — наилучшее тому доказательство.