В сегодняшней России о. Павел Флоренский — один из популярнейших авторов. Есть даже ученики о. Павла (которые его, конечно, никогда не видели), есть целые группы и школы последователей Флоренского полулегального толка, есть всеобщее поклонение и восхищение, особенно со стороны неофитов. Когда-то Бердяев обвинил Флоренского в излишне субъективном, психологическом подходе к проблемам. Сегодня как раз эта «субъективность» и притягивает. В стране, где невозможно прийти к Богу путем обучения или традиции, где не найти ни катехизиса, ни Библии, Бог часто приходит Сам, без посредников. Сегодняшние неофиты — это люди, пережившие — часто чудесным образом —личноеобращение, их отношение к Богу поэтому остается глубоко интимным, когда они находят Церковь, вписывают себя в великую христианскую Традицию.

Отец Павел остро чувствует эту проблематику обращения, переворота души. Для него писать и мыслить-то же, что и молиться. Читателю передается внутренняя сила этой мысли, сила, которую оцениваешь еще и потому, что она у отца Павла соединена с внутренним трепетом и целомудрием. Отец Павел пишет о Церкви с такой пронзительной любовью, что каждый читатель понимает: в дом Отца он входит не по принуждению или привычке — отец Павел гениально и органически вписывает свой духовный путь в общую историю христианства. В сущности так должно происходить со всяким христианином — все мы «царственное священство», все призваны к «гениальной святости».

У отца Павла очень развито православное ощущение освященной плоти, он знает, что христианский подход должен быть подходом наиконкретнейшим, ибо Христос — это жизнь, а абстракции, схемы, общие идеи — смерть.

Отец Павел и в своем богословствовании всегда конкретен, «материален» в лучшем смысле слова: он пишет об иконе, литургии, монастыре. Он открывает, например, что Троице-Сергиевская Лавра — это микрокосм и микроистория России. «Ведь только тут, у ноуменального центра России, живешь в столице русской культуры, тогда как все остальное — ее провинция и окраины. Только тут, повторяю, грудь имеет полное духовное дыхание...» В современной России, где монастырей так немного и где они так ограничены в своих действиях, эти слова отца Павла все же читаются с полным пониманием и восторгом. Сейчас, как и сто лет тому назад, новые ценности созидаются не на страницах газет и даже не в ночных дискуссиях неугомонных русских мальчиков — общественное мнение тихо вырабатывается в подвиге молитвенной жизни, в монастырях незримо «рождаются приговоры истории, здесь осуществляется всенародный и, вместе, абсолютный суд над всеми сторонами русской жизни».

Значительное место в первом томе собрания сочинений о. Павла Флоренского занимают работы по иконе: «Моленные иконы Преподобного Сергия», «Обратная перспектива», «Иконостас». Остановимся бегло на некоторых основных мыслях о. Павла.

В иконе мы имеем дело с обратной перспективой. Здесь немысмотрим на мир и на Бога, аБогсмотрит на нас. Прямая перспектива существовала, как известно, не всегда, она «придумывается в области искусства прикладного, точнее говоря, в области театральной техники». «Декорация есть обман, хотя и красивый, чистая же живопись есть, или, по крайней мере, хочет быть прежде всегоправдоюжизни, жизнь не подменяющею, но лишь символически знаменующею в ее глубочайшей реальности».

«Корень перспективы — театр, не по той только историко-технической причине, что театру впервые потребовалась перспектива, но и в силу побуждения более глубокого: театральности перспективного изображения мира. В том ведь и состоит нетрудовое, лишенное чувства реальности и сознания ответственности отношение к миру...» И вместе с тем, в истории искусства и во времена о. Павла, и сейчас, когда у нас господствует социалистический реализм, доминировала и доминирует та точка зрения, что лишь возрожденческая перспектива нормальна и достойна подражания, тогда как средневековая живопись изобличает неумение писать и невежество.

Отец Павел делает далеко идущие обобщения: «Сейчас не место устанавливать или даже разъяснять связь возрожденческих сладких корней с кантовскими горькими плодами. Достаточно известно, что кантианство, по пафосу своему, есть именно углубленное гуманитарно-натуралистическое жизнепонимание Возрождения, а по охвату и глубине — самосознание того исторического фона, который называет себя «новым европейским просвещением»... Пафос нового человека — избавиться от всякой реальности... Напротив, пафос античного человека, как и человека средневекового, — это приятие, благодарное признание и утверждение всяческой реальности как блага... пафос средневекового человека — утверждение реальности в себе и вне себя, и потому — объективность. Субъективизму нового человека свойствен иллюзионизм...».

Для Флоренского икона — это живопись поистине реалистическая, иконы — «свидетели на границе видимого и невидимого», они имеют целью вывести сознание в мир духовный, показать «тайные и сверхъестественные зрелища». «Из философских доказательств бытия Божия наиболее убедительно звучит именно то, о котором даже не упоминается в учебниках; примерно оно может быть построено умозаключением: «Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог»». Позднее Симона Вайль будет говорить о доказательстве бытия Божьего «от красоты».

Рассуждения отца Павла о реализме иконы необычайно актуальны. И не только для православной эстетики. В христианстве и не бывает так, чтобы эстетика существовала отдельно от этики, антропологии, отдельно от жизни.

Два способа художества рождают два способа поведения: реалистический, творческий и иллюзионистский, паразитический.

Начнем со второго: когда художник Нового Времени пишет картину, он (по замечанию отца Павла) идет от светлого к темному, от света к мраку. Он строит образ благодаря ограничению, благодаря отрицанию некоей полноты. Познание здесь-анализ, разложение, выделение; omnis determinatio est negatio.

Путь определения через отрицание — путь европейской рационалистической философии, которая началась с декартовского «cogito ergo sum» и пришла к мефистофелевскому прославлению зла как движущей силы истории. Это путь идеологий, он основан на сектантском непризнании «всего остального», на вечной любви-ненависти к врагу. Это также путь паразитический. Отрицается то, что уже дано. Здесь нет возникновения нового, нет творчества. Есть лишь потребление.

Мне кажется, что понятие «общество потребления» вполне подходит не только к современному западному образу жизни, где и экономика, и психология, и реклама толкают человека «покупать». Точно так же нетворчески, потребительски организуется жизнь и в социалистических, восточных странах. Там тоже стараются, чтобы люди оставались паразитами, чтобы они ощущали себя в вечной зависимости, были детьми, чтобы за них думали, делали, предпринимали. Несовершеннолетие — судьба сегодняшнего «среднего» человека и на Западе, и на Востоке. Паразитизм и нереальное, иллюзорное существование тесно связаны друг с другом. Это замечает и отец Павел. Человек-паразит не пробивается к реальности, он вечно играет роли, носит маски, примыкает к партиям и сектам (не обязательно религиозным), он не может быть личностью, потому что не может давать, творить, не может черпать из источника Духа.

Эрих Фромм говорил об альтернативе «быть» и «иметь». Мне кажется, что сегодня важнее говорить о выборе между творчеством и паразитизмом. Ибо тот, «кто имеет, будет иметь еще больше, а у того, у кого нет, отнимется и последнее». Можно и быть в бытии, и иметь бытие. Быть можно лишь тогда, когда ты прикоснулся к источнику бытия и Реальности. И быть можно, лишь будучи творцом, а не паразитом.

Если живописец Нового Времени идет от света к темноте, иконописец, наоборот, идет от мглы к свету, он движется из полноты в полноту, «из силы в силу». В иконе нет теней — «иконописец этим темным делом не занимается и теней, конечно, не пишет». Иконописец изображает «бытие и даже благобытие, тень же есть не бытие, а простое отсутствие бытия...» Иконописец не нуждается в тенях, чтобы изобразить даже ад, как не нуждается подвижник в опыте греха, чтобы понять, что такое дьявол.

Художество этого рода указывает на совершенно особый способ существования: каждый из нас несет в себе образ Божий и потому должен реализовать в себе икону Бога, превратить свое лицо в Лик. Живые иконы — это святые: «Высокое духовное восхождение осиявает лицо светоносным ликом, изгоняя всякую тьму, все недовыраженное, недочеканенное в лице, и тогда лицо делается художественным портретом себя самого, идеальным портретом, проработанным из живого материала высочайшим из искусств, «художеством художеств». Подвижничество есть такое искусство...».

Нельзя не согласиться с этими мыслями. И все же нельзя и не усомниться в некоторых чересчур резких высказываниях отца Павла, в его окончательном отрицании всей послевозрожденческой культуры. Нельзя, как мне кажется, согласиться, что вся современная живопись, начиная с Джотто, была «сплошь художественной неправдой», только декорацией, забавой и иллюзией. Да, со времен Возрождения в центре культуры встал человек, субъект. Но ведь и этот поворот был христианским, и здесь без Святого Духа никак не обошлось. От Соловьева до Бердяева русская мысль отстаивает полезность возрожденческого «гуманизма». У Бога нет поражений (это высказано отнюдь не в стиле гегелевского плоского оптимизма). Человек Нового Времени со всем его богоборчеством, позитивизмом и атеизмом отстаивает свою свободу, свое право на выбор. А это драгоценно Богу, который ждет нашей свободной любви. А для отца Павла вся эта часть истории «во тьме лежит», не преображена. И возникают в уме упреки, сделанные Флоренскому когда-то со стороны Бердяева: «он не чувствует неотступного пребывания Духа в мире», он не говорит о Христе (о Человеческом в Боге), ему «грустно в истории», его христианство ослаблено эстетизмом, оно «суровое и жестокое». (Здесь, конечно, можно заметить, что Бердяев — жертва другой крайности — христианства всепрощающего.).

И в иконе открывается нам не толькотаРеальность, не толькоТотБог, в иконе открываемся мы сами себе. Икона и трансцендентна и имманентна.

Но при всех возникающих вопросах и замечаниях и сегодня, говоря об отце Павле Флоренском, мы можем лишь повторить слова отца Сергия Булгакова: «Из всех моих современников, которых мне суждено было встретить за мою долгую жизнь, он есть величайший».