Цинизм здесь и там

Наше время часто называют эпохой пост-нигилизма. Уже слишком романтично для нас звучат слова великого нигилиста Ницше: «Бог умер!», «Пустыня растет», уже не рассуждают философы о страхе перед ничто и не хватает им смелости призвать, как некогда, к радикальному, последнему выбору. Пост-нигилизм скромнее и потеряннее нигилизма, безнадежнее и циничнее. Философия постнигилистической эпохи сделала проблему цинизма чуть ли не центральной.

О цинизме пишутся книги, определяющие духовную атмосферу западной жизни: «Анти-Эдип» Делёза, «Цинизм и страсть» Глюксмана, «Критика циничного разума» Слотердайка.

Цинизм порожден скукой, и скукой адской. О том, что природа скуки сродни аду, знали русские писатели. Скука уже давно стала в русской литературе прообразом ада. Дьявол лишен творческого начала, все его мерзости и преступления не несут с собой никакой новизны. Это хорошо знал Достоевский. Черт говорит Ивану Карамазову: «Ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая». И другой знаток ада, Свидригайлов, признается Раскольникову: «Я Вам откровенно скажу ... очень скучно». Ад Свидригайлов и представляет в виде скучного места — бани с пауками.

В наше время адская природа скуки выявила себя со всей очевидностью: если Ницше говорил о «последнем человеке», Шпенглер — о «конце Европы», то наш современник Морис Бланшо считает, что мы живем уже после смерти.

Еще налицо признаки некой остаточной жизни, еще одна партия выступает против другой, левые против правых и правые против левых, но аргументы и тех и других известны давно и наизусть. Все движется по кругу, и сопротивляться этой скуке кажется бесплодным и бесполезным. Надежда на обновление давно умерла. Энергии хватает только на то, чтобы, все сознавая, продолжать ненавистную работу, произносить заученные речи, дарить деревянные улыбки. Скука и цинизм делают существование все более отупляющим, все более механическим.

Немецкий философ Петер Слотердайк дает особенно глубокий и подробный анализ современного цинизма. Позволю себе процитировать несколько мест из его книги «Критика циничного разума»[25]. «После десятилетий утопий и альтернатив мы вдруг потеряли наивность. Время цинично и оно знает: у новых ценностей короткие ноги.» (10) Все стало проблематично и в проблематичности своей безразлично. Причем, современный цинизм — это уже не неприличное поведение одиночки, это — циник как массовый тип. «Он (циник) понимает инстинктом, что его бытие не имеет более ничего общего со «злодейством», его сознание настроено в соответствии с общим реалистическим модусом поведения».(36).

Слотердайк так определяет цинизм: «просвещенное несчастное сознание».(37).

Что он имеет в виду?

В каком смысле цинизм — это просвещенное сознание? (иногда Слотердайк говорит о цинизме «просвещенное Просвещение»).

Во-первых, это сознание не верит ни в какие идеологические истины. Но это сознание свободно не только от идеологии (социалистической, капиталистической и пр.). Оно, во-вторых, свободно и от «критики идеологии». И здесь необходимо пояснить русскому читателю, что предшествующий период западной философии был периодом «критики идеологии».

Адорно, Хабермас, Маркузе — философы, критиковавшие идеологизм, были некогда лидерами западной левой интеллигенции. Теперь и этот период отошел в далекое прошлое. Устарело все, что составляло пафос левой, деятельной и «честной» теории. Еще недавно хорошим тоном считалось, например, говорить о «надежде» и «утопии» (Мольтман, Блох). Нынче эти разговоры смешны. Современный цинизм — это «просвещенная негативность, которая более не имеет никаких надежд, которая относится к себе самой разве что с легкой иронией и состраданием». (39) Именно потому цинизм и назван Слотердайком «несчастным сознанием»; несмотря на свою двойную «просвещенность», несчастным, потому что это сознание разорванное и запутанное.

«Знаменитые и наглые выступления циников стали редкостью. На их место пришли замалчивания, для сарказма не хватает более энергии».(41)«Еще покупают книги и немного удивляются тому, что Папа приезжает в Германию, что вообще Папа существует. Занимаются своей работой и думают, что было бы лучше совсем от нее освободиться. Живут от одного дня к другому, от каникул до каникул, от одной проблемы до другой, от одного оргазма до другого, живут частными волнениями и недолгими историями, сжатые или расслабленные. Кое-что трогает их, но большей частью они равнодушны».(200)«В минуты слабости они жертвуют деньги для Эритреи или для парохода из Вьетнама, но не едут туда сами». (200).

Даже некогда привлекавшая к себе все «передовое» и живое левизна стала циничной. Ведь наше время в избытке показало, к чему ведут левые утопии. Существование тоталитарных социалистических систем лишает силы все аргументы левых.

Таков образ цинизма западного. Читая книгу Слотердайка, думаешь о ситуации на нашей Родине, о цинизме советском.

Каков же он сегодня, советский циник?

Он, советский циник, в чем-то похож на западного, а именно тем, что он «вдвойне просвещен».

Он просвещен с точки зрения отрицания идеологии: нигде в мире, наверное, не найти большего презрения к марксизму, чем в Советском Союзе. У нас «дураков» нет. Советский циник просвещен потому, что уж никак не верит официальной идеологии. Он перепрыгнул этот ров давно и без труда. Но он «просвещен» еще более основательно: он не верит и диссидентам. Ведь именно диссиденты открыто критикуют советскую и всякую другую идеологию. Идеологизированный мир в сознании людей диссидентствующих давно заменен миром культуры (или религии).

Итак, циник не верит не только советской пропаганде, но и ее критикам. Он даже сумел «подняться» над диссидентами и считает их «дон-кихотами», выскочками или даже «бесноватыми», в духе Петра Верховенского из «Бесов». «Поднялся» циник только для того, чтобы спрятать свой страх и свое нежелание расстаться с убогим, но привычным миром социального конформизма. «Единственное правило игры, которого здесь обязательно придерживаются, — это никогда ни в чем не быть уверенным. Ни в каком вопросе нельзя иметь выработанного, определенного мнения; но пуще всего запрещается знать, как себя вести. Сомнение по поводу поступков является первым условием существования нашего интеллигента...» «Посмотрите, как он слушает иностранное радио. Он не понимает, о чем можно солгать и о чем нельзя. Первая истина, которую он усваивает в своей жизни, состоит в том, что все всегда врут ... У них тоже есть хозяева, — объясняет он вам, — и если им надо, они скажут вам, что сегодня тридцать второе декабря[26].»

Это «все всегда врут» вызвано страхом. Советскому цинику нечем, кроме страха, реагировать ни на идеологию, ни на ее критиков. Однако его «несчастное сознание» наполнено презрением и к официальной советской идеологии, и к борцам против нее. Циник защищен своим презрением от любых возможных упреков. Если западный циник относится к себе и другим «с легкой иронией и состраданием», то у советского эти человеческие свойства отсутствуют. Страх парализовал его, выходя наружу в виде равнодушия или агрессивности.

Цинизм — это высшая степень самоослепления и несвободы. В цинизме разрушается личность, которая порабощена чудовищным самообманом. Слотердайк пишет об этом: «В нас живет Кто-то квази-формальный, который является носителем наших социальных идентификаций. Этот кто-то гарантирует преимущество чужого над своим; там, где, кажется, нахожусь я, уже всегда существовали другие, они превращают меня в автомат благодаря обобществлению моей жизни. Наше подлинное самопознание, нахождение себя в «ничейной» стране невозможно, оно похоронено в этом мире табу и паники. Самосознающий себя «никто», получающий имя и лицо лишь при своем «социальном рождении», — это тот, кто остается живым источником свободы. Живой Никто напоминает нам об энергетическом личностном рае... В нем обрывается всякая просветительская критика, критика частной, эгоистической видимости. И если мистические проникновения в такие «внутреннейшие» зоны прединдивидуальной пустоты являлись до сих пор делом медитирующих меньшинств, то сегодня есть все основания надеяться, что в мире, разорванном борющимися «идентификациями», подобное просвещение станет делом большинства». (156-157).

В этом замечательном отрывке указан путь из тупика, путь освобождения от цинизма. Слотердайк не христианин, но в поисках выхода тянется к «религиозному», мистическому разрешению вопроса.

Философия 20-го века уже не раз сослужила хорошую службу религии... Так, Хайдеггер открыл для европейского мышления «страх» и «ничто». Еще у Кьеркегора страх понимался как нечто психологическое — Хайдеггер сделал шаг вперед, онтологизируя страх, возведя его в ранг некой реальности. Если Хайдеггер открыл «мистические» страх и ничто, то Слотердайк философски обосновывает религиозную онтологию свободы. «Никто» Слотердайка, как и «ничто» Хайдеггера образуется методом редукции: путем отказа от ролей и идентификаций. И нет более беспощадной редукции, чем смирение. Каждый верующий знает об этом. Благодаря отказу от всякого возвеличивания и самовосхваления, от ложных идентификаций человек оказывается в ничейной, точнее, райской стране. В райской стране пребывают те, кто приблизился к святости, открыл, как пишет Слотердайк, «внутреннейшие» зоны, и путем мистики (у Слотердайка «медитации») достиг небывалой свободы.

«Психологически циник нашего времени представляет собой пограничный случай меланхолии, он сдерживает депрессивные симптомы и еще способен продолжать работу».

Слотердайк.

О священном безумии

Противостояние цинизму — это святость. Святой не только свободен от чего-то, (действительно просвещен), он свободен не только от мифов, предрассудков, клише, ложных мнений и страхов, — святой свободен и для того, чтобы преобразить нашу землю Духом Святым, чтобы на месте ничто возрос рай.

Если цинизм бесплоден и безнадежен, то святость всегда творит, всегда неожиданна и чудесна. Святость — это вообще вершина творческой активности («Се творю все новое»), недаром аскетику именуют «художеством из художеств». Святость, ведомая Святым Духом, настолько неожиданна и непредсказуема, что сам Господь казался окружающим «вышедшим из себя» (Мк. 3,21). Не лучшее впечатление производили и апостолы. В праздник Пятидесятницы, когда внезапно «сделался шум с неба» и огненные языки «почили на каждом из них», когда апостолы заговорили на разных наречиях, стоящий вокруг народ был потрясен и старался найти причину происходящего. «Иные, насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина».

«...Общество знает только два типа людей: это кретины или сумасшедшие. Первые соблазняются социальным порядком и его выгодами, вторые отказываются от любых компромиссов и должны платить слишком большую цену за свой отказ».

Клеман Россе

Наиболее откровенно и вместе с тем загадочно и парадоксально писал о священном безумии «опьяненный» Богом апостол Павел: «Где мудрец, где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо, когда мир своею мудростию не познал Бога в премудрости Божьей, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих». (I Кор. 1, 20,21)

В наше время уже не надо бороться с диктатурой разума, с идолами научности и системности, как это делали раньше Кьеркегор и Шестов. «Смерть разума» произошла давно благодаря разным обстоятельствам.

В философии разум «умер» благодаря популярности ницшеанства, экзистенциализма, фрейдизма и марксизма. Каждая из этих философий отводит разуму третьестепенную роль.

Наше время все чаще устремляется к трансцендентному, безумному, непредсказуемому. Оно ищет острых ощущений и пограничных ситуаций, обожествляет шизофрению и ненормальность, прибегает к эпатажу и хиппизму, жаждет свободы маргинальной, неуловимой. И очень жаль, что церковь (западная прежде всего) остается нечувствительной к жажде безумия. Респектабельность душит ее, буржуазность и скука поселились и здесь. Если бы церковь осознала свою задачу, то смогла бы направить и одухотворить этот импульс «маргинальности», смогла бы преобразовать безумие больного в безумие святого.

Путь к святости открыт еще немногим. Но лишь она одна по-настоящему безумна и нова: безумием, которое не есть бегство, и новизной, не нуждающейся в оригинальности. Наиболее зримо безумие святости проявляется в ее редкой форме — в юродстве. Святые юродивые — необычайно современный тип святых. Может быть, поэтому жажда святости у тех, кто не нашел ее, является сегодня в различных формах юродствования, распространенных в наши дни на Западе и (еще более) в России. В России большинство из неофитов, т. е. из тех, кто стал христианином в зрелом возрасте, прошли до этого странный и разрушительный путь «освобождения» — были пьяницами, хиппи, богемой, уходили из «системы», презирали мораль, эпатировали общественное мнение. Свобода в Духе Святом обреталась во вторую очередь, после того, как душа, ум и сердце были свободны от предрассудков здравого смысла.

«Быть умным и всё же работать — вот несчастное сознание в его модернизированной, просвещенной форме».

Слотердайк

И вернемся к этому первому этапу «освобождения», к «юродствующим», к людям, еще ищущим истинного безумия.

Среди них можно перечислить несколько типичных случаев: шизофреники, «протестантствующие», «киники».

Шизофреник

В 50-60 годы, когда только что началось у нас в Советском Союзе излечение от излишнего оптимизма сталинских времен, слово «шизофреник» стало комплиментом в кругах советской богемы. Психиатрия и дурдома очень помогли этой идеализации всего больного: в психбольницы попадали все непохожие и необычные, чудаки, выпавшие из системы люди. Один был объявлен шизофреником, потому что задумал создать универсальную религию, другой — за чрезмерное увлечение философией, третий — за непонятные стихи, четвертый — за странный внешний вид и т. д.

«Ведь персонажи современной литературы не могут быть более героями и героинями, они могут быть только клоунами».

Абе Кабо

Поклонение шизофрении было поклонением новому образу жизни, маргинальности, жизни более тонкой и глубокой, загадочной и независимой. В «Сайгоне», популярном ленинградском кафе, издавалась газета «Сайгонский шизофреник». Любовь к шизофреникам была всеобщим явлением. Не только Ленинград и Москва, но и такие города, как Харьков, имели своих шизо-идолов[27].

Прочтя на Западе книгу Делеза и Гаттари «Анти-Эдип», я поняла, что и здесь происходило нечто похожее. Шизофреник, мигрирующий и блуждающий, идущий все дальше в разрушении социума, был описан авторами как наиболее свободная личность в капиталистическом мире. Он «сжигает» все «коды», он несет с собой «декодированный поток желания».

У Делеза и Гаттари шизофреник — тип «революционный», пробивающий стены. «Я не ваш, я вечно среди угнетенных, я — животное, я — негр». (329) Эти нотки (намек на социальное угнетение), конечно, чужды советскому, избавленному навеки от марксистских иллюзий шизофренику.

«Наша цивилизация потеряла силу праздновать и фантазировать».

Гарвей Кокс «Праздник дураков»

Но в остальном картина похожая: как вампир, набрасывается общество на все новое, чтобы обезличить, лишить тайны. В этом мире банализации и искусственной жизни только шизофреник может преодолеть «абсолютное препятствие», он абсолютно «декодирует поток», он ускользает от законов и языка системы. Интересно, что именно шизофрения, а не какой-либо другой тип сумасшествия выбран и идеализирован. Почему? Потому что шизофрения — это мир невидимый и закрытый, как говорит Делез — мир «микрофизики». «Если параноик организует массы и маневрирует ими, шизофреник идет другим путем — микрофизики» (332).

«В день убо яко юрод хождаше, в нощи же без сна пребываніе и моля-шеся непрестанно Господу Богу...».

Житие Прокопия Устюжинского

Среди болезней и поисков религиозного возрождения в сегодняшнем Советском Союзе наряду с шизофреником существует и другой, более близкий к нам по времени тип.

«И ризами не одевается и на гноище наг пометается, и от невеглас камением и древесы ударяется».

Житие Прокопия Устюжинского

Протестантствующие

В поисках высшей свободы находят Бога, который только трансцендентен, который скрыт и не выражен ни в этическом, ни в религиозном, ни в ритуальном плане. Такой Бог-Инкогнито устраивает людей, только что вырвавшихся из лап системы. «Юродствуй, воруй, молись, будь одинок, как перст», — эти стихи Бродского часто цитировались протестантствуюшими как кредо.

Многие из тех, кто сегодня верует в Бога, открыли Его совсем неожиданно, чаше всего через личный опыт общения с «тем миром», через некое откровение. Открывший для себя Бога самостоятельно не понимает, зачем нужны внешние признаки религии: обряды, храмы, священники. Отсюда и возникает бытующее в Советском Союзе разделение христиан на «церковных» и «нецерковных», что не вполне совпадает с западным «практикующие» и «непрактикуюшие». Непрактикующие — это чаше всего те, кто вышел из церкви, тогда как «нецерковные» — это чаше всего те, кто еще не вошел в церковь.

Мировоззрение протестантствуюших выразил лучше всего популярный у нас Кьеркегор.

«Их считают пророками и весьма святыми мужами, почему и дозволяют им говорить свободно всё, что хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже о самом Боге. Если такой человек явно упрекает кого-нибудь в чем бы то ни было, то ему ничего не возражают, а только говоря, что заслужили это по грехам...».

Дж. Флетчер «О государстве русском».

У Кьеркегора Христос лишен не только атрибутов власти, но и вообще всяких атрибутов. Этот Бог как будто бы создан Кьеркегором для сегодняшних «элитарных» верующих, потому что приходу к Богу обычно предшествует у них процесс отказа от всяческих идолов, от всего «человеческого». Бог — по ту сторону традиции, морали, истории. Ясно, что такой Бог предельно индивидуализирован. Поэтому-то Кьеркегор и пишет не о святости, а о герое веры Аврааме. Святость — сияние Бога через человека, она служит людям, соединяет с ними, героизм — возвышение одного над остальными. Героизм изолирует, даже если герой и жертвует собой ради других. Героизм индивидуалистичен.

Безрассудность Авраама (у Кьеркегора) сближает его с юродивыми: «Его жизнь — чудовищный парадокс». «Он верил, благодаря абсурду».

«Авраам больше всех, он велик через ту силу, что называется бессилием, через ту мудрость, тайна которой — глупость, велик той надеждой, что принимает форму безумия, любовью, что является ненавистью к себе самому». («Страх и трепет»).

«Ничто не является столь комичным и столь гротесковым, чем древняя мифология и христианство, это оттого, что они так мистичны».

Фр. Шлегель

«Авраам больше всех, он велик через ту силу, что называется бессилием, через ту мудрость, тайна которой — глупость, велик той надеждой, что принимает форму безумия, любовью, что является ненавистью к себе самому». («Страх и трепет»).

У Кьеркегора христианская модель как бы выводится из личной. Но получается наоборот: она сводится к личной, христианство у него — лишь хрупкая иллюзия примирения над незаживающей раной. Он по-романтически не-посредственен. Отказ от посредника (Церкви, таинств, наконец, воплощенного и видимого Христа) — это отказ и от истинного христианства, погружение в мечту и мистический экзистенциализм.

Наряду с Кьеркегором, кумирами современных протестантствуюших являются Толстой и Бердяев (свобода «выше» Бога), а также различные формы «синтетических» и новых религий — христианская йога, например.

Кинизм

Цинизму общественной жизни противопоставляют индивидуальный кинический протест. Если цинизм — это «наглось сверху», то кинизм «наглость снизу». Очевидно, что в наши дни, как здесь (на Западе), так и там (в Советском Союзе) необходим новый Диоген, свободный, прямой и бесстрашный. На Западе киник необходим, потому что всякое «коллективное» и «общественное» движение потерпело крах. Камбоджа, Гулаг и Куба обнаружили цинизм левых течений. Остается индивидуальный протест, который уже однажды нашел свое воплощение в античных киниках. Западные философы (Глюксман, Слотердайк, Фуко) все больше говорят о киниках, не умея, однако, осуществить главное в кинизме — совпадение теории и практики. Поэтому бесконечно более близкими к духу киников остаются люди непишушие: хиппи, клошары, городские индейцы в Америке, богема у нас.

«Кинизм заразителен и заражает не столько своим неприличием, сколько тем, что говорит правду. Все открыто. Нет ничего скрытого!» «Диоген, у которого нет ни раба, ни денег, ни признания, более велик, чем Александр, и более счастлив, чем персидский царь». (133, Глюксман «Цинизм и страсть»).

Диоген, без сомнения, продолжение шизофреника Делеза. Он не идилличный мечтатель, затворившийся в своей бочке. Это собака, которая кусает. «Как первохиппи и существо протобогемное, Диоген помог сформировать европейскую интеллигентскую традицию». «Его оружие — это не столько анализ, сколько смех» (303, Слотердайк, «Критика...»).

Поведение Диогена, как и других киников, отличалось крайним бесстыдством: «На глазах у афинян он занимался самыми неприличными вещами, делами Деметры и Афродиты» (Диоген Лаэртский VI, 69), т. е. публично испражнялся, занимался онанизмом.

Кинизм — философия, отрицающая дух серьезности, киники — предтечи юродивых.

Юродствующие циники

Этот тип людей распространен более всего у нас, в Советском Союзе. В нем — границы и двусмысленность всякого юродствования.

Юродствующий циник разыгрывает «юродивого», зная, что с «дурака» и младенца спросу мало. Юродство помогает убежать от определенности и ответственности, создать защитную реакцию между человеком и социумом. Люди, избравшие вечный компромисс, прячутся в юродство, хорошо понимая, что смех обезоруживает. Это циничное юродство держится на рабской зависимости и страхе, оно может варьировать свои тона от высокомерного, не нисходящего до собеседника, кривляния, до добровольного шутовства в духе Лебедева, Федора Павловича и прочих героев Достоевского. Такой «юродствующий» — продукт цинизма, его паразит.

«Немудреное Божье премудрее человеков, и немощное Божье сильнее человеков».

Ап. Павел (1 Кор. 1,25)

Есть еще одна, наиболее страшная форма юродствования — это юмор Ивана Грозного и «шуточки» Сталина.

Юродствующие и юродивые

Юродствующие (настоящие, не циники) могли бы найти свое «успокоение» в юродивых, в святости.

«Юродивый Христа ради» необыкновенно любимый на Руси вид святости. Стремясь во всем следовать за Христом, юродивый отвергает внешний облик достоинства, не принимает уважения, предпочитает казаться несчастным, ущербным, «уродом», ругается миру и мир ругается ему. Безумие юродивых притворно, с целью поношения от людей. Аскетическое подавление собственного тщеславия покупается ценою введения ближнего в соблазн и грех осуждения, а то и жестокости. Святой Андрей Цареградский молил Бога о прощении людей, которым дал повод искушаться своим поведением.

«Безумие — это опаснейшее и острейшее оружие разума».

Шаррон

Юродивые постоянно живут в двух эонах — в миру, который подвергает их осмеянию, и в раю, в блаженной, свободной, Божьей стране.

Юродствующие усвоили ту или иную черту истинного безумия: шизофреник ускользает от объективации, остается свободным под маской безумия, живет «на краю» — этим он похож на юродивого. Но юродивый не только «ускользает», он служит Богу и людям. Главное для юродивого не бегство, а нападение. По словам св. Иоанна Лественничика, «мы должны не только сражаться с «демонами, но и нападать на них».

Безрассудность, апофатичность и парадоксальность — эти черты кьеркегоровского Авраама, кажется, можно приписать и юродивому. Но главное в юродивом — не парадокс, главное — благодать. Лучше сказать, что парадокс в вере возможен благодаря благодати, которая и дает неслыханную, чудесную свободу.

«Сделавшись юродивым Христа ради, блаженный Исидор оставил страну свою и отечество своё и отправился в страны восточные, где терпел многое поношение и побои от людей несмысленных; и с терпением переносил зимнюю стужу и солнечный зной, нагим и умерщвляя свою плоть».

Житие юродивого Исидора

Нет сомнения и в том, что киники — это предшественники христианских аскетов и юродивых. Их любовь получать и наносить оскорбления, их полное безразличие к пище, одежде, жилью, их нагота — все это сближает с юродивыми. Киники без страха говорят с царями, чувствуя, что они и есть настоящие цари. Мы знаем, что и юродивые осмеливались обличать царей. «Обличение царей и сильных мира сего в XVI веке уже сделалось неотъемлемой принадлежностью юродства. Самое яркое свидетельство дает летопись в рассказе о беседе псковского юродивого св. Николы с Иоанном Грозным. Пскову в 1570 году грозила участь Новгорода, когда юродивый вместе с наместником велели ставить по улицам столы с хлебом-солью и с поклоном встречать царя. Когда, после молебна, царь зашел к нему благословиться, Никола поставил перед царем сырое мясо, несмотря на Великий пост, и в ответ на отказ Иоанна — «я христианин и в пост мяса не ем», — возразил: «А кровь христианскую пьешь?» (Федотов «Святые древней Руси»).

«Посмотрите, братия, кто вы призванные; не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное».

Св. Ап. Павел

Юродивый, как и киник, полностью освобожден от здравого смысла и всех условностей жизни.

Юродивый полностью свободен от всех условностей поведения. Юродивые неприличны в такой степени, что их можно причислить к раблезианским персонажам. Они гротесковы и кажутся иногда (как и киники) похожими на животных. Обратимся, например, к жизни московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши: «...Обычай Ивана Яковлевича совершать на постели все отправления, как-то: обеды и ужины (он все ест руками — будь то щи или каша) и о себя обтираться, — все это делает из его постели какую-то темно-грязную массу, к которой трудно и подойти» (35). «Княгиня В-ая умирает, и лекаря отказались ее лечить. Она велела вести к Ивану Яковлевичу; вошла к нему, поддерживаемая двумя лакеями, и спрашивает о своем здоровьи. В это время у Ивана Яковлевича были в руках два больших яблока. Ничего не говоря, он ударил княгиню этими яблоками по животу, с ней сделалось дурно и она упала: еле-еле довезли ее домой, и — чудо! — на другой день она была здорова». (И. Г. Прыжов. Очерки, статьи, письма. Москва. 1934, стр. 35).

«Бог безумен потому, что оставляет свою непреступную трансцендентность, чтобы вмешиваться в человеческие радости и горести, в нашу безнадежность. Бог безумен в своей любви к человеку».

О. Клеман

О другом московском юродивом XIX века Семене Митриче Прыжов оставляет еще более красочные наблюдения: «Если Иван Яковлевич валялся на полу в пыли, грязи, сале, то Семен Митрич — это просто масса живой грязи, в которой даже не различишь, человеческий ли это образ или животный». О «неприличном» поведении юродивых можно рассказывать множество историй. Так великий Симеон Эдесский, живший в І-ой половине ѴІ-го века, гасил во время церковной службы свечи в церкви, кидал в молящихся дам орехами, целовал служанок и обмазывал горчицей рты приходящих к нему людей. Даже такой глубокий исследователь христианской «глупости», как Вальтер Нигг (в книге «Христианский дурак») пишет, как бы извиняясь перед читателем, что юмор у Симеона грубоват. Да, это не мягкий, раскрепощающий юмор, а гротеск, который по своей природе ужасен. Юродивые смешат людей, но они одновременно и ужасны. Они «кусают» не менее зло, чем киники. Много таинственного и даже таинственно-жестокого (на первый взгляд) в их поведении, не согласующегося и противоречащего всем нормам логики, морали, даже религии. «Юродство ярким пятном выдавалось на фоне официальных действ, церковных и светских, с их благопристойной красотой и торжественным чином. Но даже в сравнении с народным карнавалом, со скоморошьими представлениями, где царило безудержное веселие, юродство портясало зрителя» (Лихачев и Панченко. «Смех в древней Руси»). Василий Блаженный убивает святочного ряженого, другие юродивые до смерти преследуют нищих (или лже-нищих?). Юродивые разрушают задуманные свадьбы, вносят катастрофическое измерение в жизнь окружающих.

Юродство не менее гротесково, чем кинизм. Юродивые ходят раздетые или босиком в самые лютые морозы. Они так же, как и киники, не дают телу порабощать себя. И все же их аскетизм другой. И вообще похожесть юродивых на киников только внешняя.

Во-первых, киников и аскетами-то нельзя назвать. Они отказываются от лишних вещей и привязанностей, но не отказываются от удовольствия. Принцип киника — получить максимум удовольствий, затратив минимум средств — принцип скорее гедонический, чем аскетический.

«Позиция идиота строго определена: он судит весь мир, о нем же никто судить не может».

А. Глюксман

И во-вторых, если киник никому и ничему не подчиняется, то христианский аскет (юродивый в том числе) живет в строгом послушании воле Божьей и воле Церкви. Царство киника, при всей его независимости, царство «от мира сего», он близок к животным и природе. Царство же юродивого — это царство Небесного Отца.

Юродство — это «гениальная» святость, это творческое христианство, о котором мечтал Бердяев. Непредвиденный и неожиданный, ошарашивающий каждую секунду, юродивый в высшей степени эсхатологичен. Мир вокруг него загорается, и вечность уничтожает время. Юродивые превращают базар и ярмарку жизни в мистерию, в них тайна человека поднимается до тайны Бога.

«Люди безумны в такой степени, что быть нормальным означает лишь другой вид безумия».

Б. Паскаль

Через святость возможна победа над цинизмом, над скукой и смертью. Нет более «интересного» и загадочного человека в этом мире, чем святой. При всей его ясности, при полной внутренней гармоничности. Поиском свободы объясняются все попытки юродствующих убежать от давящего контроля системы, от мертвящей скуки цинизма. Но лишь святые юродивые живут в ничейной, райской стране, лишь они неуловимы для мира.

«Мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне».

Св. Ап. Павел