Рассказы Юрия Мамлеева — конкретная, до жути реальная картина того, как распадается и отчуждается от себя и от Бога личность, как совершается последняя катастрофическая метаморфоза — вобесовление человека. В них мы находим настоящую феноменологию греха, глубокие амарто-логические наблюдения, отличающие творчество лучших русских писателей: достаточно назвать имена Достоевского, Гоголя, Сологуба.

Не психология, не морализирование и декларация, а метафизически напряженное описание того огромного поля реальности, которое недоступно рассудку, но открыто мистической и художественной интуиции, — вот метод Мамлеева.

Важную роль в рассказах играет психоанализ. Не «секуляризованный» Фрейда и уж, конечно, не «гуманизированный» Фромма или Франкля. Психоанализ его рассказов ближе всего юнгианскому, в нем схвачена связь эроса и трансцендентного мира. Эрос мифический, магический и демонический, эрос космический — здесь опять, как мы видим, Мамлеев развивает излюбленные для русской литературы темы. Тема эроса как тема могучей, бесчеловечной и испепеляющей страсти; любовь, несущая смерть, смерть, несущая любовь (Гоголь), — русская мысль задолго до психоанализа обнаружила таинственные и инфернальные глубины человеческих страстей. В творчестве Мамлеева эти традиционные темы развиваются «по алмазным законам аскетики», в его рассказах обычный и двусмысленный психологизм отсутствует уже совершенно: мы движемся в мире законченных и застылых смыслов, отточенных состояний и совершающихся инкарнаций. Мамлеев — писатель другой, более суровой эпохи, когда разрушены последние гуманистические иллюзии, когда культура должна считаться с влиянием трех современных идолов: Ницше, Фрейда, Маркса, — каждый из которых нанес удар по «человеческому, слишком человеческому», а человечество излечено от излишне высокого мнения о себе мировыми войнами, тоталитарными режимами, дьявольскими ГУЛагами.

Одна из главных тем рассказов Мамлеева — тема смерти.

Наша европейская цивилизация — единственная из всех существующих доныне, в которой нет места смерти. Мы видим, как веками мысль о смерти вытеснялась и изгонялась из сознания. Кладбища, вначале воздвигавшиеся во дворе, рядом с домом, ушли за пределы города. Другой способ забыть о смерти характерен для материалистического, советского воспитания. Смерть — это не тема разговоров, о ней не вспоминают. Равнодушие материалистов кажется необъяснимым: ведь для них смерть — конец жизни, а дальше «лопух прорастет». Мамлеев срывает табу с этой важнейшей темы. Для него, духовного реалиста, смерть — только легкий надрез на ткани жизни. Только модификация жизни.

Смерть в его рассказах — также могучий выявитель другой, более реальной и настоящей действительности. После смерти, например, человек может стать вампиром (рассказ «Изнанка Гогена»). Что это значит — стать вампиром? Здесь Мамлеев далек от того, чтобы пугать читателя дешевыми фокусами из фильма ужасов. Вампир — закономерная, последовательная стадия в развитии личности: в оккультной литературе мы находим, что вампир — предельное, абсолютное отчуждение человека от Бога, откровенная демонизация «я». И у Мамлеева этот процесс вобесовления воспроизведен с такой убедительной силой, что папаша-вампир кажется более живым, чем еще не умершие его дети.

Другой случай: самоубийца, который помнит все свои жизни, каждая из которых кончается все тем же самоубийством — следовательно, не кончается, а только становится все более тягучей и невыносимой («Полет»).

Мамлеев не только изображает мир, лежащий по ту сторону амбивалентного человеческого рассудка, — он идет дальше, часто отбрасывая то, чего писатели-классики не отбрасывали: экзистенциальную проблематику, волнения выбора и рефлексии, психологические состояния вины, одиночества, риска. Говоря точнее, он абсолютизирует экзистенциальные проблемы, доводит их до «логического конца». Для него абсурд и бессмысленность (излюбленные экзистенциальные темы) — не конец, а начало, проявители жестких закономерностей, скрытых от экзистенциализма кругов ада и иерархий тьмы.

Русская литература в XX веке и должна была подняться над экзистенциализмом. Она, следуя за русским страданием, опустилась до последних глубин дьявольского искушения, глотнула дыма миллионных человеческих жертвоприношений, прошла сквозь окончательность и абсолютность русского отрицания. Она вновь увидела зло, поняла, что оно ужасно, что, как сказал преп. Серафим Саровский, «бесы гнусны».

Эта литература пришла к разговору не о первой, физической смерти, а о смерти второй, описанной в Апокалипсисе, смерти окончательной, вечной и настоящей.

Эта вторая смерть постоянно присутствует в рассказах Мамлеева. У него есть целый ряд героев, живущих физически, но уже умерших духовно, второй, страшной смертью. Они ведут какое-то сумеречное существование: вампиры, сексуальные маньячки, полусуществующие в «промежутках между соитиями», озверелые мальчишки, с глазами «серыми и острыми, как нездешняя сталь», дети, которые «бьют молча». Герои рассказов — не исключительные, романтические личности. Мамлеев рвет с традиционно-европейским изображением зла как прометеевского, страдающего, гордо-прекрасного. У него речь идет о самой привычной и будничной повседневности, о городке, где «низенькие дома-коробочки, плакаты о том, что «Бога нет и никогда не было», чад пивных... тупой вой машин». Тоскливый мир обыкновенных городков напоминает скуку Гоголя, которому повсюду мерещились свиные рыла и мертвые души. «Скучно на этом свете, господа».

Вероятно, в наше время демон Лермонтова, одинокий и бунтующий, окончательно вытеснен «мелким чёртом с насморком», пошлым «приживальщиком». У Мамлеева демоническое понимается не по-лермонтовски, он здесь продолжает Гоголя и Достоевского. Его ад — это квинтэссенция пошлости. С кошмарной иллюзорностью изображен мир астральных существ, жующих что-то жирное и обильное, гладящих свой живот, проводящих большую часть времени в клозетах. Каждый может узнать, несмотря на фантастичность изображения (или даже благодаря ей), знакомую коммунальную квартиру, ее кухонный чад и бестолковую деловитость.

Мир для Мамлеева наполнен духовными энергиями, тонкими, но опасными субстанциями, которые могут поднять к свету, но чаще всего порабощают и убивают. В его рассказах есть беспощадный дуализм. Беспощадность эта и безжалостность может показаться не по-христиански жестокой, но она же как бы предупреждает нас: не будьте расслабленными и сонными, не становитесь рабами стихий!

Один из западных критиков заметил, что мысль Мамлеева идет «слишком далеко». Для меня это порицание звучит как похвала. Такие писатели, как Юрий Мамлеев, ясно и захватывающе показывают нам, к какому мрачному порабощению и человекоубийству приводит обычное и обыденное, пошлое человеческое существование. Полуживое и полуискреннее существование, в котором вслед за смертью Бога начинается вобесовление человека. Наше время — время духовного, мистического радикализма, когда зло изобличило себя во всей полноте и силе. И в это проклятое время именно России суждено было стать страной, в которой, по Божиему попущению, был открыт простор для действия всех инфернальных сил, но именно в России начался интенсивный поиск противоядия. Русская литература продолжает и сегодня говорить о гибели человека, захлебнувшегося в нигилизме.

Читая книгу Юрия Мамлеева «Изнанка Гогена», мы опускаемся на самое дно колодца. В жуткий и реальный мир зла, где человек погибает окончательно, но за которым может открыться и Спасение, Спасение уже без иллюзий. Из ада может вывести только Тот, Кто сам дошел до его крайних глубин и смог победить, Кто однажды сказал: «Ныне суд миру сему; ныне князь тьмы изгнан будет вон» (Ин. 12, 31).