Человек — солнце, если он любит; если же не любит, он — темная хижина, в которой еле горит лампадка.

Ф. Гельдерлин[1029]

Все любят что-нибудь свое и по-своему… Да и может ли обойтись любовь к правде без знания дорог, которыми ходит кривда?

Я. Корчак[1030]

Вся человеческая жизнь, если только, конечно, мы не исхитрились окончательно убежать от ее реального содержания и не вытравили его в себе насильно, пронизана альтернативами. Во всем она предлагает вновь и вновь выбирать. Ибо то, что хотя бы минимально внятно предстает нашей свободной воле, тем самым как бы обращается к каждому с вопросом, ответ на который должен быть сугубо личностным, вполне искренним, изнутри рожденным. Такой ответ, если он не подменен, не может быть детерминирован никакими законами и сам по себе не терпит никаких подсказок и шпаргалок. Да? Или — Нет? И вот мы слагаем историю нашей собственной жизни, вот мы присуждаем себе иметь зависимую от актов нашего выбора судьбу, индивидуально неповторимую и несравнимо конкретную, полную утрат и обретений. Но слагаем мы ее именно своими решениями, выбирающими между Да и Нет ежечасно и даже ежемгновенно… Жить — значит выбирать: не быть влекомым по инерции дела и слова, омертвелой мысли или привычки, не крутиться в рутине ролевых стереотипов, но изнутри мотивации претворять в поступке либо свое да, либо — нет. И потом нести ответственность за свой выбор, за то, оказался ли он выбором путейправдыили же, напротив, сбивался на предпочтениекривды.

Однако этот горизонт видения и постановки проблем сам по себе еще не заключает в своих пределах достаточной тематизации для философского подхода и размышления. Собственно философская проблематизация начинается дальше — там, где ставится под вопрос, имеет ли человек в самом себе непосредственно, таком, каким он себя застает, — ту внутреннюю инстанцию, которая вполне одарена, способна, вполнедостойнабыть субъектом выбора. Не должен ли человек сначала серьезно позаботиться об обретении в себе того, кто умеет совершать выбор? Иначе говоря, дело идет о предварительном воспитании и обретении внутри себя такого духовно разборчивого судии-решателя, который поистине смог бы вести суд и выносить решения перед лицом альтернатив, требующих выбора, — но который в принципе не может быть дан или возникнуть и сложиться в человеке стихийно, без специальной работы его над собою. Жизненный опыт научает нас тому, что — вопреки нашей мечте о внутренней суверенности — мы слишком часто оказываемся плененными, подкупленными, податливыми влиянию каких-то приятных или лестных приманок и преходящих удач, слишком часто остаемся внутренне запуганными какими-то угрозами и неудачами. Из-за всего этого сплошь да рядом в нашей быстротекущей жизни, в ее водовороте и калейдоскопе мы принимаем в себя пришлые, чужие мысли, заражаемся незаметно для себя самих чужими настроениями, чужими состояниями, чужими предпочтениями, вкусами и оценками, — так мы впускаем в себя чужие побуждения и становимся их рабами-исполнителями. И, что хуже всего, вместо разборчивого внутреннего суда над этими вторжениями чужих помыслов, мы позволяем себе еще и оправдывать себя в своих, а иногда и не только в своих глазах… Все это говорит о том, что в нас нет подлинно свободного судии-решателя, нет той ничем не подкупной и бесстрашной внутренней инстанции, которая выбирала бы междудаинетвполне свободно.

Из решительного недовольства собой, из раскаяния в своем несовершенстве может рождаться и рождается устремленность к обретению в себе субъекта выбора. Такова поистине громадная, далеко не только концептуально-систематическая и произведенческая, а еще и духовно-практическая задача, опытническое делание, в котором постепенно вырабатывается гораздо более зоркий субъект-личность, способный разборчиво взвешивать и иерархизировать все встречающиеся малые и большие альтернативы. Пустяки, хотя бы на вид и весьма привлекательные и интересные, не заслоняют для него скрытых значений и тенденций, за всяким малым явлением он угадывает пронизывающие его и присутствующие в нем нити далеко идущих связей и великих проблем (великих не по громкой славе и престижности, не по тиражируемой широте поверхностного звучания, а по нетиражируемой содержательности и судьбической глубине). Тогда множество ежедневно и ежечасно выбираемых человекомдаинет, множество выносимых им суждений и решений относительно каждого из пестрых событий текущего времени и переменчивых обстоятельств как бы стягиваются и складываются, но иногда — при их антитетичности и противонаправленности — как бы вычитаются друг из друга, в конечном же счете тем не менее все более и более гармонически объединяются в некое целостное смысловое построение. И тогда за всеми малыми и, казалось бы, совсем незначительнымидаинетпроступают и шаг за шагом обнаруживают себя гораздо более значительные альтернативы, от приятия или отвержения которых зависит очень и очень многое, так что выбор или невыбор которых имеет неутрачиваемые, непреходящие последствия и для всей жизни личности, принимающей решение, и для всех ее окружающих: для народа, эпохи, человечества… И нет границы, у которой исчерпалось бы влияние такого судьбовершительного поступка! Ибо в нем заключен такой посев, который вечно будет давать благие или зловредные всходы — до тех пор, пока не будет исправлен сам поступок. До тех пор, пока не исправит себя, не переделает себя сам автор такого поступка. Так все неисчислимое и необозримое многообразие событий человеческой жизни и все принимаемые им решениядаинет, включая и, казалось бы, весьма и весьма существенные для явных нашему уму горизонтов и смысловых перспектив, — все это оказывается лишь подготовкой и в каком-то смысле всего лишьшколой и репетициейна пути к венчающему собою человеческую жизнь великому выбору — перед лицом абсолютных альтернатив, перед лицом абсолютногоДАили столь же абсолютногоНЕТ. Вся жизнь человеческая вместе со всеми ее неявными и невыявимыми потенциями, с ее скрытыми ярусами — вся может в этом ее завершениилибо состояться, либо не состояться: быть подытоженной в ее ненапрасности и плодотворном достоинстве или, наоборот, в ее тщете, внутренней опустошенности и напрасности, в ее недостоинстве. Так мы живем, выходит, лишь для того, чтобы, окончательно собравшись со всеми своими явными и неявными нам силами-возможностями, окончательно подготовившись к подытожению ее смысла, —ответитьобъективному вопрошанию, к нам обращенному:ДАилиНЕТ? И именно в этом ответе — вся нашаответ-ственность: жизнь-судьба как единый Ответ.

Однако, если существует такая возможность и в конце концов неминуемая перспектива подытожения нашей жизни, то где же взять критерии, которые могли бы заведомо позволить каждому из нас не ошибиться, не сбиться с толку, не проглядеть самое главное из-за уводящих в сторону факторов, т. е. узнать и разобраться, в чем заключается представший нам выбор. Где взять критерии, помогающие нам преодолевать любые обманчивые облики, превратные маски, под которыми разрушительное и нигилистическое «Нет» кажется нам симпатичным и лестным — чем-то положительным и родственным нашей натуре, а созидательно-участливое «Да», наоборот, выглядит чем-то слишком далеко зовущим, непривычным, инородным, едва ли приемлемым для нас? Как суметь не обмануться в минуту решения? Сделаем очень сильное допущение — предположим, что некоторый человек выполнил всю возможную сложнейшую работу выращивания и обретения в самом себе независимого, свободно-выбирающего субъекта; и, более того, предположим еще, что ему удалось преуспеть в этой работе. Кроме этого, допустим еще и то, что этот человек обрел внутреннее расположение, или предуготованность к тому, чтобы соблюдать иерархию принятых им смыслов строго и неукоснительно — более высокое чтить как именно таковое и никогда не подвергать инверсии, перестановке, никогда не подчинять более высокое более низкому. Если человек до конца последователен, то смысловая иерархия венчается для него безусловными, абсолютными ценностями, их неисчерпаемо богатым средоточием… В них-то человек и может — если откроет их и приобщится к ним — обрести те критерии, которые никогда не подведут, — критерии, которые заслуживают несомненной надежды и неколебимого доверия именно потому, что они не зависят ни от какой ситуации — ни узкой, здесь-и-теперешней, ни широкой, эпохальной, земной, т. е. потому, что они —над-ситуативныинерелятивизируемы.

Итак, перед нами три ступени, и каждая их них выполнима лишь при условии «если»… На первой из них мы видим человека, живущего в процессе непрерывного отвечания на альтернативы своимидаинет: он живет, выбирая,если, однако, не утратил такой способности и не отрекся от такого устремления. На второй ступени обнаруживается, что он, строго говоря, еще и не обрел такого устремления и не мог обрести, ибо не только полноты способностей свободно выбирать, а и самого выбирающего внутреннегоя, которое по-настоящему было бы достойно этого, ни в ком из нас изначально нет, — для такогосамо-обретения требуется длительная и сложная работа над собою. Но успех в такой работе зависит от того, получим ли мы особенного рода дарования. Усилия свои собственные крайне нужны, но их мало, необходима еще и специфическая, ничем не заменимая одаренность. Наконец, на третьей ступени человек выстраивает свой внутренний личностный мир так, чтобы быть расположенным и готовым адекватно принять те объективные критерии, согласно которым он будет делать свой выбор. Он готов их принять в себя благодаря тому, что в самом себе он соблюдает иерархичность смыслов — вплоть до абсолютных ценностей, ставимых превыше всего и чтимых свято и безусловно. Однако, все это касается только лишь внутренних антропологических предпосылок, которые сами по себе недостаточны. Ни усилия выработать в себе выбирающего субъекта, ни готовность принять абсолютные ценностные критерии ничего не гарантируют, но всего лишь образуют субъективные вместилища для того объективного содержания, которое еще сверх того следует встретить и почерпнуть. Субъектные старания никогда не заменят собой одаренности, субъектная расположенность чтить ценности никогда не заменит самих объективных ценностей, не зависимых ни от человека, ни от человечества. Жажда должна найти свой родник, искание должно встретить свой исток, чтобы припасть к нему.

В свете этого вводного размышления возьмемся теперь за понятие«гуманизм».Бросается в глаза сильно выраженная в этом понятии и как бы сросшаяся с ним нормативная окрашенность, прочно принятая нынешним общественным мнением и затверженная в привычном обиходе — не только обыденном и идеологическом, а равно и в научном. Мало сказать, что эта окрашенность сугубо положительная, она к тому же еще ставится выше критики и даже может придавать положительность, столь же несомненную всякому предмету с эпитетом «гуманистический». А это уже — тревожный симптом, говорящий о том, что за ним может скрыватьсябездуховнаявера, некий идеологически-публицистический кумир-идол, некий якобы источник-носитель всегда чего-то очень и очень хорошего (подобный аналогичным кумирам современного сознания «активность — это всегда хорошо» или «творчество — это всегда хорошо, лучше некуда»). От других вариантов сотворения себе кумиров этот отличается тем, что чреват сотворением человеком кумира… из самого же себя! Заметим характернейшее: там, где вступает голос бездуховной веры, там им не признается никаких смысловых границ, лишь внутри которых кумир-идол имел бы силу. Перед лицом такого феномена философскому мышлению подобает не быть увлеченным общим апологетическим и не ведающим границ умонастроением, но принять на себя долг воспротивиться его плену, храня сдержанность и критическую взвешенность суждения.

Прежде всего: не скрываются ли за одинаково бездумно употребляемым и привычно звучащим словом «гуманизм» разные и притом настолько разные смыслы, что они образуют собой резкую антитезу друг другу, вынуждающуюделать между ними альтернативный выбор: либо — либо? А если мы найдем в «гуманизме» два полярно противостоящих смысла, имеющих соответственно положительный и отрицательный знаки, то каждому из этих смыслов мы обязаны очертить границы. Не будем же исключать и того, что нам придетсяограничитьсферу действия гуманизма ради того, чтобы дать место и возможность утвержденияболее высоких и достойныхсюжетов равнои внутрисамого же человека,и вне его, чтобы сам же человек раскрыл своючеловечность гораздо более полно, чем в границах измерения мира собою; — чтобы в своем устремлении совершенствоваться человек не лишал бы себя универсальной укорененности и посвященности, загораживая от себя ретроспективу абсолютного истока и перспективу абсолютного адресата — приписыванием себе (своей актуальной ущербности) Корня и Эталона наивысшего совершенства.

Однако разве не давным-давно уже возникла ограничивающая критика гуманизма? Краткости ради, вспомним лишь мысли двоих критиков гуманизма, очень и очень разных по своим позициям, но одинаково неудовлетворенных… М. Хайдеггер находит гуманизм для себя неудовлетворительным из-за того, что даже высшие из тех определений, которые могут быть даны человеческому существу внутри и на почве гуманизма, «еще не достигают подлинного достоинства человека». Они не дотягивают до того подлинного достоинства, которое человек обретает, живя в истине Бытия, в родственной близости ко всему универсальному Бытию, а не отчуждаясь и отгораживаясь от него, не замыкаясь в самодовлении… Гуманизм, полагает М. Хайдеггер, ставит человечность — гуманитас — человека «еще недостаточно высоко». В чем же высота человечности? Конечно, вовсе не в том, чтобы себя самого выдавать за субстанцию сущего в качестве его субъекта. Не в том, чтобы на правах властителя бытия «утопить бытийность сущего» в той объектности, о которой мы так громко раструбили[1031].

Можно, ни малейшим образом не вынуждая себя соглашаться с хайдеггеровским решением проблемы гуманизма, человека и бытия, в особенности с тем, что он «поселяет» бытие, как в доме, — в языке, — тем не менее увидеть резонность его критики. Когда мы, люди, трубим впереди себя о своем величии и воздвигаем себя над миром как сферой своего господства и распорядительства, когда мы присваиваем себе самим чрезмерные титулы, в т[ом] ч[исле] Субстанции-Субъекта, тогда мы не дотягиваемся, не добираемся доболее высоких и достойных потенций, таящихся и уготованных в нас и вне нас. Кажущееся грубое возвышение принижает в нас то, что выше и тоньше самозванства и самоутверждения.

Но обратимся к проникновенному Ф. М. Достоевскому, столь глубоко вникнувшему и в духовную красоту, и в ужасные падения, свойственные человеку. Вот характеристика его позиции Н. А. Бердяевым: «Гуманизм переживает в Достоевском величайший крах. Именно Достоевский сделал здесь великие открытия. Достоевский, который так болел о человеке, о судьбе человека, который сделал человека единственной темой своего творчества, именно он и вскрывает внутреннюю несостоятельность гуманизма, трагедию гуманизма. Вся диалектика Достоевского направлена против существа гуманизма. Его собственный трагический гуманизм глубоко противоположен тому историческому гуманизму, на котором была основана ренессансная история, который исповедовали великие гуманисты Европы»[1032]. В этих парадоксально звучащих словах заключена удивительная для нынешнего сознания загадка: один из величайших, если не величайший писатель-человеколюбец, и притом аналитик и мыслитель, защищаетчеловечность… от принятого среди нас «исторического»гуманизма! Прошло больше ста лет, в течение которых подавляющее большинство тех, к кому было обращено предупреждение Федора Михайловича, не захотели это предупреждение услышать. Больше столетия глухоты и ослепления, нравственно-умственной неразборчивости к понятию, в котором таится двусмысленность, роковая антитетичность, коварное и сбивающее с толку двойничество и оборотничество. Хотя бы теперь-то надо разобраться и решить эту загадку!

Это сделать тем более давно пора, что наша огромная страна уже успела так непомерно дорого заплатить за поспешное легковерие и бездумное, фанатически-безоглядное принятие якобы гарантированно однозначных и стопроцентных в их положительности лозунгов на все случаи жизни. Чудовищными лишениями, муками и горем, расчеловечиванием и кровью миллионов заплатили мы за низведение мировоззрения до уровня уличных лозунгов, за вытеснение души и духа из личности мнимой однозначностью и предельной упростиловкой, за поклонение грубо-примитивным идеологемам, кумирам-идолам, за одноплоскостность и даже однолинейность сознания, которое тем самым и оказалось полностью подкупленным, запуганным и плененным в сети идеологического манипулирования — сознанием тотально и тоталитарно-общественным и вовсе безличностным, бесчеловечным. Так неужели же теперь, в наступивший период падения идолов, распада механизмов авторитарно-тоталитарного самоотчуждения и поклонения, мы сохраним в себе самих уповательство на однозначно положительный смысл тех наших символов и понятий, которые мы принимаем и которыми руководствуемся?! Неужели пренебрежем скрытой за поверхностным слоем антитетикой?[1033]

Сосредоточим внимание на том смысле, который нередко хотя и облекается в термин «гуманизм», но если присмотреться к нему критически, пожалуй лучше был бы выражен понятиемгуманизации. Здесь, в нашем контексте позволим себе разуметь под гуманизацией установление или восстановлениечеловечностиичеловеко-сообразностиповсюду там, где это по высшим ценностным критериям оправдано и уместно. Человек выступает какгуманизатор —как тот, кто налагает печать своих собственных культурно-исторических, сущностных особенностей на обстоятельства, условия, предметные носители и способы осуществления своей жизни, очеловечивает их. Окружающая человека обстановка и принадлежащий ему предметный мир становится тем самым воплощающим в себе и как бы продлевающим собой атрибуты человека живого, запечатлевающим его ритмику и топику, его формы и образы, его стилевые черты поведения и предпочтения, его устремления… — Так он создает себе предметные опоры своего жизнебытия, предметное зеркало и выразительный практически-бытийный язык, наблюдая и вслушиваясь в который он может лучше устраивать, контролировать и строить самого себя, свою жизнь-судьбу. Опредмечивая все свои возможности и особенности, сущностные силы и ценностные устремленности, человек как бы обретает себе расширенный пространственно-временной дом для поселения своей души и духа, предметные вехи и кристаллизации своей личностной жизни, материал и носителей для развертывания своего хронотопа в его соподчиненных проявлениях и ответвлениях, более или менее условных, и разностепенной обязательности достояниях и решениях. В совокупности запечатлений своих намерений и поступков, своих достижений, устремлений и недостатков-срывов человек имеет все более богатый мир, накопляющий весь опыт, положительный и отрицательный, далеко не только речевой, а и наглядно пространственный, внешне выраженный дневник и исповедь, полный поучительных уроков и обещаний быть, состояться, выполнить и претворить себя… Перед ним — предметная картина его бытия, его строительства самого себя, его верности или неверности его призванию. То, что человек привнес изнутри себя в свое жилище, что отпечатлел на организации пространства и времени подчиненных ему вещей-слуг, на своей одежде, на окружающих его строениях, растениях и животных, — все это красноречивая, развернутая книга его деяния, говорящая ему, насколько он обрел себя или отказался обретать, пробудился или похоронил в суетном скоплении пустяков. Повсюду вокруг человека — следы его внутренней биографии, и ничто даже глубоко затаенное не остается вполне бесследным, но все вместе повествует ему о том,кто он есть на самом делев его поступках и отношениях к другим, к друговости всего остального универсума. Через свои опредмеченные формы и образы, через свои продления и произведения-детища человек узнает, распознает и может оценить себя: насколько он ущербен или богат, развит или неразвит, скуп или щедр, раскрыт другим или самозамкнут, посвящен им или не посвящен, продолжает свое незавершимое вечное становление или воспротивился ему, выпал из него, предал его…

Значит, очеловеченный и как бы дополняющий собою естественное тело предметный мир — мир, который подчиненсообразностис человеком и служит его самоосуществлению, — не просто желателен, но прямо-таки необходим каждому из нас. Ибопосредством гуманизацииокружающей нас обстановки и обстоятельств нашей жизнимы гуманизируем самих себя: реализуем, выявляем свои возможности, развертываем свои силы, проверяем себя, опираемся на свои заранее воплощенные и предметно запечатленные стремления, попытки, опыт, накопленную энергию самообладания… Чтобы научиться обладать сами собой и устремить себя к тому, чему решили посвятить себя, мы прибегаем к помощи того ближайшего или не самого ближайшего круга предметных форм — к установлению над ними гуманизирующего верховенства и подчинению их сообразности с собою. Так мы налагаем на них свое мерило:человек — мерило всем включенным в его жизнь «вещам», предметным носителям его жизнедеяния, способам его самопретворения и самовыражения. Так мы беремся, принимаем на себя миссию бытьисточникамисмысловой регуляции своего мира… Источниками, но, — заметим это: непервоисточниками! Это и только это есть оправданное и должное притязание — быть источниками идарователями мерила, быть гуманизаторамисвоего и только своегопредметного окружения, составасвоейжизни… Такое бытие человека в качестве верховного мерила заведомо локально, ограничено и самоограничено, лишено экспансивности и агрессии во вне:оно только для внутреннего употребления! И этим оправданное человеческое притязание быть в собственной жизни мерилом своим вещам радикально отличается от универсальнометафизической формулы: Человек — МерилоВсемвещам, ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ! Столь же радикально отличается как здравое, должноедостоинствоотлично от безумной, извращеннойгордыни.

Почему же, однако, так насущно актуальна задачагуманизироватьвсе подлежащее гуманизации? Почему это звучит таким наболевшим, таким почти мучительно острым требованием — давно и неуклонно злободневным, можно сказать злобо-вековым? Да потому именно, что уже давным-давно, в течение тысячелетий «каиновой цивилизации» земные люди по преимуществу вкладывают свои собственные,человеческиежизненные возможности и силы — вне-человеческие и бесчеловечные, во многом стоящие ниже всякой животности способы социального существования и социального идолопоклонения, в дегуманизированные и дегуманизирующие общности, социально-ролевые структуры, формы хозяйственно-экономической, политической, идеологической и прочей псевдо-жизни, наполненной и пропитанной насквозь принципом хитрости и насилия, самоподмены и тотального обмана, враждой и воинственностью всех против всех, начиная с семьи, а кончая всем человечеством в целом, издревле пытающимся завоевать и покорить себе природу… До сих пор социальная «жизнь» земных людей преимущественно заключается в том, что каждый человек вкладывает возможности своей души — в бездушный механизм структурно-ролевой регуляции и сам становится носителем персонажных масок и ролей внутри этого механизма, этой социальной сверхмашины. Далее — в том, что духовные потенции свои человек вкладывает в бездуховные институты и идеологии, свои личностные способности — в безличные отношения, свою субъектную энергию — в бессубъектные конгломераты и системы, в социальные Вещи и вещеподобные целостности, которые тем самым оказываются наделяемыми огромной коллективной мощью и принудительностью господства — атмосферой бессубъектности. Даже неотчуждаемую высшую инстанцию своего внутреннего мира, достойную иметь постоянную обращенность к абсолютному адресату, — свою совесть, человек унизил до функции от земной формы коллективности, до чего-то подвергнутого обобществлению и огосударствлению.

Издревле человеку было свойственно низводить себя до функционально зависимого от своего орудия — рубила и топора. Теперь эта тенденция достигла своего крайнего выражения в том, что люди создали целый искусственный бессубъектный мир, особенный невиданный и беспрецедентный тип бытия —технику,некую самодовлеющую сферу вещей, энергий и информации, которые воспроизводят себя с помощью людей и заставляют их служить себе. Так из господина своих творений человек превратился в раба своих технических рабов. И он позволяет себя вытеснять из времени и пространства своей собственной, личностной жизни всяческим техническим и техногенным факторам, хуже того — сам техницизируется, уподобляет себя мертвой вещи в своем образе поведения. Все это ставит перед человеком как вопрос жизни или утраты жизни — задачу вернуть технику на подобающее место и гуманизировать ее, внедрить внутрь ее взбунтовавшейся самодовлеющей логики критерии человечности — служения человечески-субъектному становлению.

Люди издавна объединялись в такие общности, внутри которых каждый из них почти непоправимо и неузнаваемо принижался, обезличивался и претерпевал тяжкое огрубение, примитивизацию и одичание, превращался в цивилизованного, вооруженно-хитрого социально-запрограммированного дикаря, в функциональный, безответственно действующий орган своего социума. Люди строили все более и более сложные социальные отношения, но это были и остаются поныне вовсе неотношения общения, а скорееотношения разобщения, противопоставления, раскола и вражды: по всем измерениям и аспектам. Чем больше люди объединялись, тем сильнее они отъединялись от абсолютных начал универсального бытия, от безусловно-ценностных его истоков, от Вселенной и ее неисчерпаемой диалектики. Они поворачивались спиной к смыслу внечеловеческого бытия, отчуждали себя от него. И это находит себе продолжение во многообразных, нагромождаемых друг на друга формах отчуждения: культуры от культуры, эпохи от эпохи, возраста от возраста, пола от пола, нации от нации, класса и группы от других классов и групп. Отчуждение становится отчуждением человекаот самого же себя: так он создает наряду с собой псевдо-субьект в виде авторитарных и даже тоталитарных организаций и вещно-ролевых иерархий и обращает свою жизненную энергию в энергию их господства над собою, их досмотра и надзирательства и владычественного контроля, их принудительной над собой регуляции. Даже самые интимные и нежные связи личности с личностью мы унизили до предмета государственно-казенной регистрации и санкционирования, не доверяя друг другу о самом доверительном и душевном. Вместо самих себя адресатом доверия и надежды, всемерного упования люди сделали вещи, вещеподобные институты, вещно-производительный процесс. Устами провозвестника «экономического материализма» Поля Лафарга «способ производства» был объявлен достойнейшим заместителем и преемником божественного Абсолюта! Люди поклонились экономике как сверх-идолу и сочли себя формируемыми и ведомыми ею, персонажами экономического сценария истории. И это идолопоклонство выдается еще и до сих пор за смысл человеческого бытия… Отсюда возникает задача — гуманизировать все общественные отношения: экономические — через возвращение человеку места и достоинства субъекта, а не объекта регуляции извне, политические — через их дезавторитаризацию и разгосударствление, национальные — через их изъятие из плена «своей» исключительности, всех — через очищение их от идолов и кумиров любого ранга и порядка. В конечном счете гуманизация социальных отношений будет означать первенство и преобладание отношений прямого личностного общения, первенство конкретной междусубъектности над всеми прочими.

Люди давно бывали склонны подчинять свою живую идейную жизнь поклонением разного рода утопическим или апологетическим идеологиям. При идеологизации человек ставит над собою господство абстракций, мифологических химер, объектновещных систем, мертвящих упорядочение и распределение всего и вся по «ящикам» якобы всеохватывающей сверхконцепции, для которой нет ни границ, ни пределов доступности, ни чего-то более высокого и мудрого, чем она сама, явленная в ее всеведении. Сколько же мучений и кровавых ужасов, сколько бесчеловечности и воинствующей анти-человечности породило поклонение химерам-абстракциям, рукотворным порождениям ущербности людского ума! Сколько оков мы надели на самих себя, — оков внутренних, идейных, оттесняющих человеческую душу и дух, не дающих им места, подменяющих их «единственно правильными» стереотипами унифицированного коллективного сознания! Сколько мы в самих себе погубили личностных, творческих возможностей, принимая в себя суеверное поклонение авторитарным абстракциям, в которых все на свете было упрощено, огрублено, опошлено — низведением высокого до функции от низшего, вечного — до ситуативного, всеобщего — до корыстно-группового, творческого — до утилитарно пригодного и послушного. Предстоит огромная, долгая, систематическая в ее непоспешности методическая работа очищения сознания от химер, фетишей, стереотипов, гиперболизованных абстракций и безумно-дерзких претензий на всезнание, на проникновение в последнюю, предельную глубину мироздания… Из многих уголков нашего сознания придется нам вычищать такого рода химеры и фетиши, скрывающиеся там под разными обликами и масками. При этом не забудем обратить свое критическое внимание также и на то: не затаилось ли кое-что идолопоклонническое и кумиро-почитающее под привычным именованием «гуманизм».

Наконец, едва ли не самой прискорбной является картина бесчеловечности системы нынешнего образования и воспитания, ее коренной неадекватности тонкой мудрой диалектике становления личности. Пренебрежительное высокомерие, позиция априорного превосходства, неуважения к детской душе и пробуждающемуся духу, к совести и ее изначально самостоятельному суду, неумение и нежелание признать высокие ценности, присущие миру детства, его громадный и драгоценный внутренний творческий потенциал, подмена взаимного общения императивно-инструктивной активностью, воздействием извне, вкладыванием извне, кнут и пряник вместо сопричастности и созвучия душевного и духовного, явный и неявный авторитаризм на каждом шагу — все это пропитывает атмосферу семьи и школы, а о нравах улицы как о гуманных и говорить не приходится, там царит каменный век… Стиль обращения со становящейся душой и духом как с чем-то бездушным, бездуховным, как с подобием формируемой по заказу вещи, стиль инженерии и изготовительства «воспитательной продукции», стиль манипулирования и непрошенного вторжения, навязывания и подавления отложился на всем укладе и во всех звеньях воспитательно-образовательной сферы. А разве может быть гуманным где бы то ни было и в чем бы то ни было такое общество, которое далеко не гуманно к своим детям — к самому прекрасному и ранимо-хрупкому, к сокровищнице человеческого восхождения и совершенствования? Да, поистине нуждается в самой радикальной гуманизации система образования и воспитания — и это, конечно же, острейшая из всех острых и безотлагательных проблем.

Итак, есть общечеловеческая и общеисторическая, возвышающаяся над всеми типами социальности фундаментальная задача, имеющая уже многотысячелетнюю давность, — гуманизировать все сферы, все институты общественной реальности:наложить на них человечески-сущностное мерило, вынести их на суд по кодексу служения человеку и его расцвету, его душевному и духовному совершенствованию, лишить их самостоятельного, самодовлеющего существования в качестве «особого мира наряду с человеком»,включить в мир самого человека как субъекта и личности, преодолевая в них инерцию отчужденности, и превратить их из господ над человеком в его слуг, в послушные факторы и способы осуществления человеком своей собственной жизни. А для этого нужны не абстрактные лозунги, не общие заверения или пожелания, а конкретная, без тени активистской скоропалительности и грубого натиска длительная работа переустроения, «перевоспитания» каждого социального института так, чтобы в самом его «механизме» функционирования он был бы подчинен человекообразующим задачам — служению человеческой личности как принципиально более высокой реальности. Гуманизации подлежит все: техника, экономика, семья, право, демократические институты и самый демократизм, социальные идеи, способы общения в ординарном смысле, все системы общественных символов и знаков, весь стиль и уклад социализации… Общество — для человека, для человеческого развития и совершенствования, для его незавершимого становления.

Однако каковы жекритериии притом не частные, а именно высшие, решающие критерии гуманизации? И главное: могут литакиекритерии быть находящими свое достаточное содержаниевнутрисамого же человеческого бытия? Может ли человек и все человечество, сосредоточившись и замкнувшисьвнутрисебя самого как самодостаточной реальности, почерпнуть смысловое наполнение для таких критериев? Заключает ли или таит ли в самом себе человекабсолютный первоисток критериальных смыслов, изначальныекорнии окончательный высшийитогпосвященности своего бытия — его безусловную универсальную перспективу, ради которой именно и стоит [быть] каждому человеку и всему человечеству в этой его земной истории?

Если только признать, что такими критериями достойны быть толькоабсолютно ценностные, аксиологические критерии, то вопрос наш примет следующий вид: может ли человек самоопределиться и обрести свою достойную субъектность и личностность, свою посвященность тому, что он принимает за абсолютные ценности, за их первоисток и окончательный итог, за беспредельное их происхождение и предстояние ему в незавершимой перспективе, — полагая, что в нем самом уже изначально есть налицо эти абсолютные ценностные смыслы? Может ли и должен ли человек и человечество игнорировать то, что абсолютные ценности как таковые могут быть только единящими его со всем остальным бытием во всей его диалектической глубинной неисчерпаемости? Только узами родства с остальным универсумом? А отнюдь не его имманентным, сугубо внутренним и автономным достоянием — в противовес всему остальному миру?

Возьмем такое абсолютное ценностно-смысловое измерение, как Истинность. Разве возможно представить себе Истинность как что-то такое, что человек обретает или чего достигает посредством приведения всего остального мира в соответствие с собой, т. е. наложением на мир своего человеческого Мерила и требуя от мира сообразности с собой? Скорее наоборот, именно для того, чтобы обрести достойное право требовать от своего локального, социально-исторического бытия сообразности с собой, и, прежде чем это делать, человек должен самого себя и свое мерило подвести подгораздо более высокое, заведомо превышающее человеческий горизонт, универсально-вселенское, так сказать, трансмировое Мерило и только в нем найти оправданность себе. Иначе получилось бы трагическоесвоемерие —экстраполяция на всю Вселенную того, что на нее вовсе не экстраполируемо и что сделало бы человека безысходно самоослепленным, отсекшим себя от действительных корней и ценностных адресатов…

Аналогично дело обстоит — вопреки субъективизму — также и с Красотой и Добром как абсолютными смысловыми измерениями универсума. Они отнюдь не представимы как монопольно человеческие изобретения, лишь милостиво накладываемые на природно-космическую действительность и жизнь. Не человек одаряет остальной мир добром и красотой, но и сам достигает сопричастности им лишь постольку, поскольку — сознательно или несознательно — вбирает в себя Красоту и Добро всекосмические, приобщаясь к ним и служа им своей жизнью. Значит, и в этих измерениях человек лишь тогда и в такой степени достоин придавать себе статус мерила и требовать локально сообразности бытия себе, когда он прежде того себя самого делает меро-сообразным, судит себя с точки зрения своей сообразности и служениягораздо более высокимМерилам. И только тогда он обретает «систему координат» для адекватного поведения внутри биосферы и для решения глобально-экологических проблем без тени корысти.

Вот здесь-то мы и выходим на рубеж, на котором решительно и до конца исчерпывается обоснованный и оправданный смысл гуманизации и по [ту] сторону которого начинается та универсализация, космизация, посвященность заведомо более высокому и более сложному бытию, его неисчерпаемой диалектике, без гармоничной встроенности в иерархию смыслов которой невозможна и сама локальная гуманизация, предпринимаемая оправданно человеком внутри своего собственного «дома». Так не означает ли — хотя и неявно, скрыто, молчаливо-лукаво — применение термина «гуманизм» без малейшего признака его ограниченности внутренним употреблением в границах «своего дома», что тем самым рубеж нарушен? И что за «гуманизмом» скрыта вовсе не человечность и человеко-сообразность, гармоничная с остальным универсумом, а, напротив, совершенно безумное притязание человека быть самому Абсолютом — Мерилом Всем Вещам, Мерилом Всей Вселенной? Что за такой безграничностью стоит отвержение и попрание самой возможности абсолютных ценностей как независимых от человека и человечества, как превышающих несоизмеримо любую высоту, достижимую для человека изнутри самого себя? Иначе говоря, — отречение от ценностной посвященности и подмена ее провозглашением человека целью для самого себя, ценностью для самого себя, имеющим право жить не во имя более высоких и несравненно более высоких ценностных смыслов, а во имя свое: эгоистически, свое-центристски, свое-мерно. Но если это верно, то становится ясно, что утвердить и претворить на деле человечность подлинную, не подмененную ложным, превратным обликом ее — человечность гармонично посвященную Истине, Красоте и Добру, — можно только через самое бескомпромиссное, последовательное преодоление того бесчеловечного и подрывающего человечность «гуманизма», который есть синоним антропоцентризма, безмерного самовозвеличивания и самообожения человеком себя самого и одновременно нигилизма ко всей внечеловеческой действительности.