(Критика панлогистского конституирования субъекта лишь когнитивными отношениями, закрытости образовательного процесса и логического преформизма вообще)

Величие философа лучше всего измеряется величием тех открытых им вопросов, которые духовно превосходят сформулированные им ответы и поэтому вновь возрождаются из них и после них. Однако сила мысли, поскольку она осуществляется как способность системной концептуализации, направляется на превращение всех унаследованных и тем более своих собственных вопросов — в имманентные, в переформулированные на языке ответов. Мощь отвечателя подавляет в философе глубину вопрошателя. Что касается Гегеля, то непосредственно он отвечает, конечно же, на им самим и ставимые вопросы. И тем не менее в нем ценнее всего то, что он отвечает в конечном счете на знаменитыекантовскиевопросы{510}. Ни субъект, ставший в свое время трансцендентальным, ни субъект, слившийся с субстанцией, — никакие его отчужденные перевоплощения — не способны окончательно заглушить голос, вновь вопрошающий: что и каким образом я могу знать? Что я должен делать? И т. д. А, главное, —Ктоесмь я в отличие от своей непосредственной индивидуальности, от своей конечной эмпирической единичности? Через самоутрату в своих наделенных самостоятельностью ипостасях, через все драматические напряжения между ними — пробивается самообретение человека в процессе себя-выработки, в открытом жизнестроительстве. Благодаря этому мы с меньшим риском впасть в недопустимое насильственное навязывание Гегелю своих нынешних проблем можем продолжить наш диалог и спор с ним, полный поучительных уроков.

Подлинно нынешние собственно философские проблемы, пролагающие путь вперед, резюмируются радикальным поиском такой диалектики, которая стала быболее диалектической, нежели достигнутая, а именно — свободной от придающей ей закрытость Абсолюта, как бы он ни истолковывался… Каждый шаг на этом пути расширяет способность к благодарному отношению ко всем феноменам истории культуры, к созидательскому подходу.

В диалоге с гегелевским мировоззрением мы находим подтверждение тому, что больше всего способствует снятию притязающих на завершенность формообразований не противостояние им, а их укрепляющее развитие и максимальное обогащение содержанием. Именно восстанавливая и утверждая субстанциализм в более совершенной форме, Гегель тем самым внес вклад в его самоисчерпание изнутри. Без такого самоисчерпания и его уроков критика субстанциализма вряд ли избежала бы опасности подменить творческий поиск лишь анти-субстанциализмом, ибо вряд ли выбралась бы из плена негативной зависимости от объекта критики.

Если бы были правы те, кто считает, будто закрытый характер гегелевского мировоззрения есть следствие его позиции по отношению к государству и т. п., то он не был бы великим философом. Его заблуждения суть заблуждения именно в принципах{511}.

Гегель унаследовал тенденцию видеть в субъекте преимущественнопознающего и самосознающегосубъекта, принимая все остальное содержание субъектности за нечто производное и подчиненное. Именно эту тенденцию он довел до предела и завершенной полноты. Поэтому следует здесь сразу же заметить, что нынешнее истолкование субъекта кактехно-когнитивного(Homo faberetc) уже не в состоянии внести в гегелевское понимание ничего принципиально нового, и его плоды — лишь все более бездуховные модификаты (Homo oeconomicus). Суть всей этой концептуальной тенденции, если отвлечься от принадлежащих ей модификаций, состоит в том, что субъект оказываетсяконституированв конечном счете одними лишь познавательными отношениями: он строит себя тем, что открывает иузнает как своевсе то, что застает первоначально противостоящим ему, наращивает свой мир как мир знания, опредмечивая его, чтобы преуспеть в дальнейшем распредмечивании и т. д. Все иные измерения культуры, если вообще и затрагиваются в какой-то степени, то рассматриваются исключительно как снятые принадлежности этого единственно сущностного измерения. Собственно во всех «возможных мирах» не усматривается ровным счетом ничего сверх предметности для знания и технического освоения — то ли предметности потенциальной, то ли актуализованной. Субъект и есть не что иное, как такой «удваиватель» мира, или переводчик его из иной формы предметности в иную, которая лишь выявляет его сокровенную Истину. Многомерность и полифонирующее многообразие ипостасей культуры, все богатство общения и творчества — ничто не остается устоявшим перед универсальной редукцией. Во всем царит одно лишь саморазвертывание Понятия. Культура познавательно-логической Истины поглотила в себе всякую культуру. Но тем самым сама эта сфера Истины, само это односторонне развитое бытие субъекта, отдавшее себя всецело и только принципу себя-узнавания и себя-открывания, отрекается от высшей духовности культуры и склоняется к ниспадению на уровень не более чем цивилизации, или по меньшей мере внутренне подготавливает такое ниспадение, — даже в том содержании, которым оно обладает.

Атмосфера столь радикальной редукции субъектного бытия к одному лишь познавательно-логическому, атмосфера панлогизма обусловила саму постановку проблемобразовательногопроцесса и их решение. Если Гегель и поставил проблематику образовательного процесса на гораздо более значительное место сравнительно с его предшественниками, то все же еще важнее увидеть границы, которых он не перешел.

Гегелевский человек претерпевает становление — от простой эмпирической единичности до уровня всеобщих сил духа. То, что атрибуты субъектности не заключаются в необразованной индивидуальности, — это уже было установлено до Гегеля. Человек как личность не находит себя и свою сущность как единичную данность, но призван впервые обрести ее, должен построить свое бытие и свою сущность, должен вырастить себя заново в процессе культурного становления — в образовательном процессе. Когда Гегель солидаризируется с тезисом, что человек обладает бесконечной ценностью{512}, то подразумевает под этим — человека образованного, т. е. такого, который уже полностью совлек с себя непосредственный способ бытия и положил себя тождественным с субстанциальным. Это — такой индивид, который уже не наталкивается ни на что вне себя, кроме себя самого, — т. е. кроме того, что он теперьузналкак свою собственную сущность.

Вся специфическая суть дела здесь в том, что образовательный процесс — именно потому, что он взят как процессузнаванияИстины себя самого, — истолкован как решающий недвуединуюзадачу воспроизводящего творчества и творческого воспроизведения, а лишьединственную{513}задачу воспроизведения субстанциально заданного содержания образованности. В своем становлении гегелевский человек не столько созидает, сколько воссоздает в себе громаду прошлого содержания образованности; он не совершает ничего такого, что было бы дальнейшим становлением самой субстанции в нем, т. е. продолженным им возникновением культурных феноменов как особенных, выходящих за пределы прежней всеобщности и не предзаложенных в ней; он застает все субстанциальное богатство, из которого ему предстоит себя выращивать, как то, с чем должно вступить впознавательноеотношение. Воспитание оказывается в сущности не чем иным, как познавательным усвоением: становящийся индивид пьет отгруди общей«нравственности», пока не растворяется во всеобщем духе. Это, следовательно, не движение от особенного к более богатому особенному, а растворение особенного в уготованном всеобщем, как в единой унифицирующей Истине, перед светом которой исчезают все своеобразия познающих индивидуальностей. Своеобразно то, что еще не возвысилось до уровня Одной единственной всеобщей Истины, и чем образованнее становится человек, тем меньше в нем остается чего бы то ни было уклоняющегося от всеобщности, противоречащего ей и нарушающего ее собственную стихию. Особенное, не снятое во всеобщем и не поглощенное в нем, тем самым становится вообще вне культуры — ему отводится место только в области дурной индивидуальности, т. е. только в том, что идет от вмешательства чего-то постороннего развитию и низкого, случайного и суетного. Будучи же снято во всеобщности, особенное есть лишь средство его собственного саморазвертывания.

Поэтому гегелевский человек своим становлением не созидает какую-то новую действительность, но лишь предоставляет себя ритму субстанции-субъекта, не вырывается в будущее, но лишь погружается в логику Прошлого, не обретает себя иным и инаковым, а служит тому, чтобы посредством него субстанция-субъект углубилась внутрь себя самой и предалась вос-поминанию. Такой человек в мире естьшкольный ученик, столь ревнительно образцовый в своем ученичестве, что все дело его жизни состоит лишь в том, чтобы полностью отдаваться процессу вышколивания: распознать и усвоить Истину своего бытия, стереть в себе все неистинное и отдаться соблюдению ее предначертаний, ее логики. В наибольшей степени обладает действительностью то, что в наибольшей чистоте воплощает в себе всеобщность как окончательный предмет уразумения — как разумное. Мир неукоснительно реализует собой единственную и окончательную свою логику, подобно тому, как образцовая школа есть лишь беспрекословное осуществление учебной программы, единственной в своей разумности. Субстанциальностью и субъектностью здесь наделяется только всемирная школа, тогда как индивид есть лишь ее дисциплинируемая акциденция. Насколько индивид вышколен и сделал себя не более чем предметной записью, хорошо вписывающейся в общий текст запрограммированного школьного бытия с его ритмом, настолько он стал «зрелым мужем»{514}. И при этом вышколивающей и дисциплинирующей силой, придающей всякому послушному ей качество «зрелости», оказывается не какое-нибудь примитивное и грубо-материальное принуждение или деспотическое манипулирование, но в конечном счете исключительно одна лишь сила Истины, сила Знания, мощь Понятия.

Работа познавательной способности, работа Понятия — это процесс решания проблем. Никто другой, а именно Гегель столь прекрасно показал, что действительность вся заселена и всецело пронизана проблемностью, т. е., говоря строже, она в себе самой полнапротиворечий, непрестанно разрешающихся и столь же непрестанно воспроизводящихся. Именно проблемность, именно противоречие есть постоянно пульсирующий источник{515}жизненности Понятия, всего царства Истины. Однако само же это панлогическое царство, поскольку оно достигает абсолютной суверенности и единосущности, т. е. поскольку оно уже не принадлежит чему-то более конкретному, а напротив, само конституирует и самого себя и все прочее как нечто, внутри себя снятое и себе подчиненное, постольку изначально и безусловноестьсубстанция, а равно и субъект,естьвсеобъемлющее и всепреформировавшее в себе Всеобщее, заключающее в своих недрах универсальную Истину всех особенных и единичных проблем и всех их решений, всех начал и всех концов итем самымимеющее в себе стоящую над всеми этими проблемами логику над-проблемности, без-проблемности. Так абсолютная победа царства панлогизма оборачивается его самоубийством: противоречия засыпают в простом и чистом покое той Сверхистины, которая изначально знает их разрешение, знает, что проблемы — особенные и единичные — по мере восхождения ко Всеобщему стираются и распутываются, что их в высшем смысле вовсе и нет. А есть только царящая над всем логика, субстанция-субъект.

«Зрелый муж», этот ставший гегелевский человек, уже достаточно пропитан этим духом всеобщих сил, чтобы знать, что на самом деле проблем нет, и уповать на эту беспроблемную гарантированную собственной всеобъемлющей мощью истину как на абсолютныйПорядок{516}. Если несмотря на владычество этого всеобщего Порядка в мире, т. е. Миропорядка, имеют место де-факто разные проблемы, то именно потому, что слишком еще много кругом незнания и недовышколенности. Только в том и состоят эти лишенные понятия проблемы, что их носители все ещене узналии не сподобились знанию того, что этих проблем нет. Поэтому-то «зрелому мужу» и не приходит в голову мысль взяться за созидательные изменения в мире, за субстанциальные новации в нем. Ведь мир субстанциальнозавершен. Дело может идти только о том, чтобы привести эфемерные особенные и единичные проявления в более полное соответствие со стоящим за ними и над ними Порядком всеобщности, т. е. о том, чтобы довершить работуупорядочивания. Ибо природа познавательного отношения, как единственного и конституирующего субъекта-человека (посредством узнавания им себя в истине), предполагает единственность этой истины и тем самымединственностьэтого Порядка, под сенью которого он существует, образцовый выпускник всемирной школы Всеобщности.

Таким образом, закрытость сферы образовательного процесса предуготованным для него содержанием субстанции, что обусловлено редукцией образования к познанию своего абсолютного Что, в свою очередь обусловливаетзакрытостьмира образованного человека, его замкнутость среди объектов его познавательного отношения и приложений этого познавательного отношения, среди одних только Что. Закрытый человек, поскольку он деятельно осуществляет свое мировоззрение, находит себя в той атмосферебессубъектности, которую он же сам и создал вокруг себя и в которую вмуровал себя. Чтобы вырваться из нее и вступить в оправданное его мировоззрением и логически легальное для него субъект-субъектное отношение, он должен сначала радикально покинуть исходную предпосылку — исходную редукцию самого себя к познавателю-узнавателю, должен принять ориентацию на самообретение в процессе не только узнавания-освоения предуготованной истины, но (в не меньшей мере и на каждом шагу)равно и созидания-общения, т. е. созидания взаимнообщего мира полифонирующего общения, не предуготованного, не преформированного, не предписанного никаким изначально таящимся в логике Всеобщего «сценарии». Это означало бы признаниесубъект-субъектного отношенияза более конкретное, притом такое, которое в качестве более высокого объемлет собой и содержит в себе субъект-объектное отношение как свой собственный момент{517}. Это означало бы необходимость начинать с субъект-субъектного отношения как с действительности взаимно адресующихся друг другу и взаимно приемлющих друг другаКто, которые сами в состоянии начинать с самих себя именно потому, что они не находят себя под сенью какого бы то ни было Абсолюта и не вынуждены измерять себя никаким заранее установленным мерилом{518}. Это означало бы, что познание не только не способно на деле конституировать субъекта и его мир как мир предметностей, как мирЧто, но само должно быть взято как лишь абстрактный момент деятельностного общения{519}. Ибо творческая открытость возможна либо как всецело принятая с самого начала, либо нигде и никогда; иначе говоря, либо она сама определяет всякие подходы и точки зрения, либо обнаруживается задним числом, что ее нельзя постигнуть ни с какой закрытой точки зрения. Только внутри действительности общения-и-познания, только внутри открытого процесса, столь же воспроизводящего свои предпосылки, сколь и созидающего свои формы впервые, — только в качестве абстрактно-одностороннего достояния этой действительности, не преформированной ни в каком Абсолюте, может быть адекватно взято также и познавательное отношение.

Следует обратить пристальное внимание на следующее: познавательное отношение внутри атмосферы открытости не только может, а и по необходимости должно быть взято. Его (и заодно с ним практически-технические отношения) никоим образом нельзя отлучать от действительности субъекта и подвергать философскому остракизму. Между тем именно так поступала неоднократно иррационалистическая и вообще анти-субстанциалистская критика Гегеля. Верно, конечно, что попытки вникнуть в собственно человеческую действительность предпринимались именно анти-субстанциализмом. Однако это всякий раз лишь негативные попытки, так что человеческое берется в противовес деятельности, в противовес разумной самообязательности, преемственности в созидании, солидарности и историчности. Познание, поскольку оно приняло форму науки, вместе с его родственницей техникой, отлучается от мира человеческой духовности, от мира культуры и допускается только на уровне цивилизации или даже на утилитарном уровне. Поэтому и получилось, что анти-субстанциализм, так же как и субстанциализм, не знает подлинной человеческой деятельности как открытого строительства полифонирующих личностных культур, как созидания людьми своих миров, населенных для каждого также и другими людьми-субъектами, т. е.эйкумен, —короче говоря, —деятельности как универсально опосредствованного процесса взаимной себя-выработки.

Анти-субстанциализм фактически занял ту ложную позицию, которую в свое время Гегель представил как якобы единственную альтернативу, противостоящую позиции человека-под-сенью-субстанции. В противовес абсолютной Субстанции-Субъекту — ограниченнная и конечная, дурная индивидуальность делается центром мира и провозглашается в ее непосредственности и единичности сама себе субстанцией. В антисубстанциалисте легко узнается модернизированный вариант «молодого человека», предъявляющего к миру свои неосновательные односторонние требования и стремящегося привести его в соответствие с ними. Мир для него — лишь фон для его собственной активности, лишь пластичный материал, в котором он намерен утвердить свое нищее, но экспансионистское «я»{520}. Тогда как гегелевский «зрелый муж» вверяет своюмонологическуюжизнь воздвигнутой им над собой всемогущей субстанции, которая становится вместо него (и вместо кого бы то ни было) закрытым абсолютным субъектом, а себя делает всего лишьэхомэтого отчужденного монолога, — антисубстанциалистский «молодой человек» замыкает свою столь жемонологическуюжизнь в сфере дурной индивидуальности, а мир принимает лишь какэхосвоего монолога.

Действительное же решение — в преодолении обеих этих монологических альтернатив такой диалектикой, которая свободна от альтернативы: либо убожество под сенью Абсолюта, либо самообожествление, — но которая постигает и осуществляет в себе полифонию субъектов, посвятивших себя каждый преемственно-ответственной эйкуменической жизни. Отсюда понятно, что диалектика не только не отталкивает от себя и не отлучает от человеческого духа познавание, но вырабатывает такой способ познавательной деятельности, которыйодновременно есть такжеи общение субъектов, т. е. который междусубъектен.

На такой основе мы в состоянии, не впадая в отвергательство, положительно расшифровать гегелевскую реставрацию субстанциализма. Дело в том, что у Гегеля яснее, чем у кого-либо прежде, субстанциалистское, монологическое бессубъектное здание выявляет свою внутреннюю зависимость от источников человеческой полифонирующей взаимной субъектности. Чем более грозно и неприступно нависает над индивидом-модусом колоссальное сооружение Субстанции-Субъекта, тем сильнее в этом последнем проступают черты самого человека, отторгнутые у него, вернее, отчужденные им самим и спроецированные во вне — на Абсолют. У Гегеля Абсолют весь изваян из материала человеческой жизни и непрестанно обнаруживает, что он есть произведение человека, есть совокупность имманентных форм его собственной мироосваивательской и миросозидательной деятельности. Чтобы человек вновь узнал себя в этом гигантском отчужденном образе (гештальте) и вернул его в себя, надо, конечно же, гораздо более широкое и глубокое мерило для человека как «мира»{521}. Сегодня читать и перечитывать Гегеля надо именно с точки зрения такого узнавания и возвращения. В высшей степени ценно уразумение и доказательство Гегелем того, что субстанция есть не состояние, но процесс, получающий свою конкретность лишь в обретении равно и субъектности, следовательно, скажем мы: лишь в прогрессировании человеческой неотчуждаемой субъектности. Не менее важно и то, что субъект не может быть, согласно Гегелю, субъектом, т. е. самим собой, если он не обретает субстанциальности, следовательно, скажем мы: он живет в прогрессирующем до-страивании субстанции, ее все более глубокого и полного воспроизведения и обогащения — уже не в качестве самотождественного Одного Единственного Начала, а в качестве содержания способностивновь и вновь начинать, устремляясь в будущее. Ведь творческая открытость должна начинать заново, «безотносительно к какому бы то ни былозаранее установленномумасштабу» (К. Маркс){522}, и лишь в этом начинании находить возможность еще полнее и благодарнее синтезировать в себе все унаследованное из истории культуры. Значит, действителен лишь открытый процесс становления субъектности, опосредствованный освоением субстанциальности, и одновременно процесс субстанциализации субъектов. Вот что такое диалектика субстанции-субъекта.

Философы лишь различным образом суррогатновосполнялиущербность человеческого бытия, но дело заключается в том, чтобы, достраивая мир,созидать себя, строителей мира{523}.