§ 1. Проблематизаация самого способа развития и многоуровневость

Попытки вписать творчество как «созидание нового» в контекст всеобщего и закономерного развития природной и социальной действительности логично приводят к постановке вопроса о том, достаточно ли богат этот контекст, способен ли он вместить в себя феномен творчества, взятый в его максимально далеко идущих преобразовательных возможностях или устремлениях. Оказывается, что такой контекст, как бы сильно его ни обогащать или расширять или освобождать от присущих ему ограниченностей, все же всегда и неизбежно имеет свои сущностные и качественные рамки-границы. Последние заданы самим способом развития, присущим развивающейся системе и удерживающим в себе свои «предельные основания» всякого возможного для него развития. Между тем именно эти непереходимые рамки-границы и притязает переходить творчество, когда оно ввергает в свой процесс-отношение сам способ развития. Вся техника, как сопряженная с человеческой цивилизацией реальность иного, нежели природное, типа бытия, говорит о чем-то большем, чем развитие природы изнутри ее самой. Вся культурная реальность, не сводимая к цивилизационной и технической, и всякий факт культуры, факт бытия произведения говорят о чем-то принципиально большем, чем развитие цивилизация и чем развитие социума изнутри него самого. Эти факты свидетельствуют о творчестве, как о чем-то таком, что превышает возможности развития.

Речь здесь вовсе не идет просто о смене «предельных оснований» внутри какой-то более широкой, объемлющей системы, которая развивается, но которая тоже имеет свои рамки-границы. Дело не в том, чтобы в самой субстанции предусмотреть логически заложенные в ней, в духе гегелевского «логического преформизма», все факты всех возможных цивилизаций и культур как развертываемые из нее, — дело в том, чтобы увидеть, что нет и не может быть такого способа развития, который бы сам не мог быть проблематизирован. Когда сам способ развития входит в процесс преобразования, тогда осуществляется возможность выхода и дополняющего конструктивного обогащения, возможность творческого совершенствования, а оно есть нечто большее, нежели даже самое интенсивное и существенное развитие.

Если бы творчество осуществлялось только в границах непроблематизируемого способа развития, то человек решал бы только такие задачи, которые в принципе могли бы быть в конечном счете решаемы и без человека, без участия его созидательно-творческих инициатив в усилий, стихийным ходом до-культурных и вне-культурных процессов. Тогда человек оказался бы относительно «ненужным» для всего остального универсума, для космогенеза. Однако этот последний не сводится к той его части или аспекту, которые представимы как стихийные процессы развития, осуществимые без и вне участия культуро-созидательных и культуро-творчееких начал, — в нем есть место и возможное для каждого человека призвание. В нем есть такие задачи и такие скрытые ярусы и потенции, принимать которые на себя и решать через наследующе-творческое отношение может и должен человек. Такое место и такое призвание не даны человеку, если он ограничивает себя горизонтом внечеловеческого развития и лишь пытается принять на себя роль одной из сил, замещающих природные силы, или в контексте природоподобных процессов. Кем он может быть в пределах такого горизонта, — так это разрушителем природы, что мы и видим в нынешнем экологическом кризисе. Открытие места и назначения человека начинается только в культуре, только через кудьтуро-творческую проблематизацю всякого возможного развития, самого его способа, его «предельных оснований». Это, однако, предполагает принципиальнонад-природныйстатус человеческого культурного бытия (а если строже подходить — то инад-цивилизационннй), его не меньшую субстанциальность наряду с природным бытием, его возможную укорененность в объективной диалектике. Это предполагает допущение не одноуровневости вселенской действительности, но ее принципиальноймногоуровневости, что означает несводимость и невыводимость каждого уровня из каждого другого, особенно — высших уровней из низших. Так, уровень жизни кардинально не есть всего лишь модификация или производное проявление уровня не-жизни, объектов, в которых жизни нет; космическая жизнь самостоятельно субстанциальна и укоренена в объективной диалектике. Так, уровень культурного бытия кардинально не сводим к бытию до-культурному и не представим как модификация и нечто производное от стихийных природных процессов. (В дальнейшем будут различены уровень произведенческого бытия и уровень бытия собственно субъектного.) Эти уровни, при всем их взаимном проницании — согласно принципу «все во всем» (Анаксагор), должны быть поняты без тени редукционизма. Наконец, только на этом пути возможно придти и к осмыслению объективности ценностных измерений, присущих самой диалектике универсума.

§ 2. Три рода задач-трудностей и критическое разделение «новизны» на два понятия, резко отличающиеся друг от друга

Среди всех философских тематических областей и сюжетов именно тема творчества, а особенно его субъекта, творца, его чисто креативной воли и устремленности — едва ли не самая уязвимая для субъективизма. Здесь кажется, что сама «природа» того, о чем идет речь, делает допустимым и оправданным многое из представлений, признаваемых недопустимыми и неоправданными в других областях. Кажется, будто здесь может быть находимо и должно быть в человеке некое начало, настолько субъективное и монопольно свое отношение, ничему и никому не обязанное в объективном мире, настолько исходящее из самого себя же и в самом себе обретающее основание, что для понимания этого креативного начала и для его практического претворения субъектом, т. е. для творческой жизни, взятой в самом строгом и узком смысле, вовсе не нужна и даже излишня, даже чревата помехами и искажениями какая бы то ни было внутренняя, сущностная взаимнаясоотносимостьмежду нею и объективной диалектикой универсума. Так творчество сближается и даже отождествляется с максимальным субъективистским состоянием своеволия и своемерия. Чтобы, напротив, убедиться, что на деле все обстоит как раз наоборот, пойдем по пути, на котором подразделим и типологизируем решаемые субъектом задачи-трудности, пронизывающие собой практическую и в то же время нравственную, художественную и познавательную его жизнь, при самой различной степени креативности. Это сделает возможным впоследствии спецификацию собственно креативных задач.

Кпервому родуотнесем такие задачи-трудности, которые оказываются для нас доступными для осмысленного принятия и решения именно благодаря тому, что в самом реальном, природном и социальном бытии находится — или может найтись по прошествии какого угодно времени прогресса культуры — необходимая для этого изаранее достаточнаядля этого объективная логика: система законов, урегулированность, правильность, порядок. Все дело здесь лишь в том, чтобы эту объективную логику, которую мы застаем уже во всей полноте существующей в бытии, эту вне и независимо от нашей деятельности заставаемую бытийную логику распознать и сделать известной и применимой нами соответственно тому, насколько этого требует встретившаяся задача-трудность. Значит, если даже встретившаяся задача-трудность такого рода предстает сверхобычно неподатливой и сложной для осмысления и решения, то все же остается всегда оправданная надежда на возможность справиться с ней в перспективе — тогда мы сумеем расширить и углубить наши знания и усовершенствовать наше владение объективной логикой — той, которая обязательно обнаружит свою достаточность и силу при ее лучшем применении и которая всего лишь таится в недрах бытия Вселенной, пока еще наш оттуда не добытая, не открытая нами. Этот род задач-трудностей весьма широк, обнимает собою весьма различные классы а подклассы проблем науки и техники, социальной жизни, цивилизации и культуры, и именно он представляется обычно универсальным, ибо как правило подразумевают, что это — единственно возможные задачи, или проблемы. В относительных, хотя и безмерно преувеличенных успехах человечества в решении такого рода задач коренится познавательно-технический оптимизм.

Ковторому родузадач-трудностей принадлежат такие, что для их осмыслимости и разрешимости логика, которую мы можем застать в бытии, всегданеобходима, но никогда не достаточна: она предстает в своей неполноте, незавершенности. Поэтому, чтобы достигнуть достаточности, мы, субъекты, призваны эту объективную логику конструктивно-проективно дополнить, достроить, внести в нее такое конструктивное дополнение, которого в ней не хватает, причем не хватает не в ее особенных и единичных выражениях, а в ее всеобщем составе, в ней самой. В каждой такой задаче-трудности, какой бы локализуемой она ни казалась, вообще вся вселенская действительность обнаруживает достоверно свою незамкнутость, субстанциальную непредуготованность, опровергающую «логический преформизм», свою открытость. Универсум предстает какеще не достроенноемироздание — такое, в котором есть что созидать в самом фундаментальном смысле. Всякая такая задача являет собой как бы «трещину», которая раскалывает субстанциально замкнутый мир до его последней глубины, а вся вообще совокупность таких задач образует свидетельство полной неуместности для позиции бытийной закрытости. Следовательно, субъект, принимая, осмысливая и решая такого рода задачи в своей жизни, тем самым начисто опровергает представление, будто бы, человек — всего лишьчасть, застающая себя целикомвнутрисубстанциального бытия и обреченная быть только какой-то, хотя и более крупной по значению, его частью. Более того, тем самым утверждается возможность, хотя и не больше, — того, что человек примет на себя статус и призвание быть гораздо больше, нежели детерминированной частью, — быть находящим себя на подвижной границе между бытием и не-бытием, быть конструктивно-проективнымучастникомпродолжающегося становления всего универсального бытия, «садовником космогенеза». Но пока это — только возможность.

Однако главная проблема не в том, чтобы признать за человеком назначение строителя мира и еще раз апологетически оценить решимость вносить в мир изменения, каковы бы они ни были. Она заключается в том, насколько гармонично они соотносимы, насколько они таковы, какимидолжны были бы бытьради той сверхгармонии, которая объемлет собой и выполненное бытие с его экстраполируемыми тенденциями, и бытие виртуальное, которое может быть порождено и введено только через культуросозидание людьми-субъектами, т. е. все то, что не возникает и не может возникнуть в самой природе. «Изменить мир» на свой манер и в своих интересах, согласно своему собственному мерилу, т. е.своемерно, человечество уже научилось и нагромоздило таких изменений столько, что поставило жизнь на своей планете и самого себя на грань гибели. Своемерие оказалось несущим в себе катастрофу для себя самого и окружающей жизни. Значит, все дело в том, чтобы человечеству научитьсяобъективностив решении таких задач, где это нам не навязывается принудительным давлением мощных детерминаций извне и где мы могли бы быть сколь угодно не объективны. Дело в том, чтобы научиться бытьобъективными в самом конструктивно-проективном участиив тенденциях космогенеза, так чтобы достраивать мироздание не произвольно, не субъективно, а в гармонии с его должным, объективно-диалектическим совершенствованием, угадывая, открывая и претворяя его наилучшую «архитектуру», может быть и отличную от фактически реализованной без человека. Однако такая, ничем не навязанная и не вынуждаемая объективность предполагает иного субъекта, нежели мы — ревнители своих интересов, своей коллективной корысти, собственного своемерия.

Ктретьему родузадач-трудностей принадлежат те, осмысленное принятие которых и тем более должное разрешение требует существенноинакового субъекта, принципиально более совершенного, чем тот, кого мы в себе самих застаем. Это — задачи-трудности, не доступные нам из-за нашей ограниченности в самых основных атрибутах, из-за того, что в человекене находится достаточногосубъекта. Так, этого рода задачи либо остаются подолгу, иногда даже и веками, вовсе не узнанными, не принятыми, не замечаемыми, либо обнаруживаются как содержащие в себе призыв к человеку — радикально преобразовать себя до степени восприимчивости к ним, достроить свою сущность, дорастить себя до уровня, которого требуют задачи-трудности. Здесь, следовательно, субъект призван совершить движение, обратное обычному не в направлении от задачи к себе, не обработку и редактирование ее условий настолько, что она делается укладывающейся в какую-либо культурную (или познавательную) парадигму, но, наоборот, от себя — к задаче, какова она есть сама по себе, т. е. движение, в котором субъект переделывает самого себя сообразно логике того «озадачивания», где становится инаковым, адекватно восприимчивым. Однако такое движение отнюдь нельзя представить как уподобимое конформистской подгонке себя под какие-либо данности в мире объектов, ибо это было бы лишь снижение субъектом себя до уровня объекта среди объектов, напротив, это — совершенствование самой субъектности, а именно — такое, котороеподнимаетсубъекта до уровня как бы возможного «автора» встретившейся задачи-трудности, ее со-творца, так, как если бы субъект сам озадачивал себя ею.

Однако вся суть дела отнюдь не в совершенствовании вообще, ибо оно может иметь на самом деле весьма различную направленность, но именно в выборе максимальной сгармонизированности между самосовершенствованием человеческим и теми процессами развития и совершенствования в универсуме, которым человек призван к должен был бы послужить, но не делает этого, не может или даже не желает в своем собственном самоизменении. Задачи-трудности третьего рода как раз и являют собой ненавязчивый зов, обращенный к человеку, статьобъективным,объективно-должным и достойным, т. е. отвечающим универсальной всеобъемлющей гармонии и только в меру этого —достойным«изменять мир» вокруг себя. Это — самая трудно достижимая объективность, ибо она касается того, что кажется сугубо внутренним и монопольно суверенным делом самого субъекта безотносительно к миру.

В свете этой типологии задач-трудностей подлежит переосмыслению само понятие «новизны», через посредство которого, делая его решающим критерием, обычно определяют творчество. Во-1х, новизна закрытая внутри себя, «неос», противопоставляемая всему прочему, обреченному быть только «старым», новизна, рождаемая стремлением к небывалости как самоцели, ксвое-оригинальности, негативно отталкивающейся от былого, низводящая былое к прошлому. Во-2х, новизна аксиологически открытая, «кайнос»{1044}, созидаемая ради совершенствования всей действительности, ради того, чтобы придать былому дополняющий его и вновь возрождающий его своеобразно-свежий облик, ориентированный на максимальную степень долженствования. Первая делает самоцельное и тем самым выхолощенное уникальное врагом универсального и разрушает вечное, непреходящее черезбезразличиек безусловным ценностям, релятивизм, нигилизм к ним. Вторая претворяет подлинно универсальное какпродлениежизни универсальногоизнутринего самого и ради него самого, ради верности первоисточной и конечно-смысловой оригинальности, ибо жизнь универсального нуждается в таком его вновь и вновь уникальном претворении и утверждает вечное каквнутрисебя самого всегдаиное, многообразное. Первая монологична; вторая полифонична, посвящена полифонии в ее незавершимости, в ее ценностной устремленности. Подчеркнем: в данной работе в качестве критериальной избирается не первая, но вторая новизна, так что творчество в подлинном смысле есть не порождение негативной свое-оригинальной, закрытой новизны («неос»), но наследующее созидание ценностно посвященной, открытой новизны («кайнос»).

§ 3. Переосмысление субъект-объектного отношения через включение произведенческого бытия и переход к междусубъектности

Выдвижение субъект-объектного отношения на роль единственного, по своей фундаментальности не имеющего себе равных, первичного мироотношения и, соответственно, на роль мировоззренческого монопольного принципа, или философской парадигмы, — это не столько плод самой культуры, сколько цивилизации и низведения культуры до служанки цивилизации (т. е. подчинения познавательно-художественно-нравственной жизни — ярусам политико-право-хозяйственным). Однако новейшие тенденции в культуре вообще и познании в особенности расшатывают монополию этого принципа. Вопреки огромному давлению со стороны технической цивилизации и техно-когнитивизма и сциентизма, художественность и нравственность все больше получают признание в их самостоятельности, в их принципиальной нередуцируемости к познанию и т. д., к субъект-объектным отношениям. Само познание предстает все более как заключающее в себе много типов научности, как много-парадигмальное, многоуровневое. Гуманитаристика все резче отделяет себя от социальных наук, социальные — от естественных, естественные — от редукционистских своих слоев и ветвей. Нарастает гуманитаризация познания, доходящая до включения аксиологических факторов и измерений в самый предмет также и в медицине, биологии, астрономия допускает презумпцию возможно искусственности встречаемого феномена. История культуры, литературоведение, педагогика, лингвистика, различные типологические исследования в разных науках выдвигают проблему коренного «многоголосья», диалогизма и полифонизма, психология пытается осмыслить внутренний мир человека как общительский, как «республику субъектов», как таящий в себе богатейший спектр возможностей, гораздо более многообразный, чем актуальные, окружающие индивида формы социальности. Самая предметная деятельность все чаще признается как включающая в себя существенный аспект или характер общительский, междусубъектный. Но междусубъектность не сводится к тому только, что несколько потеснило субъект-объектное отношение внутри деятельностной сферы, но требует уразумения ее еще и за пределами этой сферы. Субъект-объектное отношение предстает как далеко не универсальное, не коренное, не исходное, могущее существовать лишь благодаря кардинально инаковым началам.

Если взять, хотя бы и лишенное монополии, субъект-объектное отношение в его классически чистом виде, то и оно при анализе обнаруживает внутри себя обязательную опосредствованность. Между субъектом, взятым в его специфическом бытии, и объектом, т. е. тем объектным бытием, с которым как-то соотносится субъект в исторически доступных и социально определенных формах, всегда необходимо хотя бы минимально сказывается влияние или присутствие еще одного, третьего, промежуточного рода бытия —произведенческого.Последнее радикально отлично от обоих других, и нет полной редуцируемости высшего рода к низшим. Каждая элементарная целостность, произведение, конечно, имеет какого-то или каких-то объектных носителей, в которых оно опредмечено. Но распредмечивается оно всегда вариантивно, следовательно, вообще существует без одного-единственного эталона, преимущественного образца, а лишь в виде множества, т. е.многократно, не иначе как в несовпадающих друг с другом реконструкциях. Если нет таковых, если их никто не производит, то произведение утрачивается в его специфическом бытии и наличии, и остается только его объектный носитель. Однако произведение есть не только опосредствующий ярус между субъектом и объектом, оно есть еще и посредник и проводник общности между субъектами, как минимум — между адресующимся в адресатом. Даже тогда, когда произведение выпадает из области культуры в область цивилизации и низводится доизделияс однозначным, безвариантным (лишь с модификациями) функционированием, все же в нем не окончательно исчезает возможность восстановления его вновь в качестве произведения и освобождения его из-под овещненной, превратной формы. И тогда, когда восстановление происходит, восстанавливается также и умерщвленная на время виртуальная связь-общность, виртуальная междусубъектность, которая в нем была запечатлена, но неявно. Самое же важное — увидеть, что эта междусубъектностъ отнюдь не сводится к взаимопревращениям опредмечивания и распредмечивания у тех субъектов, которых связывает произведение, т. е. не сводится к совместной, взаимно продлеваемой и сколь угодно тесно взаимно проникающей деятельности каждого для каждого. Есть еще и над-деятельностные узы общности ценностного порядка, и эти узы не могут быть продуктом никаких деятельных усилий изнутри их собственных возможностей. В этом смысле они —над-произведенческие, запороговые для распредмечивания. Однако они придают определенную субъектную окраску или звучание смысловому потенциалу произведения, как симптомы того, что остается за гранью доступности, но что становится явным лишь в собственно общении.

Итак, вследствие того, что отношение «субъект — объект» переосмысливается как отношение «субъект — произведение — объект», а вместе с тем произведение по сути своей всегда находится между субъектами и связывает их как адресующихся и адресатов друг с другом, получается синтетическая, объединяющая формула:субъект — произведение — объект — произведение — субъект. Тогда можно видеть, что субъект-объектное отношение есть не что иное, как относительно более бедный и абстрактный элемент, входящий в состав более конкретного и содержательно-богатого целого — в объемлющее все предметное содержание субъектных миров, как открытую возможность, междусубъектное отношение. Однако эта линия аргументации — от произведенческого бытия — перекрывается другой, более сильной и далеко идущей: субъект может оставаться именно субъектом во всей конкретной полноте своих атрибутов, во всех антропологических измерениях тогда и только тогда, когда он, в самой действительности, самоотносится и самоадресован другим субъектам же, а не только произведениям и объектам, следовательно,только внутри междусубъектного отношения. Если же междусубъектной включенности почему-либо нет или она ущербна, то в такой степени отсутствует или ущербен, «частичен» сам субъект как таковой. Тогда он подменен каким-то своим фрагментом или аспектом. Междусубъектность есть ключ к креативности.

§ 4. Ценностный потенциал детского личностного мира как креативного и как имманентного «внутреннему человеку» вообще

Философский и ориентированный им психолого-педагогический поиск, направленный на выявление максимально интенсивных процессов субъектного становления, наиболее радикальной «озадачиваемости» и междусубъектной открытости, приводит к детству, к сокровенному, неявному миру дитя, к присущим ему высшим дарованиям. Речь здесь, стало быть, не идет о гораздо более явных и известных слабостях ребенка, о низших качествах: этот полюс его душевно-духовного мира оставляется здесь вне внимания. Речь идет только о тех преимуществах и большей частью трудно поддающихся адекватному осмыслению безусловно-ценностных атрибутах, которые составляют сокровищницу всякого человеческого развития и совершенствования и которыми питается вся наследующе-креативная жизнь личности. Очень многие деятели культуры свидетельствуют, что своим творчеством они обязаны неувядшей в них детской креативности, сохранившемуся в них «внутреннему ребенку», «вечному детству» (Р. М. Рильке).

Во-1х, таково дарование (т. е. нечто большее, чем способность), искусность встречать вновь и вновь весь мир и все без исключения в немкак бы впервые.Это — состояние незамутненной свежести всех восприятий, свежести, пронизывающей всего субъекта — как свежесть души и духа, а не только слуха и глаза. Это — готовность входить в неожиданный, до конца и без остатка удивительный и радостно обновленный мир, вот сейчас вновь и вновь как бы рождающийся. Так происходит в детстве вовсе не из-за бедности опыта предыдущих встреч с миром, ибо уже в первые годы индивид получает большую часть всего суммарного опыта жизни, а лишь потому, что уже весьма богатый опыт не заслоняет собой другого, сколь угодно знакового опыта, не утоляет жажды продолжающегося обогащения — длящейся встречи, т. е.встречания суниверсумом. Дело в самом способе приятия опыта, в егобезынертности, неомертвленности. Это — как бы позиция внезапно явившегося космического пришельца, вдруг откуда-то из совсем иной реальности. Это — состояние непрерывного старта восхождения к совершенствованию, мотивированное не своемерным интересом, а чем-то гораздо большим, чем интерес, — притягательность мира в его возможной инаковости: все в мире допустимо как сколь угодно иное, непохожее, не подводимое под привычки, сложившиеся ожидания, парадигмы и нормы.

Во-2х, таково дарование радостно доверять, быть вне заранее поставленных рамок-границ, без заранее заключенных условий доверчиво открытым всему ведомому и неведомому в универсуме, вблизи и вдали, в жданном и нежданном, простом и сложном, явном и таинственном. Это — не какое-то локальное состояние, но состояние всего субъекта в целом, захватывающее собой все его бытие — этоонтологическое доверие и онтологически доверчивая радостная открытость, как бы развернутость всей структуры личностного мира лицом к миру, к его неисчерпаемо богатой диалектике, включая ипрезумптное уважениек неведомому, загадочному, таинственному, гораздо более высокому. Такое доверие и уважение не имеет ничего общего о безрадостной гетерономизацией воли из-за страха ущерба, боли, унижения, угроз, либо плененности и подкупленности, т. е. из-за воздействия кнута наказаний и пряника наград, — такое доверие по презумпции бескорыстно. Оно именно и открывает субъектный мир навстречу всему универсуму, не заслоняя никакой защитой от инаковости. Открытостьбеззащитна: человек весь готов в ком-тодругомнечтоболее достойноевстретить и принять в самого себя,внутрьсвоего собственного «я», нежели все то, что до встречи было в нем, и тогдадругойокажетсядарователемему возможностилучшегосамообретения через приятие в себя чего-то более высокого, тонкого и чтимого. Открытость есть доверие к возможности через встречу обрести нечто более превосходное и достойное войти в свое собственное «я», нечто заслуживающеепредпочтения себе прежнему. И в ней себяукоренить.

В-3х, такова неподкупная и ничем не пленяемая, радостная щедрость или дарительность самого себя другому, личностному миру другого со всеми его трудностями, проблемами, задачами и тайнами, со всеми его заботами и тяготами. Эта щедрость доходит до предпочтения не только какого-то достояния, новсего другогосубъекта в его правоте, красоте и доброте — себе самому, а тем самым по готовности сделать свое собственное бытие не только глубже укореняемым через бытие другого, не только полностью адресуемым ему, но и посвященным ему и в его лице — всему универсуму. Это — позицияплодоприносящегослужения, позиция дарительности жизни, позициядругодоминантности. В ней человек полностью переселяется в своюплодотворность, в свое приношение всем другим людям и через них — всему беспредельному космогенезу. Здесь обретается впервыелюбовь к самим трудностям, самопосвященностъ и любовь к внутренней логике и безусловно-ценностному смыслу вопросов, задач, загадок, проблем и тайн — ради этого смысла, а не ради какого бы то ни было вооружения средствами или полагания целей.

Эти три дарования могут расширять и углублять собой сферу деятельности, сферу способностей или сущностных сил, так или иначе проявляясь через них. Но сами они лежат вне и выше сферы деятельностно-способностной, вне и выше сферы возможного употребления средств и полагания целей, — в над-целевой сфере, в чистоценностныхобретениях. Они вместе взятые и образуют собой собственно креативное отношение:отношение субъекта к миру как могущему быть радикально инаковым, отношение беззащитно и радостно доверчивое к миру как миру проблем-трудностей, отношение щедро-сопричастное и по презумпции предпочитающее этот мир себе, а поэтому именно ивходящее действительно внутрьдиалектики универсума с любовью к ней самой и ради нее самой во всей ее креативности. Это наследующе-творческое отношение к миру, свойственное ценностному потенциалу детства, может питать собой всю креативную жизнь.

В отличие от деятельности, принимающей и решающей доступные ей допороговые вопросы, проблемы, задачи и т. п., собственно креативное отношение имеет дело не с контекстуально локализуемыми вопросами, не с могущими быть заданными кем-то задачами, не с парадигмально определенными проблемами, но с чем-топредваряющим собойвсе вопроси и проблемы: с до-вопросами, до-задачами, до-проблеными и даже надситуативными состояниями открытости бытия. Поэтому их было бы лучше называть иначе: не задачами-трудностями, и даже не творческими проблемами, подчеркивая тем самым входящее в них также изапороговоесодержание, не поддающееся локализации ни в какой области культуры, ни в какой парадигме. Они по сути своейобщекультурны, ибо объемлют собой и познавательные, и художественные, и нравственные аспекты в едином многомерном синтезе или полифонии. Дети умеют «озадачиваться» именно так: целостно и открыто, и в этом мы призваны учиться творческому отношению к миру у детей.

§ 5. Особенности креативной «ситуации». Три объективных смысловых поля в структуре субъекта, включая поле креативности

А) Общекультурный характер креативных энигм уже усмотрен был выше. Однако его неверно было бы истолковывать просто как некоторое расширение горизонта видения не-креативного, ограниченного, ибо он означает радикальное изменение самого способа принятия предметных содержаний: переход от ситуативного к над-ситуативному, от освоительски-присвоительского к приобщающему, устремленному ко все большей сопричастности. Обычное представление и бытующее в психологии понятие о проблемной ситуации таково, что последняя входит, как фрагмент, в состав личностного мира, т. е. как часть в целое. Креативная «ситуация», наоборот, такова, что субъектно-личностный мир входит в заведомо превосходящую его предметную содержательность, приобщается к ней, как меньший — к чему-то большему и более значимому, к творческому миру, не имеющему границ и пределов. Поэтому общекультурный характер следует понимать как означающий встречу человека с вне-человеческим бытием так, как если бы оно тоже могло быть культурно-содержательным: по всем измерениям — познавательным, художественным и нравственным.

Б) Присутствие в креативной «ситуации» запороговых, т. е. непосильных для всех наличных способностей, превосходящих их возможности содержании, с обычной точки зрения, отличает ее скорее количественно — препятствий больше или же препятствия крепче. Такова логикахитрости, мировоззренческая суть которой в том, что субъект пытается, избегая своегодолжного, отвечающего призванию совершенствования, тем не менее завладеть и присвоить себе такое развитиесил-способностей, такую мощь влияния и воздействия на мир веществ, энергий и информации, которых он стал бы достоин, только если бы сам поднялся в самосовершенствовании. Логика хитрости есть обман самого себя подлинного и сопротивление ценностной иерархии, есть восстание против гармонии, присущей объективной диалектике, естьприсвоениеи похищение вопреки недостоинству. Верно же понять запороговость в креативной энигме возможно только, видя в ней не препятствие, которое предстоит победить силами-способностями, а зов к восхождению, кпроблематизации субъектом самого себя, к бесхитростности. Все дело в том, что внутри человека есть скрытые и могущие быть обретенными запороговые потенции, или дарования. Но они раскрывются не при стремлении стать сильнее, а при готовности к самокритичному переделыванию и преображению себя.

В) Креативное состояние никогда не есть нечто изолируемое, напротив, оно входит в многомернуюиерархиюподобных состояний — в тот универсум, в котором всегда останется бесконечное множество еще гораздо более сложных трудностей и парадоксальных креативных путей, человеку и человечеству пока недоступных. Верно понять смысл каждой «задачи» можно только изнутри этой иерархии, а это выполнимо не натиском, не монологической решимостью победить препятствия,не активностью, но уважительной сдержанностью и максимальным вниманием к тому, каково объективно призвание у каждого человека. Важно быть верным ему — не меньше, но и не больше. А это уже переводит анализ и поиск в план междусубъектного общения.

Г) Ценностный характер креативности раскрывается лишь тогда, когда он воспринимается в контексте возможногогенеза дарованийсоответственно глубине и устремленностям междусубъектного общения. Однако субъектный личностный мир сам внутри себя иерархичен, в нем выделимы следующие три смысловые поля, на каждом из которых может преимущественно быть сосредоточено человеческое «я».

1.Поле полезностей, или относительного своемерия. Само по себе то, что у человека есть организм, социальное положение и связанные о ними функции, по многим параметрам делает его имеющимпотребности —ожидания и требования к остальному миру, благодаря которому он получаетсредстваих удовлетворения. Постольку окружающий мир и другие субъекты или группы выступают для индивида как резервуар или кладоваясредств-полезностей. Внутри этой позиции он вынужден относиться к миру — поступками, сознанием и волей — как к реальности, на которую он накладываетсвое мерилои оценивает, судит о действительности по критериям этого своего мерила: как более или менее пригодную для использования и[ли] непригодную и даже вредную. Отсюда же и проистекает направленность к тому, чтобы переделать действительностьсвоемерно, превращая ее из неудовлетворяющей его в удовлетворяющую и приводя в соответствие со своими требованиями — монологично, монополистично, с позиции господства и завоевательства. Правда, эта позиция может быть сдержанно-ограниченной — в пределах минимума тех веществ, энергий и информации, без использования которых людям невозможно просуществовать, и тогда в этих пределах имеет относительную силу девиз:человек — мерило некоторым вещам. Однако поле полезностей и использовательского своемерия имеет тенденцию к выходу за свои оправданные границы и к поглощению внутри себявсех вещей, да и не только собственно вещей, но и любых объектов, живого бытия, произведений культуры, наконец, субъективного{1045}бытия. Индивид делает себя утилизатором других и даже самого себя, своих над-полезностных потенций, включая и творчество. Надо строго различать поле полезностей, остающееся в оправданных границах и подчиняемое высшим полям-уровням, с одной стороны, и безграничную его экспансию вплоть до превращения его в господствующее, с другой.

2.Поле ценностно ориентированных беспредельных устремленностей. В этом поле субъект приемлет и судит мир вокруг себя не своемерно, а ценностно-сообразно, в первую очередь принимая и судя самого себя и лишь постольку — остальной мир. Он не мир стремится привести в соответствие с собой, как постоянной величиной, возведенной в мерило, а, наоборот, себя, свое сугубо динамичное состояние, стремится изменять и совершенствовать согласно ненавязчиво предстоящим ему бесконечным ценностным перспективам и смысловому притяжению абсолютных Истины и Красоты, Добра и Общительства. Здесь он самоопределяется не путем апологии и канонизации себя, а, напротив, через самокритичное преодоление своего несовершенства: он весь, всем своим бытием переходит в незавершимое движение становления, он делается онтологически устремленным. Он не застревает ни в каком своем наличном положении или осуществлении, но проходит и минует его как всего лишь ступень в бесконечной лестнице восхождения. Однако смысловая перспектива его устремления для него — не дана как нечто лишь объектное или даже как произведенческое бытие, но задана через олицетворения диалектической гармонии, через личностные претворения Гармонического Мерила —другими, через глубинное приятие в себя судеб этих других. Тем не менее верность и преданная принципиальность, адресованность другим в самоустремлении через них к ценностям здесь хотя и не имеет завершения в своем роде, но ограничена перспективой однажды принятых ценностей. И, адекватно этому, призвание человека раскрывается ему лишь в этой ограниченной форме. Здесь возможна творческая деятельность в горизонте самоустремленностей, но не собственно креативное отношение.

3.Поле открытия и созидания в себе самих ценностно ориентированных беспредельных устремленностей — собственно креативное поле. В этом поле проблематизируется сама ценностная устремленность, само бытие человека в устремлении как тоже в свою очередь недостаточное, и сам принятый образ ценностной перспективы — как не полный, неокончательный, нуждающийся в переосмыслении и обогащении. Дело в том, что абсолютная объективно-диалектическая гармония как нефиксируемое Мерило находит себе в разных культурах и культурных эпохах непредусмотримо различные особенные выражения-облики и получает многоликое и многоголосое осуществление. Каждый такой культурно-определенный лик может нести в себе такой тон или луч, нужный для всеобщей гармонии, которого не несут все остальные, хотя бы и более богатые в иных отношениях. Поэтому субъект (или целая культура) в самой своей уже избранной устремленности может не понимать и не приниматьинаковойдля себя субъектности как несоизмеримой с собой, как лежащей в чем-то за гранью вместимости в свой ценностно перспективный мир. Тогда-то и сказывается возможность для субъекта еще гораздо более радикальногоискания себяи самообретения — через сопричастность кардинально инаковым устремленностям, через открытие их и построение в себе ради приятия, казалось бы, неприемлемого, лежавшего за границей допустимого, но могущего образоватьполифоническуюцелостность вместе с прежними измерениями субъектного мира. Так возрастает сама многомерностъ устремленностей благодаря бытийной встрече разных судеб и их взаимному глубинно-сопричастному приятию, а через друг друга — более глубинное приобщение и более полное со-творчество с тенденциями диалектики космогенеза. В этом, собственно креативном поле высшие, безусловные ценности, к которым субъект самоустремлен, выступают уже не как самотождественный образ гармонии, нокак во взаимной междусубъектностипретворимое открывание высокого как все более и более высокого, совершенства — как все более и более совершенного, возможное духовное богатство — как все более богатое к щедрое, парадоксально неожиданное в тихой мощи его красоты и нравственности, посвящающей себя и отдающей себя всем, улучшению всего универсума. Человеческое призвание раскрывается как могущее быть расширенным в егодолжнойтрудности именно в креативном поле.

§ 6. Непериодизирующая типология связей, внутренне присущих субъектно-личностному миру каждого человека

В рукописях К. Маркса, где излагаются два первые, предварительные (но более явно сохранившиеся философско-методологические и мировоззренческие экскурсы) варианта «Капитала», удалось найти весьма необычную трехчленную типологию субъектных связей с миром вне его. На эту тему лишь позже была написана, возможно, не без влияния К. Маркса, но в другом ключе ставшая широко известной книга Ф. Тенниса «Gemeinschaft und Gesellschaft» (1887), в марксизме же эта тема осталась вовсе вне внимания. Эта типология важна тем, что путем переосмысления ее и конкретизации, а именно — введением открытых и закрытых подтипов связей, оказалось возможным лучше увидеть место со-творческих связей как в динамичной структуре субъектного бытия, так и во всемирной истории человечества. Но не статически определенное, заранее уготованное «место» в готовой структуре, а скорее итог и вечно воспроизводимыйплод усилийна трудном, негарантированном и всегда открытомпути —на пути, пролагаемом сквозь предварящие ступени-уровни, сквозьиныетипы связей, над которыми только в может быть над-строен тип связей со-творческих.

А.Открытые, или бесконечно продлеваемые вглубь органические связи между субъектным миром человека и всем универсумом, с его неисчерпаемой диалектикой. Понятие органической общности здесь предлагается как соответствующее марксовому «Gemeinschaft» (но не в том смысле, как это виделось ему в «Немецкой идеологии», а согласно позднейшим текстам). Последняя имеет в виду слитность в целое многих индивидов без той степени выделенности внутри этого целого каждого из них, которая предоставляла бы возможности самостоятельного развития личности. Это — бытие в тесной сомкнутости, спаянности, нераздельности, так что индивиды — не участники их общностного бытия, нотолько лишь части, только «акциденции» внутри субстанциального целого. Органические узы — этоузы несвободной сопринадлежностииндивидов-частейсверхиндивидуальному целому и в меру этого — непринадлежности их самим себе. Однако в таком виде это понятие двусмысленно, и за ним могут стоять резко различные реалии. Назовем открытыми органические связи такого типа, когда они незавершимо и непрерываемо продлеваются вглубь всех онтологических уровней действительности, в ее неисчерпаемую объективную диалектику и когда они суть узы несвободной сопринадлежноститолько в силу этой своей бесконечно глубокой укоренимости или укорененности. Эти открытые связи и не могут быть свободными, ибо они затрагивают только до-свободные ярусы человеческого бытия, только его до-деятельную, до-личностную сферу: его запороговые, виртуальные слои, в которых он еще не способен быть самостоятельным и самоопределительным. В этих слоях человек еще не «родился» как субъект, и подобен внутриутробному младенцу, которого рано еще предоставлять самому себе. Человек и должен был бы пребывать достаточно терпеливо в таком еще-не-субъектном состоянии в пределах этих слоев, если бы не узурпировал себе преждевременно статуса субъекта в них. Характерной обязательной чертой открытых органических связей следует считать то, что никакое звено их не выступает «от себя самого», но только от стоящего за ним дальше вглубь, только служит проводником, чистым от чего бы то ни было «своего». Особенно же важно обратить внимание на то, что этого рода связи, хотя и несвободны, но по сути своей никогда не посягают — если их ничем не подменили, никаким суррогатом, никакой имитацией ложной! — на человеческую свободу и самостоятельную субъектность{1046}во всем том, в чем уже возможны эти последние.

Б.Закрытые органические связи, или связи, которые не продолжимы дальше некоторого конечного пункта, или инстанции, и замыкаются на нем. Таким пунктом может быть и нечто очень явно осязаемое, как авторитарное господство властителя-псевдолица, и безличная тоталитарная машина, хорошо замаскированная, и отвлеченное обобщение и «облагораживающая» идеологизация всех таковых в максимальных масштабах и широчайших вселенских притязаниях — в виде Субстанции-Субъекта. Последняя при этом обычно выдается и принимается за абсолютное Начало Вселенского Миропорядка. Под сенью этого Миропорядка и от его имени индивиды связываются друг с другом узами несвободной сопринадлежности, смыкаются в единое целое, но здесь это — на самом делеконечноецелое,противостоящее всей остальной действитель ностив качестве чего-то самоцельного и самоценного, как самостоятельный посвдо-субъект, возведенный в абсолют. И именно поэтому узы несвободной сопринадлежности здесь утверждаются уже не в до-субъектных запороговых ярусах, где они были уместны, новместо деятельной самостоятельности и свободымих людей. Здесь эти узы уже являются продуктом субъектно-деятельностной жизни индивидов и ею положены и построены, но так, что им придано бытие якобы изначальных условий. Закрытые органические связи созданы самими людьми, но так, что они выступают как якобы не созданные, а предуготованные, как якобы заранее единящие их до и независимо от них самих, более того — они и воспроизводятся именно в таком качестве, в этой их искусственной фатализованности, уподобленности природным и роковым «обручам». Так индивиды отрекаются от своих субъектных атрибутов иотчуждают ихсубстанциализованной общности, ставимой иминад собой: они сами низводят себя до положения и роли «акциденций», органов и функций господствующей общности и отдают ей все свои силы, способности и энергию, вкладывают в нее свою жизнь и кровь, подменяют ее судом и волей свой собственный совестный суд и волю. То, что они на самом деле совершают сравнительно инициативно и по своему выбору, — они тем не менеевменяют не себе, а над-личностному и сверх-личностному тотально единящему их общностному началу, которое одно лишь действует и вершит все дела, совершает выбор и несет ответственность —посредствоминдивидов как своих инструментов-органов. Это начало, это целое предопределяет сценарий жизни своих частей, вернее наделяется предопределяющей силой. Оно для них — единственный Центр, аксиологическая Вершина всякого возможного бытия.

В.Закрытые атомистические связи, или связи между индивидами, ничему не сопринадлежащими, но принадлежащими только каждый самому себе. Когда субстанциализованное целое, возводившееся на Вершину бытия, распадается на свои составные части, тогда каждая часть утверждает себя как сама по себе целое, самодостаточное и имеющее свой сходный аксиологический центр в самом себе. Противостояние и противодействие всей вселенской диалектической гармонии, ранее бывшее заслоненным из-за коллективности его, из-за того, что индивид приносил себя в жертву общности, здесь обнажает свои суть и остроту. Там оно выступало в формегетерономизации, или жизни за чужой счет, онтологического иждивенчества, маскировалось преданностью коллективному целому, — здесь же оно обретает явное выражение черезавтономизацию: своеволие, своемерие, своезаконие. Там носителем ответственности, суда и авторитетом было над-личное целое, здесь судией и авторитетом индивид почитает в конечном счете лишь самого себя и лишь перед собой решает нести ответственность. Все то, в чем он испытал влияние других, он заодно со своей инициативой и выбором вменяет только одному себе. Все то очень многое, многократно превышающее возможность выработать, добиться и обрести своими собственными силами, все то, чем он на деле обязан унаследованной и непрерывно наследуемой культуре, а через нее — беспредельным скрытым потенциям объективной диалектики, все то, чем он обязан другим — он приписывает лишь самому же себе, считая себя никому не обязанным в своей свободе и самоуверенности. Он утверждает и в своем утверждениипредпочитает самого себя, но так как он — уже не часть мира, не часть, вросшая в целое и неотделимая от него, а, напротив, самозамкнутое целое, то утверждением себя он тем самымбезразличенко всему остальному бытию, ко всем другим: самоутвержденчество равносильно безразличию, релятивно-холодному исключению или изгнанию из себя своей сопричастности другим, следовательно, равносильно мироотрицанию. Сосредоточение ценностей на себе равносильно мирообесценению, аксиологическому нигилизму: за ценности приемлется всего лишь выражение чего-то крайне важного для себя же самого, выражение своих потребностей-интересов, а отнюдь не те объективные критерии, по которым можно было бы судить свои потребности-интересы, однако такие индивиды-атомы, индивиды-самоутвержденцы и автономисты вынуждены вступать в компромиссные и ограничивающие социальные связи-сделкикак средство для себя, в уравнивающие договорные союзы взаимного ипользования. Таков социум, в котором взаимодействуют внутренне покинувшие друг друга, сближены внутренне далекие, приходят к согласию внутренне не внемлющие, соединяются в сотрудничестве безразличные и несопричастные друг другу. Однако действием логики бумеранга индивиды-атомы, обращающие всех других и свой социум в средство для себя, тем самым самих себя ввергают в бытие средством для своих средств: пользователь делает себя всего лишь используемым. Свобода и самоопределительность, замкнувшиеся в себе, лишают себя самого своего смысла и вырождаются в самоотрицание, в нигилизм к себе, к более подлинному бытию.

Г.Открытые атомистические связи, или связи между индивидами, уже утратившими прежнюю сопричастность, но еще не обретшими иной сопричастности и находящимися в состоянии бытийного искания. Эти связи тоже заслуживают определения как атомистических потому, что в них индивид тоже до конца выделен из сопринадлежности другим, тоже предоставлен самому себе и полагается на самого себя как на способного исходить только из себя в своих поступках-решениях. Он тоже вменяет всю ответственность себе же и весь суд над собой и ситуациями вокруг, все критерии и авторитетные для себя смыслы-ориентации ценностного порядка притязает иметь у себя. Он тоже ни с кем не взаимен в своей бытийной самостоятельности, он избегает быть частью, могущей быть подчиненной какому бы то ни было над ним стоящему целому и стремится сам достигнуть и утверждает свою собственную целостность. Он — автономизирован. Однако за этим констатированным сходством таится глубочайшее различие, резкая противоположность. Тогда как закрытый индивид-атом предельно удовлетворен собой и принимает себя наличного за должного быть, а потому максимально чужд исканию себя иного, — открытый индивид-атомпредельно неудовлетворен собоюи поэтому весь отдает себя исканию — искомому самообретению. Тогда как закрытый субъект в своей самозамкнутости атомизирован именно из-за безразличия к миру, — открытый, напротив,вынужденно атомизирован и автономизированиз-за максимально требовательного, непретворенногонебезразличия, из-за не нашедшей себе осуществления участливости. Он уже покинул или уже покинут прежними привязанностями к авторитетам, ценностно принятым инстанциям, культурным нормам, внешним для себя, и он оставил их или оставлен ими, а вместо этого вынужден опираться на свои внутренние достояния, какна исходный пункт искания. Он лишен онтологической укорененности, но это отнюдь не значит, что он принимает себя наличного корнем для себя и лишь в себе хочет обосноваться. Он не верен никому больше, чем самому себе, но он потенциально готов и к большей, чем себе, верности, если найдется, кому именно. Он не доверяет свою судьбу никому и никаким принципам больше, нежели своим собственным, никакому авторитету, кроме внутреннего суда, но это не значит, что он не предчувствует возможности более высоких принципов и более мудрого авторитета, напротив, — предчувствует и устремлен встретить их. Он ни с кем не сближен до конца, до последней возможной глубины, не взаимен абсолютно, но он внутренне мучительно ищет и жаждет такой сближенности и взаимности бытия. Он ни перед кем не ответственен до такой степени, в какой прежде всего перед самим собою, но он готов поделить эту самоответственность с тем, кто предстанет перед ним как достойный этого. Он никому не сопричастен до предпочтения другого себе самому, но избрал бы такую безусловную сопричастность, если бы открыл для себя ее адресата. Он весь в путешествии за такого рода бытийными открытиями, весь в динамизме, весь —на перепутьи, весь в искании своего достойного пути и призвания на нем. Его совестная инстанция еще не обрела себе наилучшего, достойнейшего собеседника, который был бы выше всех ситуативностей любых масштабов, но открыта возможности встретить такового. Поэтому связи между открытыми индивидами-атомами — это союз спутников по бытию на перепутьях, единение искателей своих путей, собрание странствующих по миру культуры в надежде на радикальные перемены судеб и открытия неведомого. Такая общность весьма благоприятна для творческой деятельности, в противовес закрытым общностям, но собственно креативное отношение нуждается в более высокой общности.

Д.Гармонически-полифонические со-творческие связи.

Кардинальное отличие таких связей или слагаемых из них общностей — в том, что, в меру их реализуемости, весьма трудной и редкой, индивиды внутри них действительно могут выступать и претворять себя какличности, как наследующе-сотворческие субъекты, которые другодоминантно утверждают каждыйкаждого другогов его, другого, предпочтимой и чтимой уникальности призвания. Почти все существовавшие до сих пор социумы и общности соединяли людей лишь каким-то социально-ролевым способом — от самого грубо-вещного и авторитарного до полифункционального, максимально цивилизованного, демократизированного. Но душевно-духовный мир личности всегда лишь некоторыми своими аспектами может вписываться в любой социально-ролевой комплекс, или социум, и последний неизбежно ограничивает и ставит себе на службу человеческое развитие и совершенствование, вместо того чтобы послужить его расцвету как приоритетному. Лучшие подвижнические умы всех культурных эпох бились над разрешением труднейшего парадокса: каким образом возможно, чтобы общество измеряло не индивида своими социально-ролевыми критериями, а самого себя — задачами личностного совершенствования, духовно-ценностными критериями? Издревле вынашивалась идея-идеал «Царства Свободы», и из эзотерических и утопических традиций эта идея была воспринята К. Марксом, согласно которому таковое «царство» открывается или начинается лишь «по ту сторону» собственно материального, необходимого производства, как социальность особенная — свободно-творческого времени и полагаемая лишь «универсальной деятельностью» — в отличие как от органически-социальной, так и от атомистически-социальной деятельности. Оно также усматривалось им в различных формациях прошлого — в виде вопреки господствовавшим условиям неугасавшего «свободного духового производства» (25, II, 387; 26, I, 280){1047}.

Однако поддается ли даже минимально элементарная креативная, сотворческая связь осуществлению изнутри деятельностной сферы, в пределах допороговых содержаний? Достаточны ли они для этого? Собственно креативное отношение для каждого включает в себя и предполагает адресовать всего себя тому другому, в ком собраны и представлены конкретно-олицетворенно креативные возможности универсума и через адресованность кому претворяется ценностный смысл. Другодоминантность ко всему универсуму сосредоточена на личностном мире уникального другого и реализуется через друтодоминантность к нему. А это адресование объемлет, конечно, далеко не только явные ярусы в бытии каждого, но и виртуальные. Встречное предваряющее, или презумптное понимание существенно превышает и «обгоняет», «избыточествует» к своему адресату и именно этим помогает ему нетривиально и даже парадоксально возрасти, расцвести, выполнить то, что без такого «избыточествования» по презумпции не смогло бы быть, особенно же — в том, в чем застающие друг друга субъекты в своем наличном осуществлении и недостаточны для креативного отношения, и одновременнослишком инаковыдруг для друга, как бы несоизмеримы, недоступны и непонятны. И такова высшая и самая конкретная форма недоступности и непонятности какого бы то ни было бытия вообще — персонифицированная в другом, в инаковости его субъектного мира, его устремленностей и его способа и образа приятия безусловных ценностных смыслов. Но чтобы верно уразуметь это, надо вывести междусубъектное отношение между со-творцами за границы земного человеческого горизонта, за пределы гео-, социо-, антропоцентризма. Путь к гармонической полифонии лежит через преодоление двух больших антропоцентричных направлений, преодоление как идейно-критическое, так и духовно-опытническое и практическое.

§ 7. Субстанциализм и анти-субстанциализм как две формы, два рода одного и того же человеческого своецентризма

А.Субстанциализм как мировоззренческое направление, соответствующее закрытым органическим связям и общностям.Огрубленно говоря, субстанциалистское мироотношение — это позиция отказа человека от свободы, самостояния поступков, творчества, отрешение от суда своей собственной совести — и предоставление себя детерминирующему порядку объектного мира: готовность быть тем, кем его объектный мир формирует и лепит и вести себя так, как этот мир принуждает своими законами, природными и историческими. Но квиетизм — это вульгарный до-субстанциализм: настроенность на утратувсякойволи и пассивно-растительная покорность ближайшим внешним влияниям. Мировоззренческий и философский субстанциализм, напротив, есть в высокой степени активно-преобразующая мирдеятельностная программа, в которой предусмотрены все субъектные атрибуты: свобода, творчество, самостоятельность, духовность, но тольконаправлениесвое эти атрибуты получают такое, что, в силу своей роковой относительности, ситуативно-детерминированной релятивности и обреченности бытьслужебными средстваминесвободы, не-творчества, не-самостоятельности и не-духовности, все они приходят к неизбежной аннигиляции, к судьбическому самоотрицанию. Они приходят и приводятся к разрушительному для них итогулишь в конечном счете,а до вступления в действие этого конечного счета им предоставляется весьма замечательное и по возможности привлекательное поле применения и как будто достаточное поприще, максимально обоснованное тем, чтотаксам Субстанциальный Порядок предопределил и что наука и научные мировоззрения этому убедительно учат. Они, и правда, этому учат,еслипредварительно подставить под них главную субстанциальную предпосылку-догму — догму обессубъектности: никто не может и не в силах быть или стать субъектом и свободным творцом во всем универсуме, кроме того псевдосубъектного, монологически слепого, аксиологически пустого и бессмысленного,объектно-вещногои в себе самом простого Вселенского Начала (не важно, материального или идеального), которое надо всем бытием и всяким существом господствует и в котором предзаложен, логически преформированобъектно-вещный, однозначно-редукционистский сценарийдля всех и вся. Поскольку это абсолютное Начало, этот объектный субстанциальный Миропорядок ценностно пуст, то и всякий жизнесмысловой поиск, всякое разыскание для субъектасубъектного же, свободно-творческого назначения или призвания — дело тщетное и обреченное: искать просто-напросто нечего. Ибо в субстанциальном Миропорядке человекуне в чембыть участником, в немнеттаких самостоятельных, не сводимых к объектно-вещному уровней, в которых человек мог бы быть со-работником, со-творцом. Всюду царит подчинение высшего низшему, сложного простому, духовного бездуховному, многообразного и многоликого — безликому иодно-образному, по сути —без-образному,бес-субъектному бытию. В особенности же свобода и творчество сводятся к бытию не-свободному и не-творческому:субстанциалистский мир — это а-креативный и анти-креативный мир. Он в основах своих не поддается проблематизации, он может быть только узнан и познан как диктующий человеку бессубъектную, нетворческую судьбу «модуса», «акциденции», «винтика» во вселенской Машине, в бессмысленном круговороте мертвых веществ, энергий и информации, или иных, идеальных нигилистических абстрактов, среди которых точно так же нет и не может быть адресата и объектно-аксиологического оправданного статуса для совестной инстанции человеческого духа. Так субстанциализмподменяетдействительную, многоуровневую и неисчерпаемую, беспредельную диалектику универсума — опрокинутым во вне и онтологизированным грубейшим упрощением: объектновещной, редукционистской монологической Субстанцией, псевдо-Субъектом, господством абсолютизированногоНизшего. Этот ложный образ на самом деле есть социо- и антропоморфный образ, абсолютизированное воплощение общечеловеческого своецентризма и своемерия.

Субстанциализм не был бы столь большой бедой для человечества, не был бы столь серьезным препятствием для креативного отношения к миру, если бы оставался только воззрением, сторонним для культуры, для образа жизни. На деле он необычайно пестр в своих косвенных выражениях и компромиссных модификациях, пропитывая собою огромную, преобладающую до сих пор массу различных социальных структур, социумов, институциально-ролевых комплексов, норм, взглядов, привычек, психологических стереотипов, способов гетерономизации человеком самого себя и других. Он — повсюду, где люди лишают самих себя и друг друга наследующе-творческой жизни, с ее полифонизмом, повсюду, где они подчиняют духовно-личностное — бездуховному и бездушному, овещненному, унифицирующему и огрубляющему, а тем более отчужденному, в частности авторитарному порядку, тупой силе косности и инерции, в т[ом] ч[исле] хорошо вооруженной новейшими научно-техническими средствами. Он — повсюду, где социальные вещи-институты формируют, ведут, управляют, принуждают, пленяют человека. Коварство логики субстанциализма — в том, что враждебные творческой жизни личности и дегуманизирующие действия осуществляются слугами субстанциалистского господства не как их собственные, ими же самими избранные и вменимые им в ответственность, но всегда — от имени и по поручению Порядка Вещей, Законов Истории, Социальной Полезности, —от имени и по поручению Субстанции. Якобы сама Субстанция, сам непререкаемый авторитет Миропорядка властно повелел им делать именно то, что они как социальные отчужденные персонажи решили делать, но что на самом деле они сами вложили в него, чтобы потом «обосновать» как продиктованное Миропорядком («свыше», — на место этого «высшего» подставляется своемерное низшее). Такова логика поглощения личности и подавления ее господством коллективного своецентризма: группового, общечеловеческого. Такова логика разрушения в человеке наследующе-творческого субъекта.

Б.Анти-субстанциализмкак мировоззренческое направление, соответствующее атомистическим связям или общностям: индивидуалистически-своецентристский — закрытым, диалогический — открытым. Тогда как в субстанциализме субъективистское и своевольное противление человека своему призванию и своей универсальной сопричастности было замаскировано его кажущейся противоположностью — готовностью жить так, как «объективный мир велит», а на деле — лишь онтологизированнымколлективнымсубъективизмом и своеволием, — в анти-субстанциализмеобратнодезонтологизируются субъективизм, своеволие, своецентризм; они прямо и непосредственно присваиваются индивидом себе самому. Вместо коллективной неверности людей их призванию и сопричастности, прикрытой верностью каждого из них своему коллективному субстанциализованному Идолу — Субстанции-«Субъекту», теперь вступает индивидуальная и ничем не прикрытая неверность и несопричастность. Коллективный монологизм при безгласности каждого сменяется индивидуальным монологизмом и дерзостью уже не всех вместе в онтологизированной, стыдливой форме, а непосредственно себя самого провозгласить и утвердить, не прячась за «всех других», — не меньше, чем аксиологическим абсолютным Центром Мироздания. Индивид — сам себе абсолют, сам себе Субстанция, сам себе последний «корень» и самодостаточный Субъект,вопрекивсему остальному бытию. Это, следовательно, мировоззрение явного противленчества, мятежа, восстания против мира, «вопрекизма», бунтующего против внешней и независимо сущей, объективной Субстанции как против конкурирующего начала в природе и обществе, против абсолютного Объекта. Тема свободы, тема изначально независимой своей воли иособенно — тема творчестваполучают в анти-субстанциализме чрезвычайно акцентированное звучание: человек — обладает или может возобладать безмерным величием, кактворец и «художник-архитектор» самого себя! «Творю, следовательно существую», «Я сам есмь свой собственный проект», «Человек — это Мерило всему универсуму»! Отсюда — постоянно пронизывающий весь анти-субстанциализм пафос противостояния и противоборства, культ состояния борьбы, «философия мятежа», отождествление творчества — с преступлением (не в юридическом, а в аксиологическом смысле), со «священным долгом беззакония». Так анти-субстанциалист ведет вечную и безысходную войну против своего собственного Идола — Субстанции, которая на самом деле лишь являет ему образ его собственного своеволия и несопричастности. Поэтому он отвергает заодно с отчужденным бытием, в котором сам повинен, также и объективное бытие вообще, даже ненавязчиво виртуальные ценностные смыслы, могущие просвечивать бытие, если с ним открыто-креативно встречаться. Однако антисубстанциализм как раз и разрушает логику взаимного встречания, он присваивает неприсвоимое — креативность, обращает ее в собственность, имманентизирует ее человеку, безотносительно к универсуму. Ондезонтологизируеткреативность идезаксиологизируетее: она обращается в негативно свободное достояние, в «добычу» узурпатора-человека. Собственно креативное отношение теряет адресат и возможность укорененности,остается одна лишь творческая деятельность, принципиально ориентированная наразукорененноесостояние человечества. Но будучи лишен безусловно-ценностных корней, субъект лишает себя тем самым также и возможности и долженствования быть плодотворным для космогенеза — приносить плоды, ценностно служить не себе, но диалектике универсума. Так творчество как само-полагание объявляется безотносительным и изначально исходящим из чистого Ничто, ничему не посвященным и непосвятимым более высокому, чем оно же само, а поэтому внутри себя самогосамооправданным: внем человек обретает для своеволия и своемерия желанную телемскую обитель вседозволенности. Отсюда — мотивы подмены нравственной культуры — эстетизмом «творческого» нарциссизма исамоутвержденчества. Сама творческая одаренность низводится до внутренней добычи индивида-самоутвержденца, использующего свой талант как прожигаемую собственность.

Тогда как субстанциализму соответствует сциентизм, панрационализм, технократизм, авторитаризм, утилитаризм, — монологическому, «классическому» анти-субстанциализму соответствует нигилистичный к духу объективности анти-сциентизм, культурный анархизм, антиномизм. В подходе к творчеству первому отвечаетреактивизм, т. е. редукция творчества к реакции на детерминацию извне, бихевиоризм, концепция интериоризации, редукционизм к «сублимации» низших энергий и т. п., а особенно —потребностныйдетерминизм средой, — второму отвечает анти-реактивизм иауто-активизм, толкование творчества как «чистого акта», монологического самопроектирования и себя выражения,потребностныйсамодетерминизм, концепции «победы» над адресатом совести, над сверх-личностью, онтический своецентризм.

В.Диалогический,или ищущий анти-субстанциализм. Трагически безысходный негативный опыт безадресности и разукорененности творческой жизни, через мучительное переживание ее несостоятельности именно в ее «успехах» и «удачах» как монологической и закрытой, приводит кдемилитаризациибунтовщического сознания, к раскаянию в вопрекизме, к демонтажу внутренних концептуализованных «механизмов» самозащиты. Ибо в проблемах мировоззренческих и нравственныхсамозащита всегда есть упреждающая агрессия, апология своемерия, отталкивание инаковости, проблематичности бытия.

Вот от чего надо было бы спасать креативное дарование и его смысл — от самоутвержденчества, от себя-предпочтения! Разочарование в нигилизме, в который затворяет себя закрытый атомизм, бытийныекризисы выбора, кризисы самоопределительностирасширяют субъектное смысловое пространство, обнаруживают его многомерность и многоуровневость, указывают на присутствие внутри одного человека кардинально различных и противоположных возможностей и виртуальных мироотношений и ликов, а это приоткрывает субъекту миры других и дает ему воспринять притяжение к перспективам искания, к бытийной, хотя бы в границах явного горизонта,диалогизацииего жизни. Творческая деятельность реально диалогизируется, и это находит себе отзвук в попытках осмыслить ее в диалогических концепциях. По мере этого анти-субстанциализм, будучи демилитаризован, становится скореене-субстанциализмом: воззрениемисканияво встречах парадигм, «диалоге культур», в экспериментально-испытывающем проживании разных образов жизни, мысли и воли, как возможных и взывающих принять их, чтобы субъект ставил себя на место других, приемля их каксвоивозможности. Однако до тех пор, пока общение ограничено выявимыми содержаниями, допороговыми и доступными в деятельно-культурном обращении и пока для субъекта его другой еще не предстает как здесь-и-теперь явленное олицетворение абсолютных ценностей и запороговых дарований, — до тех пор диалогические встречи не могут обрести глубинности: диалог остается всего лишь диалогом, относительно холодным, не сопричастным, не гармонически-полифоническим. Поэтому и искание все еще ограничено релятивизируемостью его плодов: оно накопляет опыт, позитивный и негативный, но оно не может еще обрести непреходящих содержаний через приобщенность, через совпадение со встречным исканием, адресованным к ищущему. Субъект искания уже отошел от логикихитрости, т. е. от извращения и перевертывания ценностной иерархии, но он еще не приобщился к логикебесхитростности, т. е. к соблюдению такой иерархии в себе и вокруг себя. Он — весь еще на перепутьяхмеждуэтими двумя логиками. Миссия диалогизированного не-субстанциализма — в том, чтобы подготовить радикальное и последовательное преодоление единой общей основы субстанциализма и анти-субстанциализма, а именно — человеческого своецентризма и своемерия. Ибо подлинное со-творчество начинается по ту сторону всякого своемерия.

§ 8. Глубинное общение, его другодоминантность и «сдвиг» пороговых границ благодаря обогащению дарованиями

Если бы речь шла только о творческой деятельности, то и для понимания ее было бы верно то, что она поддается пониманию лишь с точки зрения другой, не менее творческой деятельности, более того — такой, которая сущностно сопряжена узами гармоническо-полифонической сопричастности с первой. Но такое сопряжение, такая сопричастность их друг другу — это не просто их тесная близость и взаимозависимость, это нечто, выходящее за пределы допороговых содержаний и касающееся запороговых ярусов. Тем существеннее взаимность по бытию там, где дело идет о собственно креативном, т. е. над-деятельностном отношении.Чтобы понять его, надо в него реально вступить, действительно, поступочновойти внутрь негокак в особенное междусубъектное отношение — отношениеглубинногообщения. Надо, чтобы понимание креативности было мотивировано не внешним, безразличным гносеологическим любопытством, но было бы нужно и важно как ценностно-смысловое условие его осуществления, т. е. являлось бы не чем-то извне привходящим, т. е. делом, выполняемым лишь ради посторонних целей, но бытийно достигло такого достоинства, что было бы участвующим — званным и желанным в качестве участвующего в креативном отношении для других, для самой креативной логики практически-духовного бытия других в со-творчестве между собой.

Полагать, что это возможно благодаря коммуникации или же что «глубинное общение» здесь указывает лишь на некоторую наиболее интенсивную степень той же коммуникации, ее емкость и жизненасыщенность, было бы неуместно и грубо ошибочно. Ибо даже и от самой лучшей и достойной коммуникации общение глубинное отличается принципиально. В любой коммуникативный процесс может вступить толькочасть(фрагмент, аспект) бытия субъекта, только то, что он способен сообщить, передать. Это касается также и специфических черт коммуникативности при взаимодействии творческих деятельностей, но это — совсем другая тема: там речь шла бы о том, что выводимо и выразимо средствами передачи как явное или выявимое. Напротив, в общениеглубинноевступаетвся целостность бытиясубъекта, весь он явный и виртуальный, сущий и могущий быть инаковым, включая и то, что неожиданно возникает в нем впервые именно при претворении глубинной общности. Обычно, в ординарном течении дел и забот люди даже не догадываются, какая громадная неявная общность предуготована им, как велико родство их сущностей, таящееся нераскрытым, чисто виртуальным, — такова заставаемая имипред-общность. Но чрезвычайно велика и та могущая быть свободно избранной и введенной в бытие общность, которая возможна как надстраиваемая над виртуальной, но только по их воле, — таковавновь-общность. Глубинное общение и есть не что иное, как взаимное соединение предполагающих друг друга и невозможных друг без другапред-общностиивновь-общности —в многомерном процессе их порождения друг другом.

Каждый человек имеет определенный потенциал дарований, от которого зависит многомерная емкость и конфигурация доступного деятельности смыслового пространства, ограниченного порогами распредмечивания. Креативная «ситуация» как раз тем и отличается, что не укладывается в это пространство и поэтому непосильно трудна. Следовательно, ее разрешимость предполагает обогащение самих исходных дарований, — «сдвиг порогов». Однако такое обогащение только тогда отвечает объективной диалектике, когда оно — не средство, не оснащение, не акт присвоения и освоения, своеволия и своемерия, но лишь усугубление открытости и самопосвященности возможному новому дарованию как сущему неприсвоимым образом в междусубъектности, при предпочтении каждым другого, т. е. при несвое-доминантности, нодруго-доминантности. Другой субъект предстает и приемлется как ближайший посланник-адресат для претворения абсолютных ценностных критериев, как тот, на ком они сосредоточены здесь-и-теперь и в ком явлено предпочитаемое их выполнение. Именно такое предпочтение, восходящее до истинно агапического достоинства, делает возможным общение онтологически трансцендирующее, глубинное, делающее доступными (для приобщения к ним) дарованиясверхпрежних, подъемлет человека над его индивидуальной и личностной ограниченностью и слабостью. Чем резче контраст между конфигурациями пороговых границ, тем больше неожиданностей может принести встреча, а чем сильнее субъект креативного искания находит себя не только ищущим, а и искомым, не только выбирающим, а и избираемым, не только любяще-нуждающимся в Истине, Красоте и Добре, а и изначально нужным им, тем подлинно глубиннее эта встреча и тем она благотворнее. Через другодоминантность и ее незавершимое продление вглубь, к абсолютным истокам креативного искания сам ищущий субъект обретает уже не релятивизируемый, сохраняющий в себе непреходящие достоянияпуть искания —путь приобщения к новым дарованиям. Так на место открыто-атомистического бытия-на-перепутьях приходит еще гораздо более открытое бытие-в-пути; так искание в его незавершимой динамичности делается со-причастным, со-творческим со всеми столь же ищущими, столь же креативно бескорыстными в наследовании даров и в плодоприношении согласно призванию. Наконец, монологическое самоутвержденчество изгоняется из последнего своего прибежища — из устремления к совершенствованию через креативность: совершенствование становится столь же благодарно-обязанным к своим неисчерпаемым даровательным истокам — через культуру глубинного общения — в объективной диалектике универсума, сколько меросообразным и долгосообразным, сколько также и щедро-обязательным к своим адресатам, гармонически объединяемым абсолютно-ценностным итогом совершенствования. Так через глубинное общение осуществляется то, что субъект в со-творчестве наследует и в наследовании со-творит. Совершенствование по призваниюкаждогоесть больше, чем условие, — неотъемлемый смысл совершенствования всех.

Но эта взаимность всех с каждым и каждого со всеми нуждается в воспитании.

§ 9. Гармонически-полифоническое воспитание в человеке наследующе-сотворческого субъекта, верного своему призванию

Философско-аксиологическое разыскание и исследование наследующе-творческого отношения человека к миру и к самому себе получает практически действенную почву и реализуемость через философско-педагогическую программу и стратегию воспитания, гармонического выращивания такого отношения, через осуществление принципов нового педагогического и этико-экологического мышления. Построенная на них обновленная школа должна способствовать развертыванию и расцвету субъектного мира каждого индивида как иерархически многоуровневого, при подчиненности низших уровней — высшим, а главное — внутренней совестной инстанции. Ненарушенность этой чрезвычайно тонкой и сложной, хрупкой и ранимой иерархии внутри личностного мира есть исходный пункт гармонии с другими, с социальной группой, обществом, эпохой, человечеством, всей вселенной, ее неисчерпаемой диалектикой. Школа призвана нести каждому воспитаннику прежде всего атмосферу, приносящую и поддерживающую такую иерархичность и гармонию, укрепляющую и закаляющую в человеке гармоническое самоустроение в столкновениях с любыми дисгармонизующими факторами. Однако в каждом душевно-духовном мире универсальная гармоничность может и должна быть имевшей свой уникально неповторимый «рисунок»: личностные миры гораздо многообразнее, чем до сих пор признавалось. Воспитание должно полностью идти навстречу этому многообразию — оно обязано предоставить свободу самоопределительному небезкризисному поиску каждым самого себя и своего личностного призвания. Оно должно избежать равно и подавляющего авторитаризма, и анархического своецентризма, как двух форм уклонения человека от своего безусловно-ценностного призвания: (1) низведение индивида до служебной функции внутри социальной машины, до налаженного и адаптированного исполнителя-ролевика или же (2) провоцирование в нем индивидуалистически-бунтарского самоутвержденчества. Воспитание — это такой процесс, где, как нигде в иной сфере, может быть и должна быть осуществлена драматизация всей истории культуры, всех ее альтернатив с тем, чтобы через выбор и самоопределительность пригласить и ненавязчиво привести каждого к полифонически-сопричастному единению с каждым другим. Только через полифонизм лежит путь становления человека-наследника и человека-сотворца.

Социально-педагогический подход опирается на складывание реальных объективных воспитывающих отношений —отношений созиданиялюдьми самих себя, созидания, уже более не заслоняемого, не оттесняемого на задний план объектно-вещными задачами, но прямо и явно претворяющего своюсубъекто-образующуюсуть. Очаги такой социальности, таких воспитывающих отношений стали бы теми практическими реалиями нашей жизни, где в пример для всех начали бы максимально последовательно выполнятьсяпринципынового философско-педагогического мышления:

(а) Предваряющее уважениек субъектному миру каждого, независимо от степени его зрелости, — уважение к явным и неявным, запороговым уровням его бытия, возможным дарованиям, попрезумпции.

(б) Предвосхищающее ожидание непредсказуемо неожиданных изменений в субъекте, актовсамоопределительного выбораим самого себя иным и способствование этому.

(в) Соотносимость субъектного мира со воем универсумом, позиция изначального мироутверждения и миропредпочтения,доминантности на других.

(г) Глубинное общениекак всепронизывающее начало, задающее всю атмосферу и все методы воспитания.

(д) Воспитание подобного подобным, творчества — творчеством.

(е) Представительство воспитателем от всех других, надличная духовность педагога в качестве проводника полифонирующих культур.

(ж) Ценностная мировоззренческая принципиальность — не самоутвержденчество, а сопричастное устремление и посвященность:вся жизнь как со-творчество.