Действовать, действовать — вот для чего мы существуем!

Иоганн Фихте

Ты думаешь, что действуешь, а это тобою действуют.

Иоганн Гете

Собственно человек начинается с преодоления в себе вооруженного животного.

Трудно рассчитывать, что эти слова дойдут до сердцевины тех непроницаемо цельных натур, которые всегда отлично знают, чего им надо… Они ведь прочно защищены от беспокоящих смысловых напряжений, от магнитных полей насквозь проблемного человеческого бытия — панцирем житейского правила: «Не учите меня жить… и мыслить!» Что поделаешь — таков обывательский «здравый смысл». На то он и «здравый», чтобы непоколебимо верить в четкое разделение: что хорошо и что плохо. Скажем, активность — это явно хорошо. Ну, а пассивность — совсем наоборот. Никакого беспорядка. И, как говаривал шварцевский Бургомистр, все по-прежнему идет своим чередом{480}.

Однако тот, в ком самодовольная косность «здравого смысла» не победила стремление жить-мыслить поистине и чья душа еще не приросла намертво к житейскому «опиуму», — тот, пожалуй, согласится положить на весы пытливого сомнения свою привычную активность. И посмотреть, что в ней есть подлинно весомого.

Тем не менее для начала попробуем не отрываться от уровня самой простой простоты.

Разве не активность отличает человека от всех природных существ — активность трудовая, производительная и, по привычке так и тянет сказать: творческая!.. Человек изменил лицо своей планеты — возделал поля, построил города, запустил спутники, уже и до Луны как будто добрался. Человек — преобразователь мира. Он не ждет милостей от природы и сам властно вырывает их у нее. Он — во всем уверенный хозяин, всем сумеет он распорядиться! И вообще история — не что иное, как прямая, восходящая от активности еще робкой и слабой к активности такой смелой и могучей.

История — прямая линия?.. Может быть, вроде Невского проспекта? И тогда человечество надо изобразить стройно и уверенно шагающим — под мобилизующим и вдохновляющим лозунгом: «Долой маловеров! Да здравствует дальнейшая неуклонная активизация!» А впереди — впереди прогресса — наша сверхнаучная фантастика, легко превозмогающая всяческие грани на нашем земном пути.

Но вот действительная-то история, как давно было замечено, — далеко не тротуар Невского. Не случайно В. И. Ленин возражал против ее выпрямления и идиллического приукрашения: «… Представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад, недиалектично, ненаучно…»{481}

Пусть же будет так — про всемирную историю. А про отдельно взятого индивида — про каждого из нас с вами — нельзя ли все-таки рассудить по-проще? Скажем, так, чтобы активность и пассивность были разделены совершенно четко. И недвусмысленно противопоставлены друг другу раз и навсегда.

Кто любит порядок, тому и таблицы пригодятся. Первая из них — совсем обыкновенная.

Таблица как таблица

АктивПассив1Приверженность, принадлежность.1Безразличие.2Участие, вовлеченность.2Безучастность, уклончивость.3Мобилизованность, готовность действовать.3Неготовность к действию.4Вмешательство, стремление все свои силы проявить во вне.4Невмешательство, замкнутость в себе.5Решительность в применении средств.5Нерешительность, сомнение в средствах.6Боевитость, преданность, вера в цель.6Отстраненность, сомнение в целях.7Воля к борьбе до победы.7Созерцательное состояние.

Согласитесь — тут все прозрачно ясно. Азбука. И никакой вам премудрой диалектики.

А вот один исторический эпизод, бросающий тень на столь безоблачную ясность. Вспомним диалог между активным Люцием и пассивным Архимедом. Военачальник Люций — такой деловитый, собранный, преисполненный решимости действовать и преданный «Великому Делу». Напротив, интеллигент древности Архимед безучастен к этому «Делу», замкнуто-уклончив, ироничен.

«..Люций остановился в дверях, отдал по-воински честь и громко произнес:

— Приветствую тебя, Архимед! …Вот что, Архимед, я пришел, чтобы предложить тебе работать с нами. Мы будем великой империей.

— Великой империей! — ворчливо повторил Архимед. — Нарисую я малый круг или большой — все равно это будет только круг, и у него всегда есть граница; жить без границ вы все равно не сможете. Или ты думаешь, что большой круг совершеннее малого? И что ты более великий геометр, если начертишь большой круг?

— Вы, греки, всегда играете словами, — ответил Люций. — А мы доказываем свою правоту иначе.

— Чем же?

— Делом. Мы должны быть сильнее всех.

— Что касается силы, — пробормотал Архимед, — то, видишь ли, Люций, … сила связывает.

— Что ты хотел сказать?

— Да нет, ничего. Сила связывает.

— Слушай, Архимед, почему бы тебе все-таки не работать с нами? Ты даже не представляешь себе, какие огромные возможности открылись бы перед тобой.

— Прости, — сказал Архимед, склонившись над своей дощечкой. — Что ты сказал?

— Я сказал, что такой человек, как ты, мог бы участвовать в завоевании мирового господства.

— Гм, мировое господство… — задумчиво произнес Архимед. — Ты не сердись, но у меня здесь дело поважнее. Нечто более прочное. Такое, что действительно переживет нас с тобой.

— Что это?

— Осторожно, не сотри моих кругов…

Несколько позже было официально объявлено, что известный ученый Архимед погиб в результате несчастного случая»{482}.

Так кто же здесь прогрессивнее — актив или пассив? Победоносный, шумно-блестящий герой «Великого Дела», блюститель «Высших Интересов»? Или вовсе не шумный и не блестящий, уединившийся в своем кабинете маловер, пренебрегший — подумать только! — «огромными возможностями» из-за какого-то там нравственного самокопания!? Кто? — Боевитый и энергичный, готовый на все оптимист-борец? Или оторвавшийся от практики и погрузившийся в свои теоретические изыскания созерцатель?

Понадеемся, что всякий, в ком манера соображать только по таблицам не вытеснила живого человека, станет на сторону Архимедов — против Люциев. Станет на сторону Архимедов вопреки всем попыткам Люциев отнять у своих жертв и присвоить себе их достоинства. И, пожалуй, теперь придется вообще поставить под подозрение «табличное» противопоставление актива и пассива. Ибо за отрадно простыми и ясными рубриками, как оказалось, таятся далеко не простые, весьма различные и даже диаметральнопротивоположныесмыслы.

Посмотрим же, откуда берутся эти смыслы и что делает их противоположными. Вряд ли дело тут в каких-то частных ситуациях, далеких от общественного содержания жизни. Напротив, дело как раз в том, что любая активность и любая пассивность предстает как чье-то конкретно-личностное качество лишь внутри широкого контекста истории. И противоположности тут сугубо исторические.

А это в свою очередь значит, что в нашем споре с упростительством, соблазняющим нас своей очень правильной таблицей, теперь одержана существенная победа: проблема возвращается на почву культурно-историчеого процесса. В этом процессе всегда и всюду царит драматизм противоречий, действуют противоборствующие тенденции, сталкиваются между собой социальные противоположности, в том числе и классовые… В этом процессе все пронизано диалектикой, которая…

Но стоп! Торжествовать рановато. Ибо упростительство успело отступить на заранее подготовленные и оборудованные позиции. Оно готово к реваншу. Ведь не следует думать, будто стоит только упомянуть о противоположности между чем-то и чем-то, — так уже от одного этого упростительство сгинет, словно от магического заклинания. Нет, пока что оно не только никуда не сгинуло, но и полно решимости доказать, что умеет здорово крепко противопоставлять и в корне размежевываться. Оно настроено весьма воинственно и бросает диалектике вызов…

Давным-давно в различных фольклорных преданиях и религиозных учениях вызревало представление-мифологема, будто в основе всех основ мироустройства —двеСилы,дваполярно противостоящих друг другу самостоятельных Начала. Поскольку их два и каждое из них абсолютно могущественно, то ни одно из них не может взять перевес над другим. Они остаются навсегда равными друг другу, взаимно эквивалентными, зеркально-симметричными в своем вечном противоборстве и бесконечной вражде. Мир изначально и во всемдвойственен,разъят и размежеван, будучи полем брани между Божеским и Дьявольским, Светом и Тьмой, вселенским Плюсом и вселенским Минусом, Материей и АнтиМатерией, Нашим Абсолютом и Контр-Абсолютом. Эти два начала-Абсолюта властвуют во всем сущем, во всем соприсутствуют, все делают разорванным на полярные, враждебные крайности. И великой непримиримости, великой священной войне между ними нет ни конца, ни края. Вот в этой-то непримиримости, в этой всепронизывающей смертельной борьбе и заключается источник и резон всяческой былой, нынешней и грядущей активности!

На войне, как на войне! Важно в конечном счете лишь одно — устремленность к беспощадному сокрушению и испепелению Иного Полюса, всего того, что Контр и Анти. Все остальное относительно не важно. Ведь все формально обречено быть не чем-то самим по себе сущим, а лишь средством, лишь орудием, служащим вечной войне Полюсов. Мир погружен в нескончаемую варфоломеевскую ночь. И в нем нет места для иных целей, для иных интересов, кроме милитарных; нет задач, кроме подчиненных одной единой стратегической — ударить поэффективнее по враждебному Полюсу, нанести ему максимальный ущерб. Всякое созидание тут должно служить разрушению, дружба — вражде, примирение — обострению, обретение — лишению, жизнь — смертоносности. Цена принадлежности своему Полюсу тут определяется степенью воинственной направленности против чужого Полюса: нечто является и признаетсясвоимне в силу каких-то внутренне присущих ему качеств, конкретной природы и т. п., а исключительно потому и постольку, поскольку это нечто —античужое,контр-враждебное. Все измеряется и оценивается лишь по шкале, показывающей, сколько имеется градусов этого самогоанти…И все возможные вопросы в конечном счете сводятся к одному единственному: «Qui prodest?» — «кому выгодно?», какому Полюсу служит средством разрушения Другого…

Такова уж эта мифологема о всесветной двойственности (выражаясь поученей: бинарности, дуальности) и извечной лютой взаимо-разрушительности Двух Абсолютов.

Вот за эту-то мифологему и хватается упростительствовместодиалектики противоречий: мифологема ему ближе и роднее. Усваивает и смело применяет на практике. Раз все дело в размежевании на две, — значит, и актив, и пассив надо поочередно принципиально размежевать — и проблемы как не бывало! Получается —

Реванш-таблица(принципиально раздвоенная)

«Актива вообще» не бывает, бывает только«Пассива вообще» не бывает, бывает толькоАктив НашАктив Не-нашПассив НашПассив Не-нашПлюсМинусМинусПлюсСм.Таблицу как таблицу№№ 1-7См.Таблицу как таблицу№№ 1-7 слева.См.Таблицу как таблицу№№ 1-7 справа.См.Таблицу как таблицу№№ 1-7 справа.слева.

Надлежащий порядок восстановлен. Теперь Люций получает прописку в отрицательной второй колонке, под рубрикой Не-нашего Актива, а Архимед — в положительной четвертой колонке, под рубрикой Не-нашего Пассива. Все стало на свое место. И главное —прямолинейностьисторического движения тоже восстановлена в своих правах, правда ценой удвоения: отныне у неене одна,адвепротивостоящие друг другу линии — Наша и Не-наша. Ведь все-таки линия! Никакой кривизны, никаких сложностей, все ясно, как на графике…

Однако давайте-ка посмеем приглядеться критически к этому образчику аккуратистской упорядоченности. Хотя противоположные активности тут размежеваны как будто с предельной резкостью, тем не менее по своему внутреннему существу они вовсе никак не различены. И вообще на этом грозно-размежевательском пути, обставленном воинственными ярлыками и кличками, нам не сыскать при всем старании никаких содержательных оснований для противопоставления, скажем, активности духовно-богатой и бездуховной, примитивно-механической. Даже между созиданием и разрушением принципиальную грань тут не провести. Разницу тут можно ухватить исключительно в их внешней принадлежности, только в тех направлениях, куда они повернуты — то ли от плюса к минусу, то ли в обратную сторону. А сама по себе активность, какова бы она ни была, вся одинаковая, на одно лицо. Ибо одинаково во всех случаях непонятная, не раскрытая в ее существе. Как будто все дело — только в приписываемых к ней знаках — плюсе или минусе, в зависимости от которых она становится либопро-активностью, либоконтр-… Так сказать,реактивностью. Воистину, «по форме правильно, а по существу издевательство».

Если же мы не хотим, чтобы размежевательская показуха закрывала путь к действительному, непредвзятому анализу, обратимся к выявлениювнутреннегосодержания активности, отвлекаясь от внешне-служебных функций, от способов ее утилизации и эксплуатации. И не будем спешить с выводами о плюсах и минусах при искомых величинах, еще не разобравшись в самих этих величинах. Коль скоро будет суть дела, — будут и знаки!..

Итак, начнем наш анализ не с того, куда и как подключена человеческая активность, а с культурно-исторического, социального смысла, внутренне присущего ей самой. Ведь социальная суть — это для нее вовсе не некое Другое дело, с которым она вступает в связь или к которому примыкает, отдавая себя в его распоряжение. Нет, это —ее собственное дело! Суть не привходит задним числом, но вырабатывается процессом становления. Поэтому, чтобы понять ее, надо вникнуть в то, что в ней подытожено и что не подытожено. Чтобы уразуметь место и роль активности в истории, надо проследить и понять историю ее собственного становления. Выяснить, вобрала ли она в себя на деле опыт прошлых эпох, их Думы, или не вобрала, переросла их или еще не доросла и только собирается в них по-своему вступить сегодня?.. Овладела ли критическим Былым{483}или, наоборот, Былое тяготеет над нею… Приняла ли духовную эстафету всех Архимедов культурной истории или же пытается вломиться в современность по-люциевски?

Ага! Вот в чем дело, — воскликнет злорадствующее упростительство, — знаем мы эти диалектические интеллигентские штучки: просто тут хотят всех Архимедов протащитьв свои!..

Что ж? Если мы того внутренне заслужили… Если мы действительно стали достойны быть для Архимедовсвоими, если приобщились вполне кихтворческой жизни и обрели право записаться с ними в одну категорию?!.. Ведь Архимеды — это те, кто сконцентрировал в себе всечеловеческую культурно-созидательную энергию, чтобы щедро излучать ее, помноженную на творческое деяние, в наше настоящее и будущее. Они — искатели новых «точек опоры» для нашей жизнеформирующей деятельности. Они — первооткрыватели живительных источников, питающих устремления нашей активности и делающих ее все более человеческой, пусть устремления не всегда благодарные… Без помпезного шума и официально-парадного блеска ведут Архимеды свою скрытую от поверхностного взора, независимую от всяческой суеты смысловую работу, даруя истории нашей — новые ценности, новые богатства культуры, которыми стоит жить, новые «измерения» нашей действительности. Из их работы рождается подлинно непреходящее, бессмертное.

Однакоподлених обычно находились еще и Люции. Эти функционеры казенной власти над людьми, средоточие обесчеловечивающей мерзости классового общества. По природе своей Люции не способны относиться к Архимедам как-нибудь иначе, чем как к своему средству. И обращаются к ним ради нужного им эффекта. При этом Люции всегда считают первопричиной архимедовских деяний не что иное, как свою собственную корыстно-меценатскую волю и утилизаторски-организаторскую хитрость. Но если их милостивое дозволение и поощрение не окупается, — горе Архимедам, Ванини, Бруно! Под отклоненцами разжигаются костры, в которые, кстати сказать, всегда активно подбрасывают дровишки «святые» простаки своей эпохи.

Вопреки табличным ожиданиям, бывали в истории и такие Архимеды, которые шли на компромиссы и не пренебрегали хотя бы частью тех «огромных возможностей», которые оставались под тяжелой лапой люциевских властей предержащих. Может быть, Архимеды делали это с необоснованной надеждой впоследствии искупить падение и повторить галилеевское «А все-таки она вертится» полным голосом?{484}Может быть. Только вот в какую же графу их внести? Гете-поэта — сюда, а Гете-министра — туда? Достоевского-гуманиста — сюда, а Достоевского-почвенника — туда? Но сколько же тогда надо рубрик? И где же тогда четкость? Где однозначность?

Вездесущая однозначность начинается в жизни каждого с ранних лет — тогда, когда возникает необходимостьвыбиратьмежду подсказками подражательства и применением своих собственных силенок для решения жизненных задачек, пусть пока еще маломасштабных. Выбирать между удобным и легким путем использования чего-нибудь готовенького — и всегда тернистым путем самостоятельной выработки себя в человека. Чистые крайности тут бывают редки — чаще случается, что мы бываем немножко Гете, немножко Достоевским… Конечно, именно в юные годы просыпается жажда Подлинной Истины, Совершенной Справедливости, Чистой Красоты. И стремление постоять за них бывает поначалу таким непосредственным, бескомпромиссным, максималистски-горячим. Но вместе с тем именно юным годам не менее свойственно стремление хаотически перенимать и уносить в себе — подобно мутному потоку вешних вод массу готовых образцов всяческого «взрослого» поведения. Из этих образцов наскоро сшивается и склеивается сценарий для разыгрывания ролей — то ли совсем пластичных и послушно поддающихся направляющему влиянию, то ли упрямо негативистских и принимающих те же готовые рецепты, только в перевернутом вверх ногами виде — как «анти-рецепты». На пути усвоения ролей — как позитивно-приспособленческих, так и в меру негативистских служащих острой приправой к пресному блюду послушания, — открываются поистине «огромные возможности» преуспеть в использовании всяческих стандартов и ритуалов цивилизованности. Преуспеть,минуя«ненужные» и «бесполезные» сложности и премудрости, таящиеся за внешними формами — в культурном содержании человеческой жизни, в человеческой духовности и человеческой душевности.

А ведь упростительство, которое явно не любит ничего кривого и окольного, как раз за эти возможности и ухватывается — ему подавай путь прямой, кратчайший и никаких отклонений! Кому делать нечего, — тот пусть позволяет себе заниматься (если ему позволят…) всяческими самораскопками в архивно-музейных залежах культурной истории, среди касталийских символов{485}и отзвуков минувшего… Но кто измеряет дело его пользой, тому недосуг отвлекаться. Такой мешкать не станет!

В самом деле, стоит ли вникать ввопросы, всегда заключающие в себе некоторую смысловую невыясненность, — такова уж природа живого познания, — стоит ли возиться с вопросами, если имеются готовые, отчетливо ясныеответы?! Стоит ли вдумываться вдоводы, в переплетения длинных цепей аргументации, если можно воспользоваться краткимивыводамибез всяких доводов?! Стоит ли соваться в перипетии процесса выработкисужденийи в подоплеку столкновения между ними, если даны готовыеоценки?! Стоит ли влезать в превратности процесса установления различных норм, их пересмотра и замены другими, если можно взять определенныенормыкак нечто безусловное?! Стоит ли вообще ввязываться в диалектику противоборствующих антитез, которыми живет всякоесодержание, — в проблемные противоречия, — если можно ухватиться за непротиворечивую простую форму, за готовуюформулу! За отчеканенный лозунг! Бери его себе, подковывайся, вооружайся и — действуй!

Закономерность такова: в той мере, в какой полное противоречий внутреннее содержание культуры игнорируется и оставляется вне пределов усваиваемых внешних форм, — в той же мере эти формы остаются сугубовнешнимитакже и для формирующегося человека. Они не затрагивают его внутреннего мира, не захватывают его души, не наполняют собою его существа, не преображают его, не воспитывают, не дают духовной пищи, из которой он мог бы заново вырастить свое Я, чтобы сформировать себя в личность. Внешние формы застревают на периферии его души, а сама душа остается отгороженной от ценностей и духа культуры, не высветленной ими — слепой и темной. Вся «цивилизованность» оседает в виде поверхностного наносного слоя — панциря, — прикрывающего собой грубое, инстинктивно-дикое «нутро» (поэтому, все глубже узнавая такого индивида, сталкиваешься не с возрастающей сложностью и тонкостью его существа, а наоборот, — с чертами, которые чем интимнее, тем примитивнее).

Спору нет — в статистическом большинстве случаев даже весьма грубоенутровсе-таки впитывает в себякое-чтоиз многообразных культурных влияний и веяний окружения. И это самое «кое-что» варьирует в достаточно широких пределах. Тем не менее позволим себе такой мысленный эксперимент: пусть наш «испытуемый» индивид имеетстерильночистое нутро и тем самым воплощает в себе в чистом виде отношение к культуре как к чему-тоорудийному, т. е. чему-то такому, чем вооружаются, подковываются и т. п. Предположим это и посмотрим, что это означает и к чему ведет…

Может ли такой«двуслойный»упроститель быть нашим с вами современником? Формально — может. А по существу он несет в себе ту дремучую первобытность, которая еще не ведала ни античности, ни Возрождения, ни Просвещения… Ведь индивид, внутренне еще не переживший дух минувших эпох и не вобравший в себя их культуру, это толькокандидат в современники.Действительно, путь в современность достаточно сложен и труден. И не поддается сокращению. Всякая попытка прорваться в сегодняшний день, минуя этот долгий путь, приводит лишь к фальши, к подделке. Усвоение готовых внешних форм цивилизованности — это и есть типичнейшаяподделкапод «букву» современности, крайне далекая от ее исторически наполненного духа.

Чтобы быть современником, надо уметь многое видеть, знать и понимать. А упроститель просто подгоняет свою память под требования, которыми формально удостоверяется знание, без выработки в себе способности обладать знанием как чем-то своим собственным. И, значит, «знание» остается для него чужим, лишь механически повторяемым, просто «багажом» или инструментарием, чужеродным средством, к которому приходится прибегать. Современность требует широкого развития художественного вкуса. А упроститель вместо развития своих способностей присваивает и повторяет чужие мнения и оценки. Современность предполагает глубокую нравственную культуру личности. А упроститель вместо внутренней работы над своей непосредственной индивидуальностью, вместо преображения ее выдает чужие убеждения и нормы жизни за свои собственные. Он лишь подделывается под убежденного человека — человека принципов. При этом подделка может быть как бессознательной — в случае слепой искренней веры, так и сознательной — в случае веры притворной. Никакого существенного различия тут нет: в обоих случаях чужое мыслительное достояние, закованное в омертвелую форму, присвоено подобно вещи. В обоих случаях происходит не возвышение человека до уровня мировоззренческой и нравственной суверенности, не обогащение его духа, а, напротив, его принижение. В обоих случаях человек отказывает себе в возможности и праве обрести собственные внутренние нормы своей жизни, открыть и самому утвердить ее высшие ценности, ее принципы и святыни, которые могут быть только итогом самостоятельной выработки и самостоятельного решения, принимаемого всеми силами души и духа. А ведь человек, для которого нет ничего святого и подлинно великого, ничего бесконечно ценимого, тем самым лишен глубочайших корней своей личности. Он — индивид без человеческой сердцевины… Зато по внешним признакам и формальным показателям он «проходит»: знает то, что надо, судит обо всем, как положено, да и нормы вроде бы чтит и соблюдает, какие приняты… Снабжен «всеми жетонами благонадежности и стопроцентности». Всесторонне правильный, без всяких индивидуальных претензий, — именно потому, что всесторонне поддельный, хорошо подогнанный, приспособившийся к «положенному и принятому».

Подгонка самого себя к готовым формам цивилизованности неминуемо вытесняет и губит в человеке самую возможность развить в себе личностные способности: его оставшееся грубым и темным индивидуальное «нутро» научается пользоваться багажом подделок и приспособлений — обретает «умение жить». Главное состоит в том, что все готовые выводы и оценки, нормы и лозунги остаются не более чемсредствомдля этого самого «нутра», лишь его инструментарием, измеряемым степенью его полезности и эффективности… А ведь в качестве служебных средств человеческие способности развиваться не могут! Они могут развиваться только как самоцельные сущностные силы человеческого Я. Вот и получается, что, даже столкнувшись с настоящими познавательными задачами, такой «двуслойный» индивид включает по привычке не свою прежде пытливую мысль (в детстве у кого она не бывает пытливой!), а память. Вместо живого художественного восприятия он пускает в ход только умение держаться за стандарты и стереотипы. А когда от него требуется определенная позиция, определенное собственное мнение и все качества, которые подытожены человеческим нравственным разумом, т. е. совестью, поскольку она — зрячая, мыслящая совесть, — тогда он прибегает к своему умению отгородиться и закамуфлироваться ссылкой на чужую позицию, на чужие мнения, чужую нравственность. Вместо совести в нем работает хитрость — «гибкость и изворотливость» мысли, ориентация в авторитетах, навык перекладывать ответственность на других и прятаться за их широкими спинами. Особенно помогает при этом апелляция к якобы неодолимо фатальному давлению окружающей среды и обстоятельств, к неколебимому порядку вещей, к принятым предписаниям типа «положено — не положено».

Мы видим, таким образом, что приспособленчество, доходящее в своем идеале до автоматического конформизма, возникает и складывается вовсе не на почве созерцательной мечтательности и «непрактичной» интеллигентности, вовсе не в результате избытка духовного развития, которое отвлекло силы индивидов от утилитарно-земной активности и сделало их пассивными перед лицом властных обстоятельств.. Тенденция конформизма есть продуктсделки —сознательной или бессознательной — между двуслойным индивидом и безличными формами цивилизованности: он делает себя служебно-конформнымсредствомбезличной цивилизации в той самой мере, в какой относится к этой цивилизации как к своемусредству, как к источникупользы. Все начинается с неусвоения внутренней диалектики и духа культуры, с того, что индивид ставит себя внесодержаниякультурной истории. Беря себе только безлично-внешние формы и превращая их в утилитарное орудие, служащее его темному, незатронутому культурой нутру, такой индивид тем самым и ко всей человеческой культуре в целом вступает вутилитарноеотношение. Его нутро становится центром внешне-приспособительного поведения в той же мере, в какой он становится центром скрытого под ним утилизаторского отношения ко всему сущему. Следовательно, конформизм есть не результат пассивности возвысившегося над материей духа, а продуктбездуховной активноститемного, утилизаторского начала, для которого вся культура есть только фонд орудий, только багаж-инструментарий, только сумма имеющихся налицо готовых, внешних, безличных форм — нечто совершенно мертвое и вещное.

Однако там, где нормальные показатели и поверхностные признаки наделены самодовлеющим значением, именно такая, бездуховная активность выигрывает своей эмпирической очевидностью, своей наглядностью. Ничто внутри нее не мешает ей обнаружить себя во вне шумно и броско, повсюду пролезать на поверхность и демонстрировать свой внешний успех, который она всегда умеет вырвать у обстоятельств, каковы бы они ни были. Поэтому она очень скоро начинает притязать быть типичной, а затем и — единственно правильной, образцово-показательной активностью вообще. В сравнении с нею развитие личностных качеств обречено стушеваться и отстать. Ведь пока это лишенное сокращенных путей, долгое и трудное развитие возится со своими проблемами и никак не выберется из сферы «незрелости», все еще занятое внутренней работой самоформирования, — скороспелая упростительская активность уже успевает ухватиться именно за внешние действия. Она улавливает признаки и очевидные символы ведущей тенденции, приспосабливается к ее элементарным требованиям, вызубривает ее лозунги и вот она уже примазалась к самому прогрессивному прогрессу, уже прочно вцепилась в него… Незрелые все еще не готовы, все еще пребывают в пассиве, а она уже такая… на все готовая! Уже такой зрелый актив!

Контр-таблица № 1

Уже — активВсе еще — пассив1Деланная, корыстно-утилитарная заинтересованность, маскирующая непонимание и безразличие к сути дела.1Отсутствие интереса из-за незнания, поиск содержания, интересного по своей внутренней сути и безотносительно к прочему.2Тяга примкнуть к ведущему течению, войти в его русло, перенять ролевое поведение.2Отказ примыкать и участвовать в чем-то таком, что не вытекает из внутренней потребности.3Самоуверенная готовность действовать по сложившимся стереотипам поведения, подгоняя себя под них.3Неуверенность в себе, незавершенность индивидуального духовного развития, потребность продолжить его без подражательства.4Стремление выдать себя за уже зрелого и стопроцентного, показное функционирование, ставка на внешний эффект.4Воздержание от некомпетентного вмешательства, непринятие внешних эффектов и показухи, сосредоточенность на развитии своих сил.5Попытки обойти трудности и игнорировать проблемы, избрание пути по-легче и покороче, стремление пробиться натиском и бойкостью.5Озадаченность сложностью проблем, требующих честного освоения, нерешительность из-за сомнения в путях и средствах, неприятие «легких» путей.6Склонность выдавать полезную для себя веру в провозглашенные цели за внутренне выработанную убежденность.6Незавершенность процесса выработки самостоятельной внутренней убежденности и целевой ориентации, неудовлетворенность ею.7Рост негативно-мстительных чувств ко всему неоднозначному, не поддающемуся утилизации, проблемному, творческому; жажда табличной простоты в мире.7Постепенное вызревание творческих способностей, развивающихся в климате многозначности и проблемности и несовместимых ни с каким утилитарным отношением и с табличным упростительством.

Бездуховная активность, исходящая из темного нутра, — это сила не только опустошенная, но в такой же мере и опустошающая. Носитель этой силы и ее воплощение —активник-упроститель —не только изготовляет себе из цивилизованности панцирь и оружие, но и пролезает в какое-нибудь влиятельное общественное движение, в какое-нибудь Историческое Дело. При этом для активника-упростителя совсем не важно, прогрессивное это дело или консервативное, — важно, чтобы оно выглядело многообещающим, перспективным и надежным. И столь же не важно, превращается ли это дело из прогрессивного в консервативное или наоборот… — важно, что оно остается господствующим, авторитетнейшим, универсальным в его глазах. И вот этим самым своим конформистски-усердным, автоматически ролевым служением, насквозь пронизанным неспособностью внести вклад животворящей обновляющей инициативы, и непримиримо-тупым неприятием такого «отклоняющегося поведения», этим приспособленец накладывает на все вокруг себя мрачную печать своей уныло торжествующей, всеизглаживающей бездарности.

Присмотримся же повнимательнее к обратному воздействию двуслойного активника-упростителя на ту общественную среду, к которой он приспосабливается и в которую врастает.

Чем законченнее становится этот тип, тем сильнее сказывается разлад между грубо-натуральным его нутром и утилизуемой им совокупностью внешних форм цивилизованности. Нутро пребывает в своей первобытной простоте, тогда как мир утилизуемых средств все-таки постоянно усложняется, становится все запутаннее. Нутро нуждается в однозначности, а между тем мир вокруг становится все более многозначным, все более проблемным и «хитрым», полным диалектического коварства, которое совершенно парадоксально и недоступно естественному «здравому смыслу». Нутро хочет чувствовать себя полноценным, а весь мир только и делает, что демонстрирует крайнее убожество двуслойника даже сравнительно с его собственными средствами камуфлирования, ролями и масками, приспособлениями и инструментами, чем вызывает в нем все больше обостряющееся ощущение неполноценности, грызущую зависть и жгучую мстительность… В страдающем нутре зреет сначала подспудное, потом все более настойчиво требующее выхода наружу требование устранить этот разлад — привести сложный мир в соответствие с простотой нутра.Уравнятьвсе более высокое с ним, сделать окружающую действительность эквивалентной ему; низвестиВСедо уровня его внутреннегоНИЧТО, чтобы он мог чувствовать себя тождественным этомуВСЕМУ.

Так постепенно в тихом и послушном службисте и педантичном аккуратисте, чья активность пунктуально и ревностно соблюдает предписанные стандарты и распорядки, каноны и ритуалы, накапливается мстительно-разрушительная энергия, некая иррационально-бунтовщическая злоба. Эта энергия, эта злоба направлены против всего того, что вызывает у него мучительную растерянность и что не вписывается в его героизм, — по существу против всего содержания культурно-исторического процесса, вне которого он себя поставил. Это — бунт против диалектики истории вообще. Поэтому, когда личина педанта-аккуратиста раскалывается и сбрасывается, негативная энергия иррационального взрыва диких страстей оказывается способной проявить себя адекватно только вне всякой логики созидания, только в разрушении, в попрании ценностей, надругательстве и т. п. Однако эта разрушительная, анти-культурная энергия ищет для себя каких-нибудьчрезвычайныхситуаций, сопровождаемых нечеловечески-жестоким обострением борьбы. А если таких ситуаций, увы, нет, то готовый взорваться активник испытывает потребность в искусственном обострении реальных конфликтов, в разжигании враждебности, в создании атмосферы, где могли бы быть приняты экстраординарные меры и где можно наконец-то «дорваться» до самых грубых, неприкрыто-насильственных средств. Он страстно жаждет обострений. Всячески распаляет в себе фанатическую боевитость, прямолинейную решимость. Пышногероизируетэкстатические порывы и истерию одержимости. Да ему, собственно, и жить-то нечем, кроме ожидания предстоящего ему миропотрясающего подвига. Ибо только по ту сторону всех граней и ритмов культуры, с ее тонкой логикой и ее нравственной ответственностью, только в нечеловеческом иррациональном разрушительстве способен он утвердить себя — своевзбесившееся Ничто.Ибо только в разнузданном, безудержномактивничаньи,где «все позволено», только в дьявольских «пламенных» порывах и всецело бесчеловечных «подвигах» способен он чувствовать восполнение своего внутреннего холода и пустоты: искусственно распаляя себя и взвинчивая, он пытается отделаться от ощущения своей совершеннейшей мертвенности.

Контр-таблица № 2

Актив ультра-активный, дальше некудаВ сравнении с ультра-активом — вроде бы пассив1Слепая иррациональная1Приверженность только по убеждению, с «открытыми глазами».приверженность, принадлежность.2Слияние с толпой, ретивое бодрячество.2Участие только по зову нравственного разума.3Бездумная отданность действованию очертя голову.3Способность к трезво-критическому выбору.4Бегство от самоанализа в сферу шумных массовых действий и «мероприятий».4Самоанализ и самовоспитание, основанное на бесконечности жизненных уроков.5Прямолинейность, неразборчивость в средствах, безответственная лихость и грубость, тяга к насилию, стремление не решать проблемы, а уничтожать условия, в которых они могут возникнуть.5Нравственная ответственность и отвержение средств недопустимых; «В нашем идеале нет места насилию над людьми» (В. И. Ленин){486}: обращение к насилию только как временно вынужденному «языку противника».6Фанатизм и жажда самых обостренных ситуаций, попытки подавить силу правды силой веры, героизация экстатических порывов, «свободных» от логики и нравственности.6Подконтрольность целей суду нравственного разума: «можно ручаться, что ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести» (В. И. Ленин){487}.7Взрывы разрушительной энергии и озлобленности против логики культурно-исторического процесса вообще, против человеческой сущности; иррациональное бунтовщичество.7Мужественно-сдержанная энергия, логика которой тождественна логике саморазвития культуры; энтузиазм, умудренный опытом и рефлексией; гуманистическая революционность.

Итак, тихий приспособленец, вооруженный средствами цивилизации, но сохраняющий свое нутро внекультурным, — чем-то вроде вакуума, — именно в силу этого превращается в иррационально бунтующего разрушителя. Однако это превращение еще должно быть конкретизировано: надо отыскать ту форму социальности, для которой он оказывается индивидуальным элементарным бытием, «клеточкой». Ради решения этой задачи рассмотрим, что получается из процесса взаимодействиямногихиндивидов-двуслойников.

Натуральное нутро двуслойника нуждается не только в изглаженно-упрощенном порядке вещей вокруг себя, но еще и в том, чтобы другие индивиды обладали столь же натуральным нутром и чтобы контакты с ними замыкались именно нанутряномуровне, короче говоря, — нуждается в обществе себе подобных. Однако, беря из человеческой культуры только омертвелые внешние формы и относясь к ним исключительно какслужебныморудиям, подчиненным принципам утилитарного функционирования, двуслойник тем самым делает себя отгороженным от других индивидов в области культуры: между «орудийными существами» не может быть никаких контактов, кроме орудийных, рассудочно-технических, овеществленных{488}. В результате получается, будто именно культура — и чем она более развита, тем в большей степени, — отнимает у двуслойников возможность контактировать друг с другом на адекватном уровне. Эта проклятая культура денатурализует все вокруг и окружает каждое «живое», нутряное существо целым миром громоздких структур и непонятно-усложненных функций, миром Науки, Техники, Урбанизма. Так что двуслойники восстают против культуры еще и потому, чтотолько вне ееспособны они вступить в адекватные их нутру контакты и найтисвое, соответствующее им общество, свойРод.

Потребность двуслойников в обществе вовсе не есть потребность вобщении. Ибо своим содержанием общение может иметь только содержание культуры, ее творческий дух, ее проблемное движение, ее творческую открытость и вечное беспокойство процесса искания. А главное —общатьсяв строгом смысле этого понятия способны между собой только вполне самостоятельные человеческие Я, вышедшие за пределы своей «конечной природы» и обретшие себя как культурно-исторические индивидуальности, как самостоятельные индивидуальные воплощения бесконечных потенций человечества. Во всяком случае общение имеет место лишь в той мере, в какой достигается такое самообретение и такая самостоятельность. Только суверенные автономные центры — личности, — каждая из которых концентрирует в себе всю интенсивную полноту богатых смыслов, вырабатываемых преемственным процессом многомерного общественно-человеческого развития — историей, — только они поистине нуждаются в полноте общения, в его универсальности. И живут им. Напротив, потребность двуслойников в Роде есть потребность не в общении между автономными личностями, а во внекультурной, немой, нерефлектированной общности, внутряной сопринадлежности. Это как раз и есть стремление уйти от «ложно-усложненной» культуры в натуральную материю Рода, спастись от всех атрибутов «разъедающей» автономизации, приносимой человеческим общением, — «возвращаясь» к иррациональной соборности, к слиянию во всеединство Абсолютного Целого.

И это не удивительно. Ведь сфера утилизуемых двуслойниками средств цивилизованности при всей их выхолощенности не может изолировать его полностью от непрестанно возникающих в содержании культуры проблем, от трудностей и сложностей, бросающих вызов суверенной способности самостоятельно выбирать, принимать творческие решения, брать на себя ответственность. Вот эта вновь и вновь воспроизводимая проблемность, многоплановость и многозначность, эта диалектическаяполифониякультуры, требующая способностивыбирать, творить и отвечатьв самом глубоком нравственном смысле этих понятий, этотбесконечный самопротиворечивыйпроцесс самоусложнения культурной жизни разверзается перед упростителем-активником как самая страшная, самая чудовищная пропасть. Перед ней он окончательно теряет ощущение устойчивой надежности и гарантированности бытия; мучительная растерянность и чувство неполноценности подавляют его. Все нутро его содрогается перед диалектическим ритмом культуры. И он в ужасе шарахается прочь от этой пропасти — к однозначно-непротиворечивому, натурально-простому, надежно-гарантированному Началу, готовому поглотить его в себе и избавить от самостоятельности и творчества. Он призывает себе на помощь Род, который бы в качестве Абсолютного Целого господствовал над всеми своими частями. Ему нужен Род, который бы всеподавляющей мощью своей обеспечивал желанную простоту и нивелированность бытия, его уравненность с Ничто и его несомненнонутряной, прочно беспроблемный характер. Род, который бы вместо каждого из активников изаних все решал и за все отвечал, который был бы единственно правильной инстанцией и абсолютной силой, всем на свете ведающей и все сотворяющей. Не находя в себе самих смысловой опоры жизни, активники хотят иметь в Роде безоговорочную Опору существования. Не будучи способны сами выработать ориентацию в мире, они находят в Роде непререкаемый Авторитарный Авторитет, который направляет их туда, куда положено, и указывает своим магическим перстом путеводную звезду судеб. Так выросший из приспособленца иррациональный активник приходит к тому, что отдает себя в распоряжение манипулирующего им авторитаризма.

Отныне вся мстительно-разрушительная энергия темного нутра передается Родовому Абсолюту и иррациональные побуждения активников получают в нем надежно-гарантированную надиндивидуальную основу и направляющую силу. Однако ничего принципиально нового не происходит: авторитаризм лишь демонстрирует со всей убедительностью, чтоактивностьдвуслойного активника не была еголичностнойсилой и что нутро его есть нечто, по природе своей безличное и антиличное. В авторитаризме находит свое завершение также и принцип полезности, или орудийности: всякое использование средств с безразличием к их содержанию, всякое подчинение культуры утилизаторскому нутру есть одновременно предоставление нутра в использование и подчинение господству безличной силы…

Но с того момента, когда активничанье двуслойного индивида становится прочно «канализованным» и четко манипулируемым, когда он окончательно вмуровывает себя в авторитарныйПорядок, —тогдаегоактивность превращается в активностьРода,в активность Других по отношению к нему. Она становится родовой отчужденной силой, приложенной к нему сверху. И тогда на его долю выпадает —пассивность.Мир утилизуемых средств, мир орудий утрачивает видимость индивидуальной принадлежности и явным образом выступает как принадлежащий Роду. Только Род есть подлинный центр утилизации всяческой цивилизованности. Отдельному же индивиду остается быть лишь обывательскимнутром как таковым —быть наедине со своей опустошенностью и мертвенностью в качестве бесформенного податливого материала для Родовой активности.

В то же время принадлежащий Роду мир средств находит себе функционеров, которые выступают в роли персонификаций{489}этого мира. Эти функционеры представляют Родовую власть и воплощают в себе все ее достоинства: им дано судить и решать, повелевать и направлять. Действуя от имени и по поручению Родового Абсолюта, эти функционеры активно реализуют суммарную отчужденную волю пассива. И учреждаемый ими Единственно Правильный Порядок есть не что иное, как прозаически осуществленная мечта внутреннегоНИ ЧТОоб упростительском царстве однозначности, унифицированности и гарантированной беспроблемности. Это — царство, где нечего выбирать, нечего решать, нечего творить…, где насильственная власть функционеров Родового Абсолюта призвана обеспечить приведение всяческой запутанно-усложненной, чреватой отклонениями действительности в соответствие с Единственно Правильным Порядком. И беспощадно сокрушать все, что только может помешать окончательной победе казарменного рая во всея Вселенной. Обыватели всех стран, соблюдайте!

Мы можем, таким образом, наблюсти, что двуслойный индивид раздвоился и предстал в двух ипостасях: в образеушедшего в свое нутро пассивникаи в образе восполняющего пассив и вырастающего из пассиваформально-официального активника-функционера.

Еще одна, последняя таблица(рас-троенная)

Пассив, который, как его ни верти, один только пассивАктив, официальный, вырастающий на пассиве и адекватный емуАктивность человеческого, культурно-исторического деяния1Безразличие из-за толстокожести и нравственной глухоты; наплевательство на судьбы человечества.1Уверенность в своей миссии единственно правильные судьбы для человечества.1Глубокая уязвленность и встревоженность всеми проблемами-противоречиями мира, судьбами людей.2Уход в сферу мелочных, потребительских интересов, в скуку своего темного нутра, в сиюминутность наличного бытия.2Уход в сферу «высших интересов», доступных лишь избранным, в формально-официальную казенную деловитость по ту сторону всякого наличного бытия.2Захваченность проблемами-противоречиями, стремление и постоянно воспитываемое умение жить ими, их содержанием, смысловая наполненность бытия.3Безвольная податливость, готовность влачиться на поводу у манипулирующей силы обстоятельств и т. п.3Слияние индивидуальной воли и характера с ролью и маской заправилы и воротилы Дела (капитала, бюрократического аппарата).3Собранность и посвященность воли содержанию деятельности; способность противостоять инерции обстоятельств и ролей.4Замкнутость и неумение отнестись критически к самому себе; пустая и бессмысленная растрата сил, деградация способностей, лишенных содержания.4Самоуверенно бесцеремонное вмешательство повсюду; «добродетель с кулаками», представляющая собой тяжелые кулаки с добродетельной вывеской.4Строгая требовательность к себе и неустанное развитие своих способностей; самокритичность тем большая, чем значительнее влияние на других людей.5Упадочничество и цинизм; подделки под культуру; девальвация всех ценностей, отречение от ценностей и ниспадение к голой полезности средств.5Все средства хороши, поскольку они эффективны; столь серьезное дело, как загон в рай, нельзя осуществить без палки; рука не дрогнет.5Последовательное восхождение в гуманности средств вместе с восхождением в реальных целях; нравственный контроль за средствами.6Потерянность, никчемность, бесцельное прозябание, распад и утрата личного Я, опустошенность и все более опустошающее на свою среду.6Ниспослание человечеству таблично простых целей; маскировка бесцельности показухой, широковещательными обещаниями облагодетельствовать человечество.6Открытость всегда обновляющимся задачам, неожиданным трудностям; цель как вечный творческий процесс, как бесконечное самообретение в общении.7Откровенно-пессимистический нигилизм и враждебность культуре и человеческому личностному развитию.7Лицемерно-оптимистиский нигилизм; враждебность культуре под маской покровительствования ей.7Интеллигентность, которая не вписывается в таблицы и не укладывается в табличные порядки.

Отличительные черты каждого из двух образов, на которые разделился двуслойный индивид, по своейвидимостиполярно противостоят друг другу. В самом деле, что может резче контрастировать, чем пошло-расхлябанная, поселившаяся на черном дворе существования, гнилая обывательщина, которая зарылась в мирскую грязь бытовизма и наплевала на все остальное, — и четко вымуштрованная блестящая официальщина, вся вросшая в фасадно-мундирную поверхность и, подобно высокоштильным лозунгам и имперским гимнам, всегда парящая превыше грязной эмпирической действительности?! Там — недисциплинированная хаотичная материя, тут — дисциплинирующая форма?!{490}Однако в своем существе эти образы остаются лишь двумя «неслиянно-нераздельными» проекциямиодного и того же. Причем вторая ипостась не только глубоко родственна первой, но и являет собой подлинное ее завершение, ее последнее слово.

Ведь доктринерская самоуверенность, рассматривающая мир просто как фон и неоформленный материал для своих предначертаний, — это и есть предельноебезразличиек действительному культурно-историческому развитию. Это такая глухота к голосу действительной правды, которая к тому же еще и подкрепляет себя оглушительно-помпезным шумом. Это — хорошо оснащенное, технически обеспеченное наплевательство, не только защищенное от проблем и язв бытия непроницаемо толстой шкурой, но и еще умеющее подтвердить свое непризнание их убедительно лязгающим языком бронированных устройств… Монополизированные им «высшие интересы» именно потому оно и ставитвышеконкретного человеческого развития, что глубоко безучастно к этому развитию, совершенно чуждо его интересам и всегда готово беспощадно попрать их с «высоты» своего практически привилегированного положения. Воспарение в сферу бюрократически-казенной деловитости есть не только не антипод обывательскому погрязанию в непосредственности наличного бытия, но как раз весьма типичный случай такого погрязания. Тогда как рядовой обыватель, эмигрируя из просторного мира предметных содержаний и открытого общения в свое нутро, замуровывает себя в тесную квази-конкретность зоологического существования, обыватель элитарный, «выбившийся в люди» замуровывает себя в непосредственности выхолощенно-абстрактных, мертвенно-пустых форм отчужденной «рациональности» Порядка. Тогда как рядовой обыватель весь погружен в банальнейшую бессмысленность грубо-телесного бытия, обыватель бюрократически-абстрактный возводит бессмысленность своих ролей и масок в иерархическую степень: он пребывает в сфере фиктивных, чисто символических актов поведения, среди знаков, смысловое обеспечение которых — если оно вообще еще есть — находится далеко за их пределами, но принимает эти акты и знаки за нечто самодовлеющее и субстанциально-могущественное. Он принимает уродливые тени за самую реальность, а к реальности утрачивает какое бы то ни было касательство. Он такой же жалкийэмигрантиз действительности в ее суррогаты, но только в облике повсюду сующегосяинтервента. Именно потому, что ему ни до чего содержательного решительно нет никакого дела, он может легко и свободно активничать в пределах своих универсально-бюрократических абстракций и навязывать себя миру, как если бы ему было до всего дело! Несостоявшись как кандидат в современники, он просто-напросто вламывается в современность и пытается ее самое обессовременить…

Казалось бы, что может быть дальше от безвольной податливости обывательского пассива, чем воля, в точности соответствующая требованиям Родового Абсолюта и неуклонно выражающая его? А между тем эта активная, манипуляторская воля, гарантированная и санкционированная в каждом акте, в действительности стоит еще ниже пассива. Тогда как предельный пассив естьНУЛЬинициативно-творческой человеческой жизни, манипуляторская воля есть величинаотрицательная,или точнее — отрицающая. Ибо она только и делает, что постоянно вычитает себя из действительности и доводит до безжизненногоНУЛЯвсяческие живые положительные величины. Поскольку программирующая детерминация этой манипуляторской активности скрыта от нее и от ее объектов, она выступаеткак произ вол, не связанный ни с какой логикой генезиса, ни с какой исторической обусловленностью — она здесь и теперь сама себе первопричина! Однако в своем генезисе и существе этот произвол есть не что иное, как бумеранго-образное действие отчужденных форм «орудийной» цивилизации, обретшее в Родовых функционерах своих исполнителей-персонификаторов. В их ролевом поведении социальныевещи(институты и т. п.), несмотря на свой грубо-материальный, бездуховный характер, находят себе способ претвориться в авторитетно-общественных персонажей и предстать в качестве субъектов, суверенно авторствующих в человеческой исторической драме — как бы вместо действительных личностей… Попирающий культурно-человеческое многомерное развитие произвол вообще и не может быть чем-либо иным, кроме как отчужденным действием социализованной вещи —вещи в облике человека.

Квази-конкретный обыватель утилитарно-замкнутвнутри себя.Абстрактному же обывателю-функционеру этого мало — он стремитсязамкнуть весь мир. Он готов навязать мертвящую норму своего ничтожества, выданную за высшее благодеяние, всем и каждому. Он и функционирует лишь ради того, чтобы всех осчастливить своим единственно правильным способом, разумеется, зная наперед лучше всех, в чем именно состоит это всеобщее счастье, этот таблично-казарменный рай. Самоуверенность деятельного невежества прямо пропорциональна степени его дикости. И, по сути дела, это даже не само-, не в-себе-уверенность, а скорее просто-напросто уверенность в том, что любое, пусть фантастически фальшивое действие или слово сойдет за непогрешимое, коль скоро оно санкционировано и гарантировано безличным Авторитарным Авторитетом. Достаточно только функционировать, ни на йоту не отклоняясь… Или, еще лучше, иметь монополию на тот единственно правильный модус поведения, который самим фактом своего существования делает все с ним не согласное — недопустимым отклонением и нарушением унифицирующего Порядка. Но насаждать и бдительно блюсти единственно правильный, унифицированный Порядок — дело по-необходимости тем менее свободное, чем шире и разнороднее подлежащая контролю подчиненная ему сфера. Вообще, свобода может быть присуща только такой деятельности, которая постоянно созидает возможности для свободыкаждого Другоговнутри диалектического процесса культурно-исторического развития. Свобода возможна только какобогащающаясобой многообразие человеческих смыслов — обогащающая творческуюполифониюистин, доброт и красот. Подавляющее свободу Других манипуляторство так же мало свободно, как и манипулированное поведение: поработитель всегда становится рабом своего поработительства. Унификатор всегда становится рабом своего унификаторства.

Где установлена монополия одной единственной и окончательной «Великой Истины» и где все «отклоняющееся» преследуется как Ложь, — там исчезает атмосфера, без которой невозможна какая бы то ни была истина. Где безраздельно властвует одно единственное и окончательное «Великое Добро» и где все нетождественное ему уничтожается как Зло, — там не остается места для какого бы то ни было добра. Где воцаряется одна единственная и окончательная «Великая Красота» и где все непохожее на нее изгоняется как Безобразное, — там не бывать никакой красоте. Там гибнет живое, конкретное многообразие, которое только и может непрестанно вдыхать жизнь и заново воспроизводить свое диалектически-противоречивое единство как открытую целостность. Там — монотонно-мертвое Единствобезмногообразия, абстрактное, тавтологически-бессмысленное Тождество. Там одно лишь опустошающее «Величие» — великое Опустошение…

Сравним теперь первоначальный, низовой нигилизм «нутра» с нигилизмом активника-функционера. Тот был наивно-стихийным порывом; этот — планомерно сознателен и самоорганизован. Тот был анархически-хулиганским, нелегальным и антилегальным, бунтовщически-иррациональным; этот — облачен в легальные формы и официален, вполне рационализован и строго упорядочен. Тот был нигде не признаннымНИЧТО, которое в мстительном озлоблении порывается сравнять со своим уровнем враждебное ему, возвышающееся над нимВСе; этот стал такимНИЧТО,которое, напротив, себя ставит надВСЕМ.Он не только провозглашает себяПРЕВЫШЕ ВСЕГО,но и реализует это посредством режима авторитарного господства и унификации, — в качестве нигилизма,ниспосылающего себя сверху, в лицемерном обличии всеобщего благоденствия и оптимистической всеблагой конструктивности.

Подведем итоги нашему мысленному эксперименту. По сравнению с ним в действительности все гораздо сложнее. Но чтобы шаг за шагом разобраться в сложном «клубке», надо вытянуть образующую его абстрактную нить. Наш экспериментальный тип, конечно, представляет собой искусственно фиксированнуюкрайность, которая нигде не существует в такой логической чистоте. Зато он позволил нам проследитьпредельныехарактеристики и тем самым выявить совершенно четкиеграницы и контурытех тенденций и возможностей, которые в действительном их проявлении всегда имеют нечеткий, размытый рисунок, а нередко и вовсе остаются неявными, скрытыми под плотным слоем неадекватных симптомов и инородных влияний. Эксперимент состоял в строгологическом путешествиивнутрь существа абсолютного упростителя, нутро которого остается лишьвакуумомв мире культуры и который цивилизуется только снаружи. Этот двуслойный упроститель воплощает в себе в чистом виде отношение к исторически выработанной человеческой культуре как совокупностиорудийныхформ, —готовых полезностей.Само собой разумеется, в действительности контраст между бедностью «внутреннего мира» и богатством неусвоенного содержания культуры бывает обычно не столь резок. Но что именно несет в себе в конечном счете такой контраст, — это можно понять только предположив его предельным. И вот оказалось, что обыденнейшая скороспелая активность, произрастающая на почве поверхностно-формального усвоения внешних, готовых «образцов» цивилизованности, заключает в своем темном, некультурном нутре не только возможность индифферентного конформизма, но и тенденцию опустошительного, мертвящего нигилизма, и не только в виде анархических порывов иррационального разрушительства, но и в виде авторитарно-организованного манипуляторства. Чуждая творческому духу культуры, упростительская активность таит в своем нутре страшную угрозу этому духу — угрозу тем большую, чем опустошеннее это нутро, чем оно ближе к вакууму. В ком культурная история не нашла своего творческого продолжателя, — тот может стать ее губителем. Деятельное невежество, которое просто-напросто безразлично к ценностям, всегда может перейти к активному разрушению этих ценностей. Само это безразличие потенциально разрушительно. И в каждом, кто «премудрых книг не чтец», тлеет искра нигилизма, из которой может разгореться погромное пламя книжных костров.

Однако установленные нами социально-психологические характеристики, принадлежащие искусственному объекту нашего мысленного эксперимента, слишком «горячи», чтобы оставаться вне связи с реальной историей, — они должны быть конкретизированы также и как характеристики социально-исторические.И действительно, повсюду, где существовало классовое общество, в структуре которого находилось место для всех степеней и уровней неусвоения культуры в ее полноте и глубине, включая и уровень почти нулевой, — так или иначе воспроизводился двуслойный индивид с цивилизованным панцирем и вооружением, но с относительно диким и темным нутром. Во внешнем слое такого индивида — достаточно сознательное, рассудочно-расчетливое, «обыкновенное» поведение, а внутри — лишь эмоционально-иррациональные «симплексы», лишь бездуховность и неспособность мыслить универсальными категориями нравственного разума, мыслить творчески-содержательными человеческими смыслами. И ими определять свое бытие. Существование подобного феномена весьма четко зафиксировал в свое время Ленин: «В каждом классе, даже в условиях наиболее просвещенной страны, даже в самом передовом… всегда есть — и, пока существуют классы, пока полностью… не развилось на своей собственной основе бесклассовое общество, неизбежнобудут —представители классанемыслящие и мыслить не способные»{491}. Шаг за шагом преодолеть эту исторически-преходящую неизбежность как раз и призван социализм{492}.

Следует, однако, иметь в виду, что темное и дикое нутро вовсе не обязательно имеет своим коррелятом вызывающе-бандитскую наружность отпетоголюмпенаили свирепого чернорубашечника-штурмовика, беснующегося хунвейбина или фанатика из «охранных отрядов» какого-нибудь очередного диктатора-охлократа. Напротив, оно может скрываться под достаточно плотным слоем «орудийной» цивилизованности какого-нибудь преуспевающегоСПЕЦА —типа фон-Брауна, Теллера{493}и им подобных. И в таком респектабельном панцире научности и техничности волосатое и когтистое нутро еще гораздо опаснее.

Новейший вариант хорошо вооруженного обывателя, илизоонорганикон{494}, — это вышколенный функционер институциальной Науки-и-Техники. Он — существо вполне модернизированное, со всех сторон механизированное, сугубо профессионализированное. Если вы скажете ему, что он — слуга Капитала и т. п., он заявит в ответ, что вы неправомерно пытаетесь затянуть его в область метафизики{495}, в нечто потустороннее и мистическое для его знаковыхсциенц-системитехно-информационных кодов. Никакого касательства к метафизическим вопросам он не имеет и иметь не может. Правда, он готов утилизовать абсолютно все. Даже метафизический трактат о бескорыстной любви может ему пригодиться,если толькопредварительно вы ему переведете сей трактат на язык, понятный автомату для продажи газированной воды. Если же не можете…, то ему нет абсолютно никакого дела до капитализмов, феодализмов и каких бы то ни былоизмов. Он весь целиком и исчерпывающим образомСПЕЦ. Он только регулярно, исправно и эффективно функционирует «ОТ и ДО», строго в пределах научно-технических задач. И только эти задачи есть нечто существующее для него — готовые задачи, взятые совершеннобезотносительнок их культурно-историческим (или — это ему все равно — анти-культурным и анти-историческим) смыслам, безотносительно к категориям и критериям нравственного разума (или пускай безнравственного анти-разума). Но поскольку эти задачи принимаются извне — от Социального Заказчика — как некие предзаданные условия, то по существу это не задачи, а лишьзадания. Будучи готов активно выполнять любые задания любого Заказчика,СПЕЦтем самым являет собой коварную слепо-безответственную силу, могущую эффективно способствовать самым чудовищным злодеяниям, если не гибели человечества.

Этим сказано, пожалуй, достаточно.

И уже напрашивается вывод:

Если Вы, читатель этих строк, до сих пор еще не положили свою жизненную активность — всю-всю, без остатка: деловую и неделовую, коллективизированную и индивидуализированную — на весы испытующего сомнения и диалектической критики, то… То — делайте-ка напрашивающийся вывод сами. Ибо никто не сможет за Вас получить Вашличныйвывод. Никто не сможет за Вас решить, каковы эталоны для Вашеголичного«самовзвешивания», или снабдить Вас готовым, на все случаи одинаково верным, Абсолютным Эталоном. Никто не сможет вместо Вас совершить ту болезненную, подобно родам, процедуру, с завершением которой Вы впервые выходите в действительный мир из внутриутробного, социально несамостоятельного и в этом смысле лишь потенциального существования. Выходите — лицом к лицу с бесконечным миром — и заново обретаетесебя в нем.

А поначалу — отринув всяческие утешительные шоры и спасительные шпаргалки, на себя бы оборотиться.

Во всемирной истории нет такой ценности, которая бы не подверглась подменяющей и обесценивающей утилизации. Нет такого творчества, из результатов которого не попытались бы сделать вместо колыбели новым исканиям могильную плиту над ними. Нет такой идеи, которую не втискивали бы в мертвящие рамки канонического образца. Однако, каким бы всезаполняющим тиражом ни размножался какой-нибудь очередной канон-образец, какую бы массовидно-повторительную и рутинно-системную мощь ни обретали омертвленные результаты прошлой деятельности, как бы внушительно ни претендовали выхолощенные утилизаторские подделки на всеподавляющую единственность, — не в них, а вопреки им всем вместе взятым совершается смысловое движение истории. И никаким макро-структурным, количественным могуществом социальных вещей не загородить, не вытеснить, не умертвить той общественной историилюдей,которая, по словам К. Маркса, есть «всегда лишь история их индивидуального развития…»{496}

Конкретнейший внутренний смысл истории вовсе не дан явно в средне-массовых макровеличинах и масштабах, напротив, в них он более или менее стерт. И может быть выявлен лишь как продлеваемая преемственность общественно-человеческого развития, лишь виндивидуализацияхнаследников истории, лишь в качестве воскрешенного и обогащенного содержания тотальной жизни личностей. Весь сложнейший культурно-исторический процесс во всех его измеренияхобразуетсобой индивида-современника. Так что всемирная история — этоистория каждого из нас с вами… И лишь в той мере, в какой это верно применительно к нам, мысутьдействительные конкретные люди. Люди, а не ходячие практические абстракции, которые своим экземплярным бытованием решили подтвердить житейскую правоту демагогического мифа о «простом человеке»…

Где простота и в самом деле уместна, так это во внешнем выполнении человеческого поведения: неброский сдержанный лаконизм и прозрачно-искренняя безыскуственность позволяют личности, никому не навязываясь, быть открытой для подлинно богатого общения — открытой навстречу бесконечным возможностям Других человеческих Я. И тем самым поистинебытьсамой собою. Ведь тому, кто осмеливается бытьпростосамим собою, нисколько не ретушируя трезво-критичное знание себя самовыдумыванием и саморазыгрыванием, — тому вовсе чужда душная атмосфера ритуально-манерной этикетности, где под прикрытием стандартных знаков вежливости и дозированного доброжелательства, под соблюдением традиционной респектабельности и светским лоском — под всем этим хламом масок и ролей — ведется ожесточенная конкурентная война самолюбий и престижей, ревностных и корыстных выгод. Кому дороги пути смысла — пути к Другому человеческому Я, — тот с презрением отбрасывает весь этот хлам. Ведь ему довольно бесхитростности.

Но упрощать само смысловое, культурно-историческое содержание человеческой жизни — значит игнорировать его свободную полноту звучания, значит лишать его возможности быть превозмогающим свою конечную определенность, значит подавлять его…

И тем не менее нельзя ли все-таки представить и изобразить человеческую активность какестественную силуконечного существа,исходящую из его недр и направленную во вне, —как вектор, выражающий воздействие самодовлеющей, непосредственной индивидуальности на ее окружение? Пусть эта сила в действительности многократно усложнена, опосредствована, исторически преломлена… Но в конечном счете, в ее самом элементарном бытии разве активность не есть сила конечного организма, взятого со всеми его свойствами, — сила, устремленная во вне и приложенная к его среде?! Казалось бы, чем иным может быть активность, кроме как преобладанием действия организма над противоположным действием среды внутри общей системывзаимодействиямежду ними? Чем выше уровень организации и сложности организма, тем больше такое преобладание и тем выше уровень активности. И человек, с этойестественнойточки зрения, есть существо, натуральная активность которого снабжена и опосредствована орудиями, —хорошо вооруженное животное!

Однако теперь-то мы знаем — из нашего мысленного эксперимента, — что эта естественная модель человеческой активности соответствует лишьпредельнымхарактеристикам двуслойного индивида, сохраняющего свое нутро относительно свободным от культурной истории человечества. Теперь мы можем видеть со всей отчетливостью, чтособственно человеческаяактивность вообще не есть сила, исходящая из непосредственной, налично данной индивидуальности, из телесно-эмоционального существа со всеми его свойствами. Она — не сила натуры,а сила культуры. Она есть вектор, выражающий не действие организма во вне, а совсем наоборот, — действие культурно-исторических содержаний, действие человека как субъекта духовно-душевного мира на свою непосредственную индивидуальность, на свое наличное естество, на свое преднайденное бытие. Она знаменует собой не преобладание конечной натуры над своими средствами и средой, не ее самостоятельность, а совсем наоборот, — подконтрольность этой натуры и пластично-служебную принадлежность ее вненатуральному, культурно-историческому подлинно человеческому Я.

В этом смысле человеческая активность есть нечто диаметральнопротивоположноеактивности натуральной, голосу… естества…

Но в своем внутреннем динамизме и собственном содержании человеческая активность даже и несопоставима, несоизмерима с какими бы то ни было естественными силами, будь то энергии, информации или биологические величины. Она не стоит в ряду материально-природных феноменов и не представляет собой лишьеще однуступень естественной эволюции (еще одну форму движения и т. п.). Можно было бы сразу же сказать: она есть сила материально-духовная, и этим отделить ее от всех бездуховных стихий. Однако суть дела — не в том, чтобыотделитьчеловеческую активность и замкнуть ее в границах ее специфики. Ибо суть как раз в том и состоит, что она не замкнута ни в какой предположенной специфике.

Существовать, оставаясь верным своей специфике и замыкаясь в ее границах, подобно всякой природной вещи вообще, — значит определять себясвоей собственноймерой и своей собственной сущностью, как бы ни были широки взаимодействия с другими феноменами и каковы бы ни были многоразличные модификации этой определенной меры и сущности. Это значитжить собой. И обладать сохраняемой и воспроизводимой спецификой как основой для взаимодействия со всем остальным прочим, что только существует в мире. При этом всевозможные инородные влияния могут восприниматьсятолько преломленнымисквозь специфику воспринимающей меры и сущности, только перестроенными по ее образу и подобию, только в переводе на ее собственный «язык». И чемактивнеетакое, верное своей специфике существование, тем шире та сфера, внутри которой на всем лежит печать его меры и сущности, где все преобразовано и переделано, переиначено им по-своему и подогнано под уровень его специфики. Всякая конкретность, которая сама по себе чужеродна этой навязываемой ей специфике, подлежит там практически-действенному игнорированию и изглаживанию: многообразие мер и сущностей уступает место абстрактному господству одной определенной меры и сущности. А если нечто ускользает от такого господства, то это нечто остается по ту сторону непроницаемой границы, в качестве неуловимого трансцендентного, о котором нечего сказать на языке господствующейу себяспецифики и о котором, следовательно, лучше уж вовсе молчать.

Напротив,человеческий способ бытиясостоит в открытости действительному миру, каков он есть сам по себе. Не в том, чтобы навязывать миру свою специфику и свое равенство себе — свою натуру, свое естество… — а в том, чтобы быть верным всем мерам и сущностям во всем их полифоническом многообразии (человек, по словам Маркса, творит по мере каждого вида{497}). Чтобыжить не собою, а миром. Чтобы в мире, которым живешь как своим собственным, обрести свое действительное бытие, свою личность, свое человеческое Я.

В том-то все и дело, что мирне внешенчеловеку, не чужероден, не находится по ту сторону замыкающей его специфики. И элементарнейшее человеческое отношение кпредметуотличается тем, что человек не остаетсяизвнепротивостоящим своемупредмету{498}. Конечно, устранить противостояние можно и просто-напросто устранением другого полюса отношения или его деформацией, порчей… Так, хищник-утилизатор набрасывается на «предмет», чтобы поглотить его, взломщик-насильник врывается в него, чтобы искорежить, а бравый воинствующий чин, не церемонясь, спешит сокрушить его в пух и прах. (Один полковник поучал автора сих строк, что «надо производить и взрывание предмета».)… Однако этим устраняется даже возможность человеческого решения задачи, ликвидируются условия и предпосылки, на которых могло бы быть построено человеческое бытие. Чтобы действительно решить свою задачу, человекпроникаетв отношение предмета к его собственной мере и сущности и сампроникается ими. Он ставит себя внутрь логики предмета с его возможностями и рассматривает его с точки зрения его самого по себе — сугубо объективно. Не применительно к чему-то предвзятому, но сквозь толщу своего естества и не в переводе на утилитарно-нутряной язык запросов этого естества, а безотносительно ко всякой предвзятости, отрекаясь от по-своему-переиначивания, — объективно, как на самом деле есть! Человек преодолевает самостоятельное противостояние предмета, отдается его жизни, погружает себя в его логику, делает его содержание содержанием своего бытия, своего мира, самого себя, — одним словом, онраспредмечивает{499}.

Такое объективное проникновение, такое «вселение» в предмет знаменует собой — в противовес насилию и произволу — не только бережное сохранение предмета, каков он есть сам по себе, но даже и нечто гораздо большее: изменение его сообразно его логике. Человек умеет блюсти верность предметной логике, не разменивая ее на эмпирическую суетность наличного бытия, а «прибавляя» к предмету то, чем тотмог бы, но не можетбыть, оставаясь вне воссоздающего его деяния. Человек будит в предмете такие возможности, которые в до-человеческой природе неизбежно пребывают в глубоком оцепенении, которые там — все-еще-не-возможности. Более того, «достраивание» предмета до более конкретной полноты становится предпосылкой его освоения. Лишь осуществляя творческое «достраивание» предмета, человек вполне овладевает его логикой. Лишь созидая, он научается верно воссоздавать, потому что именно в созидании реализуется дальнейшее «самополагание» и «саморазвитие» предмета, выходящее за границы преднайденных человеком, наличных его форм.

Созидание предметных форм в своих глубочайших истоках есть высшее выражение верности предмету, его собственной объективной жизни, его мере и сущности — в отличие от наличной эмпирии того материала, который подлежит формирующему изменению. Конструирование в наивысшей степени верно объективной логике конструкции — логике, выявленной и выросшей из предмета, из его меры и сущности, логики, очищенной и освобожденной из плена сковывающих, неразвитых «нечистых» проявлений. Строительство, осуществляемое деянием, и бытие предмета как построенного — вот максимальное торжество собственной природы предмета, вот самое полное практическое признание его самостоятельности, его бытия самого по себе и всех его возможностей. И одновременно — лучший показатель отречения строителя-созидателя от посторонней предмету и чуждой ему предвзятости, от своекорыстной замкнутости, от попытки попрать предметную логику и сделать ее жертвой иррационально-нутряного произвола и насилия. Творческое достраивание и доразвитие предметной логики — лучшее свидетельство способности творца отдаться предмету ижить им, а не от естества привнесенными состояниями, проецируемыми во вне и навязанными миру как проявление «равной самой себе», готовой меры и сущности, готовой специфики, вроде телесных отправлений…

Поистине, умение быть человеком начинается и всегда коренится в верности не «себе», а чему-то другому, — не преднайденной в себе меры и сущности, не «своей натуре», амирудругих мер и сущностей. Человек начинается со способности отнестись к миру, которым он решается жить, как несравненно более важному основанию для самообретения, нежели непосредственно-природная, естественная индивидуальность его тела и т. п. Он находит содержание самого себя и свое подлинное Я, отказываясь замкнуться в натуральной индивидуальности, вселяясь в мир многообразных мер и сущностей и признавая этот мир не внешним ему, а своим собственным. В конечном счете — миром более родным,нежели свое собственное тело, естество, натура…

Путь погружения в предмет есть также и путькДругому Я.Способность поместить себя в другое существование развивается по отношению к предметам неотделимо от развития ее высшей формы — способности жить жизнью Других Субъектов. Когда бытие Другого принимается человеком не за внешнее обстоятельство, подлежащее учету наряду с прочими, не за фактор, с которым следует взаимодействовать, а за существенное содержание и наполнение своего собственного бытия, — тогда и другие предметы утрачивают безразличие и становятся чьими-то: объективными моментами субъектного существования, застывшими воплощениями или предметными предпосылками, принадлежащими мирам других человеческих Я. Каждый предмет оказывается сразу во многих магнитных полях с различными духовными центрами тяготения. Все они накладываются друг на друга, переплетаются между собой, несказанно осложняя и без того далеко не простое бытие. Где уж тут преуспеть с табличноупростительскими замашками! Тем более, что дело уже идет не о наборе конечных величин, а о неограниченном множестве бесконечностей, заключающихся в каждом субъектном существовании. Школа объективности, начинающаяся с урока обращения с каждым конечным предметом сообразно его собственной логике, находит себе продолжение в том, чтобы научиться себя ставить на место каждого бесконечного субъекта, видеть мир его глазами, оценивать его критериями, действовать, исходя из его возможностей.

Наконец, путь к каждому Другому есть путь к самому себе как личности.Обретая способность вселяться в иное бытие само по себе — бытие предметов и субъектов, — человек научается сам быть иным, нежели это диктуется и беспрекословно навязывается ему собственной непосредственной индивидуальностью, которую он первоначально застает у себя и которая просто дана ему фактом рождения, биологических обстоятельств и прочей массы условий. Опираясь на возможность совершать деятельность по логике действительности, безотносительно к «своей» специфической, наличной индивидуальности, исозидатьсообразно этой логике, человек становится способенсозидать и самого себя.Сформировать, заново построить, выработать самого себя вне зависимости от давления и подсказок своей стихийно сложившейся натуры — свободно, творчески. Итолько эта заново сформированная, построенная индивидуальность —уже не непосредственно личная, а культурно-историческая —есть индивидуальность личности. Она постольку на самом деле самостоятельна и суверенна — а не обладает лишь смутным желанием быть таковой, — посколькусмогларазвить себя доуровнясамостоятельности и суверенности, осваивая исторически унаследованную культуру каккультуру субъектного бытия, культуру человеческих сущностных сил. Конечно же, для этого — т. е. для того, чтобы человек предстал «как свой собственный продукт и результат» (К. Маркс){500}, — уже должна существовать достаточно высокая культура и достаточный опыт гуманистически действенной, личностной реализации накопленных в ней потенций. И, значит, позади должен быть уже не малый исторический путь. «Чем дальше назад мы уходим вглубь истории, тем в большей степени индивид… выступает несамостоятельным»{501}, еще не оторвавшимся от пуповины Родового Целого — общины и т. п., когда эта «община выступает в качестве субстанции, индивиды же как всего лишь акциденции ее или ее составные части»{502}. По-настоящему выйти из архаических глубин истории, из состояния слепой принадлежности Роду и преодолеть в себе индивида-акциденцию, индивида-часть, человек может только выращивая себя заново из достаточно богатой культуры, недостаток которой нельзя ни восполнить, ни заменить никакими усилиями, никакими натисками, никаким штурмом. Иначе человеку очень скоро становится неуютно, и его начинаеттянуть и манитьк реставрации архаики, хотя бы и с модернизированным фасадом.

Но и существование богатых культурных предпосылок вовсе не гарантирует, что каждый индивид со всей последовательностью, всецело заново вырастит себя и сформирует в качествесущества культуры. И что он не накажет себя за непоследовательность тем, что станет нуждаться в стоящих над ним безличных Родовых Силах, в их контроле над ним. Гарантий в истории не бывает. Как не бывает и мостиков, по которым можно было бы — дружно и стройно — миновать многосложные трудности и проблемы, требующие внутренней работы каждого человека над самим собой и действительного их решения в его собственном индивидуальном развитии, на пути личностного самоформирования.

Определенный социальный порядок структур и функций способен обеспечить готовые формы и способы для повторительного, нетворческого поведения. Но никакой общий порядок вещей, даже самый совершенный, самый лучший из лучших не способен дать то, что вообще не может быть дано извне, в готовом виде — подобно предметному условию, — творческое обретение человеком самого себя. (Кстати сказать, было бы неправильным пытаться сопоставлять просто как системы социальность отчужденную и неотчужденную: в первой адекватные «показатели» ее достижений суть безлично-унифицированные данные о вещах, об овеществленных{503}результатах; вторая же призвана выдвинуть в качестве своих решающих исторических преимуществ не вещные параметры, а самих людей-личностей, в которых она сама находит свое оправдание и окончательное резюме, — никоим образом не наоборот.) Само собой разумеется, для процессов человеческого самообретения далеко не безразлично, предоставляет ли социальный порядок вещей каждому в распоряжение все условия для образования или подчиняет их критериям заданной, утилитарной целесообразности; служит ли этот порядок самому всестороннему и самому полному общению или относится к нему как к всего лишь своему служебному средству. Однако, каковы бы ни были предметные условия для образования и общения вся полнота смысловых богатств унаследованной культуры раскрывается только тому, кто поистине заново образует из нее самого себя — не вооружается ею как системой средств, не утилизует как сумму полезностей, не накопляет ее результаты как свой багаж или материал для респектабельно-цивилизованного панциря, а в самой творческой жизни культуры находит то многогранное содержание, которое единственно достойно быть обителью его личностного Я. Только тому, кто творчески индивидуализует культурную историю в самом себе, в своем духовно-душевном мире. И тогда вся история раскрывается как в конечном счете история таких творческих индивидуализаций, преемственно надстраивающихся над своими предшественниками, — как бесконечная полифония личностных развитий.

Бесспорно, что охарактеризованная преемственность включает в себя передачуорудийдеятельности, формы и способов общения, системы социальных связей и всего того, чем она обрастает. Но одно и то же предметно-определенное орудие есть далеко не одно и то же для разных деятельностей, разных степеней освоения его логики, разных уровней его распредмечивания. Одна и та же система социальных связей — далеко не одна и та же для разных субъектов, с разными способами подключения к ней, с разными «ансамблями общественных отношений»{504}, вобранных внутрь их собственной сущности. А самое главное: всякоечеловеческоеорудие деятельности, прежде чем стать средством и для того, чтобы стать средством, сначала должно быть формой самоопредмечивания человека. И в своей глубочайшей сути оно всегда есть прежде всегоне полезность, а объектное воплощение субъектного бытия,не нечто, служащее внешне-утилитарной целесообразности, а предметная мера освоенности всех «измерений» природного мира — пространства, времени, сущностей и т. п. Всякая система социальных связей, прежде чем оказаться низведенной до формы сосуществования и внешнего взаимодействия индивидов, сначала должна быть для человека способной принять жизнь других людей как субъектоввнутрьсвоей собственной жизни. И в своей глубочайшей сути общественное отношение всегда есть не вторичноесо-отношение замкнутого существования одного субъекта с другими столь же замкнутыми существованиями, а то первичное и внутреннее отношение каждого человека к другому, в котором ониделаютдруг друга и самих себя личностями и обязаны друг другу самимбытиемв качестве личностей. Иначе говоря, прежде чемвступитьв со-отношения с другими индивидами, человек должен бытьсам образовантакими отношениями, которые не внешни ему, но суть отношения его ксамому себеи к тем, чье бытие для него неотъемлемо принадлежит его собственному бытию. В таком первичном общественном отношении каждый относится к Другому Я не как к одному из множества людей, а как индивидуализирующему в себе все человечество в его целостности: Другой есть для него олицетворенный Гуманитет.

Обращаясь богатством культуры просто как с внешними полезными результатами, готовыми и замкнутыми в своей вещности, индивид практически унижает не только дело творцов культуры, но и самого себя. Он низводит себя до уровня вещного утилизатора. И только проникая в диалектически противоречивый, творческий ритм культурно-исторического процесса, в котором все кажущееся прочно вещным растворено, человек находит путь к своему действительному, а не мнимо-воображаемому достоинству. К достоинству, основание которого — не в формальных показателях и эрзац-качествах, с которыми имеют дело ходячее мнение, престижная конкуренция и чиновничья санкция, а исключительно в собственной воспитанности — познавательной, нравственной, художественной.

Знания, нормы и оценки становятся образующими собой человеческое Я лишь тогда, когда они самостоятельно выработаны как ответы на вопросы, перед которыми останавливается вся индивидуальная жизнь и без решения которых она была бы бессмысленна и невозможна. Когда они рождаются из противоречий не между посторонними человеку антитезами внешнего существования, а в самой смысловой сердцевине всей его жизни, из противоречий его существования самому себе. Когда они находятся как открытия в поиске не какого-то внешнего, чужеродного предмета, а самого себя — своего достоинства, высших оснований своего бытия и своих безусловных святынь. Эти знания, нормы и оценки могут совпадать и гармонизировать со знаниями, нормами и оценками Других, а могут и расходиться с ними, — дело не в этом. Дело в том, что они суть убеждения, т. е. не представления о каком-то бытии, которому совершенно безразлично, представляют ли его или нет, — ведь оно все равно есть, — но способБЫТЬсамим собой. Не просто ведать про некое иное бытие, помнить про него, понимать его и т. п, а именноБЫТЬ,так что «вычесть» из человека эти его убеждения можно только вместе с его жизнью, с его действительным существованием.

В этом-то духовно-душевном личностном бытии и находится центр, из которого исходит вектор собственно человеческой прогрессирующей активности. Прогрессирующей — в смысле расширения и углубления человеческой способностижить миром, его неисчерпаемой проблемностью, его задачами, его принципиально новыми возможностями, возникающими из творчества. В смысле все большей и большей участливости и ответственности за происходящее в мире. В смысле все большей культурно-исторической обогащенности и благодаря ей — все большей открытости.

Чем содержательнее становится активность, тем больше она включает в себя всяческих опосредствований: накопленных историческим опытом и дорого оплаченными уроками прошлого, перспективами роста отдаленных и весьма многозначных, трудно контролируемых последствий, все более густой и разветвленной сетью связей и судьбами других людей и даже народов, присутствием в логике действия резко расширяющейся ответственности за участие или неучастие в определенных событиях современной истории, за индивидуальные и коллективные решения или не-решения проблем человеческой жизни… Человеческая активность несет в себе все больший заряд смысловых напряжений, прямых и косвенных зависимостей и значений, противоречивых альтернатив и антитетических условий выбора, различных оснований и способов принятия решений. Во всем этом надо трезво разбираться, за всем следить, все видеть и учитывать, все взвешивать и предусматривать, обо всем ответственно судить и решать. Ведь мир делается столь тесен, что риск «нарубить дров» чрезвычайно велик. И не ведать об этом риске сегодня безрассудно, безнравственно и даже преступно. Что и говорить — подлинно современная человеческая активность неузнаваемо далека от стихийно-импульсивной, естественно-непосредственной, наивнопрямолинейной активности по лихому правилу: «Смело режь! А потом виднее будет, какотмерять!»

Нет уж! Теперь вступает в свои исторически необходимые права иное правило, — то, которое требует держать все и всяческие «режущие» действия под неотступным личностно-нравственным контролем, ориентированным на задачи типа «семь раз отмерь». И к тому жесемеркаэта символизирует собою далеко не простое, монотонно-повторительное количество, а такие качества, которые меняютВСе.

Можно, пожалуй, наблюсти своего родаза конпрогрессирования человеческой активности: с каждым шагом доля активностипотенциальнойвсе более существенно возрастает по сравнению с долейактуальновыполняемых действий. Доля активностиидеальной{505}, семь-раз-отмеривающей деятельности, занятой конструированием будущей реальности, — все больше возрастает по сравнению с долей практически-реализуемых актов. Долявнутреннейработы субъекта над самим собой, работы, посвященной все более совершенному «отмериванию» и непрестанному воспитаниюспособности«отмерять», все больше возрастает по сравнению с долейвнешних, поведенческихпоступков, когда приходится «резать» просто с той способностью «отмерять», какая есть налицо.

Согласно этому закону, над деятельностью, занятой изготовлением всяких актуально требующихся результатов, в человеческой культуревсе больше преобладаетдеятельность, направленная на развитие путей и способов получения этих, а, может быть, и совсем иных результатов, на преображение самих причин потребностей в этих результатах, на воспитание человеческих способностей желать и созидать — созидать не только желаемые результаты, а и самого себя как нуждающегося, может быть, и совсем иного. При этом здесь, конечно, можно заметить и почти с математической строгостью зафиксировать тенденцию к перевесу развитиясредствдальнейшего развития, а среди них — средств второго, третьего и еще более высоких порядков. Однако суть культурно-исторического, человеческого прогресса не в этом, а в том, что многообразные содержания, шаг за шагом вовлекаемые в сферу культуры первоначально в качестве средств, раскрываются человеком как обогащающие собою область человеческих целей. Речь идет, разумеется, не об утрате человеком свих высоких, гуманистических критериев, не о его самопорабощении вещными средствами, которым он сам начинает служить вместо того, чтобы они служили ему, — короче говоря, не о самоотчуждении, — но именно об обогащении гуманистического смысла человеческого бытия благодаря открытию и созиданию принципиально новых его возможностей, прежде остававшихся за гранью все-еще-невозможного. Речь идет не о перенесении целей с собственно человеческого на вещное, не о раздвижении границ «собственно человеческого», а о переходе от достойного к более достойному. Дело заключается, следовательно, не в таком преобладании развития самих человеческих созидательных сил над их применением, которое посвящает себя лишь экспансии в мир созидаемых и преобразуемых предметов, а в принципиальном преображении самих человеческих сущностных сил, развитие которых, по словам Маркса, становитсясамо целью{506}. В том, что задача развивать, совершенствовать и творить формысамого мирастановится преемственно переходящей в задачу самопрогрессированиячеловеческихспособностей. Наиболее полная посвященность активности унаследованным возможностям мира — тому, чтобы преображать его как универсум бесконечности многих бесконечных многообразий, становится все более равносильной посвященности ее тому, чтобы универсализовать в еще большей степени и поднять еще выше сами сущностные силы человека-творца. Обращенность на себя в этом смысле становится не автаркическим самозамыканием, но, напротив, высшим резюме предельной открытости миру, погруженному в него, и приятия его существования внутрь своего собственного смыслового существования. За умениежитьмиром он отвечает тем, что как бы начинает жить тобою, превращаясвоивозможности в твои собственные, в тенденции твоего восхождения. На философском языке об этом говорят: человек делает себясубстанциальнымсуществом{507}.

Убогие на это возразят: все это слишком трудно — так же трудно, какбыть богом{508}. — Что ж, пусть таково будет еще одно определение, метафорически поясняющее, что значит быть человеком до конца. Что значит быть по-человечески активным. И что значит прогресс этой активности.

Ах, вот что! — спохватится упростительство, — прогресс активности! Коли этак, почему бы не реабилитировать четкий лозунг: «Да здравствует дальнейшая неуклонная…!»

Дальнейшая?

Неуклонная?

Но ведь если подумать хоть чуточку, то это не что иное, как призыв все решительнее и решительнее «резать», все меньше и меньше удосуживаясь отвлекаться на какие-то там «измерения». Призыв, диаметрально противоположный тому действительному движению, которое мы назвали законом прогрессирования человеческой активности. Стало быть, призыв идти не вперед, аназад!

Да и вообще не пора ли понять, что с завидным упорством пытаться превращать некое дело в «дальнейшее и неуклонное» значит оказывать ему медвежью услугу. Это значит не понимать, что не действием слепой силы инерции (единственной истинно прямолинейной силы!), не увековечиванием настоящего, не консервированием его тенденций, а только через уклонение от инерции, только через творческий пересмотр и критическую переделку действительности и всех ее духовных достояний, только через отказ «резать» по одним лишь установившимся «мерилам» возможен действительный прогресс.

И еще нельзя забывать о том, что упростительство своей примитивной агитацией за активность не только свидетельствует о присущем ей глубоком безразличии к сути истории, к ее человеческому смыслу. Не только, следовательно, само есть на делепассивв самом дурном значении этого слова. Оно еще и вызывает на себя крайне скверную реакцию —скепсис и апатию, опускание рук у всех, кому очень скоро становится противно от всех ее подделок под прогресс, но кому все же удается внушить, будто никакой иной, никакой настоящий человеческий прогрессе, не похожий на этот мнимый, — невозможен. А ведь апатия — это угасание всего человеческого в человеке, затухание жизненной энергии, закрытие мира для обессилевшего духа. Это — предательство человеческого бытия и человеческой ответственности за бытие.