Самое близкое постигается через самое далекое, а самoe далекое открывается внутри самого близкого{708}.

Среди всевозможных задач, так или иначе входящих в общественно-человеческую предметную деятельность, есть много и таких, которые не требуют никакой самокритической рефлексии, или переосмысления людьми своей собственной сущности. Конечно, такие задачи могут занимать весьма различное место в жизненной судьбе человека: в одних случаях они совершенно заполняют ее собою, поглощая самого человека; в других же, напротив, они подчинены какой-то смысловой иерархии, восходящей к лично избранным сверхзадачам… Однако, остается несомненным фактом, что сами по себе такие задачи не оставляют почти никакой возможности (и не содержат никакой необходимости) прибегать к самоанализу. Если же последний все-таки в них вторгается, то с точки зрения исправного исполнения таких задач он не только неуместен, а и способен помешать нормальному общепринятому ритму продуктивной деловитости. Отсюда подчас и возникает недоверие даже к весьма ограниченным формам самопознания. Анализировать самого себя и разбираться в своей собственной сущности — это кажется чем-то уводящим прочь от настоящего дела, отвлекающим от производительных и подлинно эффективных занятий, короче говоря, — от практики, приносящей непосредственно ощутимые результаты. Ведь если некое занятие непроизводительно, то его надо сводить к минимуму и изживать. Так саморефлексия предстает в обликевредного«самокопания»… «Довольно в самого себя глядеть — все высмотрел, все выкроил до крохи; пора бы знать, как говорится, честь, чтобы воздать отчизне и эпохе»[709].

Таким образом и выходит, что человеку, если он весь целиком погружен в задачи без саморефлексии, оказывается достаточно иметь некий однажды полученный неизменныйминимумпредставлений и оценок самого себя. Вновь и вновь обращаться к осознанию этого минимума и «в самого себя глядеть» вот в такого, редуцированного к простому неизменному облику (вернее сказать, замещенного этим неизменным обликом) — действительно не имеет никакого смысла. Ведь когда индивид обходится указанным минимумом, тогда поистине нужно и уместно всего лишь удерживать этот минимум в подразумеваемом плане, а «самокопанием» не заниматься. Все внимание при этом переносится на соблюдение и обеспечение социально необходимого ритма продуктивной деловитости, на то, чтобы направить всю энергиютолько во вне, только на полезно-практическую результативность. Ибовнутризадач без саморефлексии всякое дело, поставленное на служение «отчизне и эпохе», выступает как направленное только в сторону,противоположнуюпо отношению к вектору самопознания и самоанализа. В пределах таких (назовем их отныне безрефлексивными) задач трудно даже и подумать и догадаться о том, что Зов Отчизны — без каких бы то ни было заранее поставленных конечных пределов и мерил принятый — может потребовать как раз ради сугубо практического дела отнюдь не отвращать взора, и, притом, именно критического взора, от самого себя. Где сама объективная логика принятых задач не позволяет субъекту ограничиться простым неизменным минимумом представлений и оценок себя, там вновь и вновь «вглядываться в самого себя» есть нечто обязательное и насущное, нечто необходимо принадлежащее самому делу. Но все зависит, конечно, от характера задач.

Безрефлексивные задачи вовсе не выдуманы каким-то субъективистским произволом. Взятые на своем месте, безрефлексивные задачи образуют собою низшую ступень или принадлежат низшей ступени великой историческойшколы объективности, которую проходит человек в своем культурно-историческом восхождении. В индивиде, призванном проходить эту ступень, хотя уже и есть умениепользоватьсязаконами окружающей объективной обстановки, как законами природы — по логике хитрости, — но нет еще внутреннего приятия их в свой субъективный мир, так, что его позиция символизируется красноречивым признанием героя «Записок из подполья» Ф. М. Достоевского: «…Да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне… эти законы и дважды два четыре не нравятся?»[710]Эта позиция достойна встречать против себя лишь нижний, самый грубый — объектновещный уровень универсальной гармонии, лишь натуралистический облик беспредельной объективной диалектики. И в принудительной силе законов этого уровня находить воспитывающую его власть объективной логики.

Однако, в реальной исторической картине многое обстоит вовсе не так просто. Прежде всего, задачи с минимумом «оригинальности» и предметной новизны могут быть отнюдь не только слепо-исполнительскими, требующими лишь рабского соблюдения регламентаций или стандартного утилитарного функционирования индивида в качестве средства (сознательной «вещи»), не только «частичными работами», объединяемыми в систему бездушно-механическими связями производственной машинерии. Такие задачи могут быть, хотя и гораздо реже, в высшей степени ответственными и даже тем более содержательными, чем строже они ориентированы именно на восстановление в неприкосновенности некоего забытого традиционного предметного смысла, т. е. на утверждение не каких-то обновляющих коррективов, но верности самому по себе первозданному оригиналу древней культурной ценности. Когда такая деятельность не замыкается в рамках архивно-музейных хранилищ, она предполагает тогда в человеке немалое духовноемужество объективности, преодолевающее всю тяжесть многовековых искажений и наслоений. Это — своего рода творчество, причем всежизненное, целостное, подвижническое творчество, но лишь всецело отдавшее себя и посвятившее себя до поры до времени именно реставрациинаследия, полноте и чистоте преемства. На такомне-обновленчестве поистине держится вся глубинная культурная история. Самокритическая рефлексия здесь нужна самая неотступная и беспощадная, при всей «догматичности» решаемой задачи.

На другой стороне мы можем встретить явления не менее резко противоречащие линейной схеме — в тенденциях творчества, идущих от времен Возрождения через Просвещение и Романтизм и заключающих в себе элемент своего рода профессионализации творческой деятельности как особенного, выделенного занятия, соотнесенного со всей системой разделения деятельности. В этих тенденциях издавна можно наблюдать не усиление нравственной самодисциплины и духовной ответственности у индивидов-«творцов», а даже совсем наоборот: склонность иногда к снижению их, а в крайних случаях — и к полному от них отказу. Это может показаться чрезмерно парадоксальным, но это факт, что в некоторых отношениях анти-рефлексивная позиция индивида-«творца» оказывается аналогичной предельно не-творческой позиции «частичного индивида» — функционера-исполнителя «частичной работы».

Особенный частный случай такого безразличного ролевого творчества составляет профессиональное теоретизирование, избравшее своимобъектомне что иное, как саму же тематику самопознания. Возможность и даже успешность такого специального занятия нисколько не опровергает изложенных выше соображений: в этом случае «творец»-теоретик имеет дело с предметом своего неприятия, как с жертвой интеллектуальной вивисекции. Вместо того чтобы пассивно избегать соприкосновения с чуждой ему областью, он ведет защиту посредством активных наступательных действий, во всеоружии аналитических категорий. И именно это оружие обеспечивает тудистанциюидеализации и теоретизирования, которая позволяет ему также и бытийственно оставаться на дистанции от своего предмета. Он тем надежнее избавляет себя от внутренней работы над собой, претворяющей логику саморефлексии, чем профессиональнее замыкает «эту» логику в рамки условных, безличных абстрактно-всеобщих форм, предназначенных «для всех других», — в рамки объектно-вещных моделей.

Если взять деятельность в аспекте распредмечивания, то она непрестанно встречает и принимает в свое течение, во-первых, то, что раньше было застывшей готовой формой, или результатом какой-то иной деятельности и что было передано субъекту связями преемства, а, во-вторых, — какие-то прежде не участвовавшие в процессе стороны, или аспекты, или виртуальные слои бытия самого субъекта, «пробуждает» их к актуальному и непосредственно действенному бытию и тем самым расширяет свои возможности. Иначе говоря, человек не тольковнесебя самого, такого, каким прежде он себя осуществил своей сознательной волей и своими решениями, может встречать и распредмечивать нечто неожиданное для него и могущее обогатить его актуально протекающий жизненный процесс, но еще ивнутри самого себя. И эта способность встречать и открывать в себе самом относительно новые, непробужденные раньше слои своего субъектного бытия есть кардинальная предпосылка способности устремляться во вне себя не напрасно, не попусту. Только тому, кто верен неисчерпаемости самого себя вглубь, делаются все более доступными также и неисчерпаемые глубины мира миров — физического, живого, культурно-исторического. Вопрос — лишь в степени исторически выработанной открытости.

Однако для всей «предыстории человечества» характерно то, что созидание людьми своей собственной жизни и их самоизменение выступает как всего лишь косвенный, или побочный продукт задач сугубо объектных, как скрытое и невольное, часто лишь вынужденное следствие такого созидания, которое направленоявным образомна вещи, на бессубъектную (или предполагаемую таковой) внешнюю среду. Хуже того, когда все-таки обращают внимание также и на задачи гуманитарно-воспитательные в самом широком значении, то они предстают не в их собственном содержании, а просто как нечто сугубопроизводноеи функционально зависимое от задач чисто объектных.

Так общественно-человеческая деятельность обретает форму осуществления исторически превратную — формуобъектно-вещной активности. В деятельности как таковой согласно ее сущности и ее понятию, субъективный{711}процесс самоизменения главенствует над объектным: человек преобразует обстоятельства лишь ради того, чтобы достигнуть преобразования самого себя. В объектно-вещной активности, напротив, все перевернуто вверх дном: объектно-вещная задача выступает как самодостаточная, самоцельная, люди же всего лишь вынуждены учитывать требования, которые такая задача всякий раз предъявляет к решающему ее субъекту и более или менее внешне приспособляться к таким требованиям, подгонять себя под них. Когда же именно объектно-вещная активность делается преобладающим способом жизненного поведения человека и его отношения к другим, тогда — в качестве ее универсализации и экстраполяции на всякую вообще возможную действительность — выступает позиция индивида (или, что принципиально одно и то же, группы индивидов, некоего социума) какцентра, из которого, как из начальной точки всякого возможного отсчета и средоточия всех возможных мерил, исходит объектно-вещная активность. Занимать такую позицию для индивида равносильно удержанию себя в состоянии самоканонизации, самоконсервации и самотождественности: вопреки всей беспредельной диалектике, зовущей его к преобразованию самого себя, он всемерно старается оставатьсяпостоянной величиной, изменять же стремится лишь внешний ему окружающей его мир объектов-вещей. Всю свою энергию обновления, способную преодолевать косную силу инерции ради утверждения небывалых форм бытия, всю свою силу созидания и преобразования предметных содержаний, всю свою способность проблематизировать кажущиеся прочно окончательными предметы человек направляет во вне себя — в мир, подвергаемый воздействию его объектно-вещной активности и подчиняемый ее экспансии. Сам же человек все больше и больше подменяет свое собственное преобразование нерадикальными, поверхностными, внешне-ролевыми и функционально-адаптивными измерениями, не затрагивающими глубинных слоев его сущности. Внешняя переменчивость даже маскирует внутренний консерватизм. Но — напоминаем еще раз! — речь идет здесь только о том, что характеризует позицию объектно-вещной активности в ее чистом виде.

Имея перед собой эту превратную форму объектно-вещной активности, мы обретаем возможность в противовес ей проанализировать собственно деятельность, взятую строго и последовательноосвобожденнойот этой объектно-вещной активности, т. е. очищенной от всех сопряженных с этой последней превратных форм. Именно теперь подготовлена почва для рассмотрения внутренне присущих деятельности проблемных задач в порядке их восходящего уровня сложности.

Если требовательно и придирчиво посмотреть на термины «задача» и «проблема», то они оба невысоки достоинством. С точки зрения сути дела, неудачно в них то, что они придают выражаемому ими смыслу ненужный и искажающий оттенокзаданностиинаперед установленноститребуемого решения. Это дезориентрует именно тем, что указывает на якобы уже заранее имевшуюся определенную ориентацию, на некуюпред-решенность. Главное же в задаче, или проблеме, — этоНЕ-заданность,НЕ-предрешенность, смысловая диалектическая раскрытость в беспредельность. Поэтому всякая обретшая парадигмальную принадлежность задача, или проблема, уже вписывающаяся в заранее сформированные, готовые пределы, тем самым перестает быть носительницей той глубины и остроты противоречия, благодаря которым она обладает имманентной раскрытостью. Только в самый первый момент, в момент рождения, или в точке переходавсе еще не-задачив парадигмально определеннуюзадачуприсутствует и живет полнота ее диалектического смысла. В этот первый момент как бы мгновенно вспыхивает вся внутренняя сила ее диалектической напряженности, ее таинственности и загадочности, чтобы потом тотчас же остыть до чего-то лишенного беспредельного значения и вставленного в конечные рамки парадигмальных условий.

В своем первичном качестве задача («энигма») еще не имеет никакой локализованности внутри какой-то области культуры. Она не принадлежит ни одной из них исключительно, но в то же время заключает в себе начала каждой из них и все их вместе. Она — синтетична и содержит внутри своей первичной целостностивсе измерениякультуры: она одновременно задача и познавательная, и нравственная, и художественная и общительская. Она есть единство всех этих ее собственных граней[712].

Как же научиться методологически самоотчетливо входить и вникать в этумногомерностьзадачи? Это, по-видимому, вполне возможно, если идти по пути последовательно самокритичнойверностизадаче самой по себе, т. е. если субъект готов стремиться бескорыстноприобщитьсяк ней, вместо того чтобы притязатьприсвоитьили освоить ее и обратить в свое собственное функционально полезное средство, подчиненное оснащение и т. п. На этом пути поддаются предварительному очерчиванию по меньшей мере следующиетриступени. Эти ступени явятся вместе с тем тремя степенями возрастания необходимой для восхождения по нимобъективностисамого субъекта во всех аспектах его деятельностной жизни.

Ступень первая: задачи с достаточной логикой. Само собой разумеется, здесь речь идет об объективной логике предметного мира, а не о том, что субъект будто бы обладает достаточным ее богатством в познавательной и во всех иных формах. Ибо когда (в предельном случае) субъектного достояния, будь то способности или опыт, достаточно для решения задачи, тогданет вообщезадачи, нет проблемности для субъекта, а есть только повторительность. Следовательно, коль скоро имеет место неразрешенная ситуация — действительная задача, — значит, достояний субъекта заведомо недостаточно, причем навсехступенях сложности, известных нам и неизвестных. Отличие же первой ступени, ныне здесь рассматриваемой, заключается в том, что на ней необходимым и вместе с тем также и достаточным условием разрешимости встречащихся задач оказывается та объективная всеобщая логика, которая уже существует и которой подчиняется предмет задачи. Поэтому дело заключается в том, чтобыпознатьэту предсуществующую и выступающую в качестве готовой, законченной системы или завершенной гармонии объективную логику в предметном мире и чтобы применить ее к встретившейся задаче. Последнее, т. е. акт применения всеобщей логики к особенной задаче никогда не совершается автоматически и требует более или менее творческих усилий от субъекта, но все эти усилия в пределах данной ступени вполне могут и даже должны быть направляемы только «на частности» — только [на] особенные и единичные обстоятельства, которые дополняют собой и, как говорят в таких случаях, конкретизируют собою всеобщую логику, достаточную для получения решения.

Но больше всего хлопот доставляет на этой ступени, конечно же, не применение всеобщей логики, а ее разведка, ее распознание, ее открытие. Здесь по сути дела единственной возможной формой творчества как раз и выступает именнооткрытиевместе с практическими процессами, с ним сопряженными. Ибо всеобщая логика предположена достаточной, и если ее нет у нас налицо, значит, надо ее найти и добыть — точно так же, как добывают полезные ископаемые. В недрах бытия она таится вся целиком, предуготованная и ожидающая лишь ее извлечения наружу, очищения и применения. Отсюда — царящий на этой ступени познавательно-открывательский оптимизм: нет преград стремлению обогатить и усовершенствовать человеческое представление о мире и его законах, а, следовательно, нет и преград усилиям, применяющим познанную объективную логику мира к встречающимся задачам. Отсюда же проистекает и своего рода самокритическая рефлексия, сконцентрированная на том, чтобы расширять и исправлять человеческое знание и искусство решать задачи, исходя из законченной и внутри себя навсегда полной системы объективных законов и т. п.

Однако в этой односторонней концентрации рефлексивного внимания заключается и немалая опасность. Ведь убежденность в своем праве неограниченно далеко простирать свои познавательные и технические силы, устремляя их вглубь «недр» Вселенной, более того — упование на гарантированность конечного успеха такого рода начинаний, как бы долго они ни продолжали осуществляться и сколь бы дерзки ни становились, — такая позиция чревата столь же полным забвением неединственности задач этой первой ступени. Хуже того, на этой почве может сложиться игнорирование субъектом требований к самому себе, отличных от тех, которые ориентируют его лишь на экспансию и до-вооружение знанием о мире. А это ведет человека к ниспадению на позицию объектно-вещной активности.

Когда эта первая ступень задач возводится — на деле совершенно неправомерно — в единственную, тогда тем самым наносится серьезный ущерб самой субъектной способности ставить проблемы или принимать на себя задачи, даже просто допускать их существование или возможность. Горизонт проблематизации тогда замыкается задачами особенными и единичными, и складывается предубеждение, согласно которому проблемы или неразрешенные ситуации не могут быть всеобщими. Так вот и получается, будто в универсуме нет никаких всеобщих проблем и будто на уровне всеобщности царит мертвый Миропорядок: все (частное) «течет», но при этом в конечном счете — на уровне всеобщности —ничто не меняется! Так человек сам себе отказывает в способности радикально проблематизировать мир перед собой и поэтому вынужден ограничиться догматизированной «картиной» Миропорядка, которая не может не быть субъективистски предвзятой… Субстанциализм спинозистского типа — тому пример.

Ступень вторая: задачи с недостаточной логикой. Новизну этой ступени сравнительно с предыдущей вовсе не следует понимать так, будто она воздвигается на забвении задач с достаточной логикой, на уходе от них прочь — к чему-то начинающемуся независимо от них и безотносительно к ним. Вторая ступень — это не экзотическая страна, куда бегут те, кто не справился со своими задачами и кто выполнению должного предпочел поискать чего-нибудь «более подходящего», более приятного своей оригинальностью. Нет, совсем напротив, вторая ступень открывается лишь посредством максимально плодотворной и строго терпеливой проработки задач первой ступени. Только победа над их ограниченностью открывает врата дальше и выше. И тогда обнаруживается, что они еще не были задачами или проблемами в более полном смысле, но представляли собой всего лишь упрощенные и уплощенные проекции более богатой конкретности.

Каждая из задач с достаточной логикой, если хорошенько в нее углубиться, может предстать в обновленном облике — как задача уже с недостаточной логикой. Это значит, что то самоенеобходимоеусловие, благодаря которому задачи делались поддающимися осмыслению и становились разрешимыми, — всеобщая логика в ее предуготованности и завершенности — хотя и остается необходимым, ноперестает быть достаточным. Теперьта же самаявсеобщая логика — те же объективные законы, «правильности и регулярности», — предстает в своей принципиальной незавершенности и неполноте, более того — в своейнезавершимости, в своем вечном, беспредельном становлении, в не прекратимом процессе своего «строительства»:

«Здесь ничто без меня не завершено

и ничто не успело стать»[713].

Поэтому для решения всякой задачи на этой ступени никогда не хватает и принципиально не может никогда хватить того содержания всеобщей объективной логики, необходимой для ее решения, которое субъект может застать перед собой и которое он мог бы познавать все более и более полно, глубоко и точно неограниченно долгое время. Однако это не принижает ни на йоту значения нашей верности объективной всеобщей логике, а в пределе — всей беспредельной диалектике, не уменьшает важности способности субъекта быть объективным во всеобщих характеристиках мира. Скорее даже наоборот, это значение и эта важность здесьвозрастают. Объясняется же это возрастание тем, что здесь субъект призван быть объективным уже не только во всем том, что касается натурального и натуроподобного, объектно-вещного бытия, его закономерностей и его фактуальных проявлений, управляемых этими закономерностями, а еще и за пределами такого бытия. Факты и законызаставляютбыть верными им, и достоверность их обладает принудительной силой. Тот, кто не считается с ними, такими, каковы они суть на самом деле, рано или поздно больно ушибается о жестко-динамическую или упруго-вероятностную определенность. И это учит, подчас довольно грубыми способами — учит человека объективности. Гораздо труднее быть объективным там, где не действует никакая принудительность объектно-вещных форм или их тенденций и никая грубая сила не заставляет, не навязывает субъекту логики объектов-вещей. Там нужно искусство быть объективным, более тонкое и строгое, требовательное к себе и обязывающее себя к дисциплине при отсутствии внешних требований и внешней дисциплины. Ибо дело там идет осозидательном продленииили дополнении всеобщей объективной логики за ее стихийно или спонтанно данные контуры, за границы ее естественно ставшего облика.

Но ведь движение и развитие происходит повсюду и без участия людей, — возразят нам. — И оно не нуждается ни в каком продлении и дополнении со стороны субъекта, тем более — во всеобщих характеристиках. Однако это возражение отвлекается как раз от специфической атмосферы определенного типа, или ступени задач, — от «озадаченности» субъекта диалектикой бытия. Тольковнутритакой атмосферы можно увидеть и признать в мире —мир задачдля человеческой деятельности, причем задач сложно иерархизированных. В этой иерархии задач все — без исключений и изъятий — погружено в общий поток беспредельного, абсолютного движения становления. Поэтому-то мир «озадачивает» собою субъекта и являет ему бесконечное, неисчерпаемое поприще для деяния, искания, созидания. Но «озадачивать» субъекта мир может только благодаря своей незаконченности и диалектически-противоречивой раскрытостиво всехсвоих аспектах,на всехсвоих «этажах», измерениях и характеристиках — от уникально-единичных до универсально-всеобщих. Эту незаконченность и раскрытость, эту «недостроенность» мира в каждой точке его бытия не может «закрыть» и «достроить» никакоестихийное, спонтанное движение слепо-естественного типа. Даже сколь угодно долго протекающий слепо-естественный процесс, даже при любых сколь угодно громадных масштабах пространств и веществ, энергий и информаций, им захватываемых, не в состоянии заменить субъективного{714}, человеческого деяния и быть эквивалентным ему в своих исходах, или порождениях. Субъект, именно решая задачи, делает также и то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не сделала бы без него сама по себе стихийная игра слепых сил — делает не только в единичных событиях, а и во всеобщей объективной логике, в диалектике всего универсума. Человеческое деяние, как глубочайшим образомонтологическизначимое, надстроивается над мирозданием и продлевает собою его прежние характеристики даже всеобщие, даже универсально-логические… Быть строителем мира — таково предназначение человека во всеисторической, сверхстратегической перспективе.

Чрезвычайно велика ответственностьтакогодеяния. Ведь самое главное — совершать созидание так, чтобы оно действительно было благодарным и верным продлением всеобщей логики универсума, а не произвольным и паразитическим, уродливым наростом на теле космоса — наростом, озабоченным лишь самим собою и относящимся ко всему остальному вокруг себя потребительски-присвоительски. Вот тут-то и сказывается радикальная важность умения быть объективным у субъекта в решении такого рода задач: он призван максимально строго постигнуть преемственно наследуемое им от универсума богатство вселенской гармонии, богатство диалектики, дабы не внести в него пагубных искажений. Третьего не дано: либо человек верен диалектике, либо он портит мир и губит его.

Однако если бы человексначаладолжен был бы достаточно хорошо постигнуть объективные всеобщие характеристики универсума и лишьпотом, после успеха в этом деле впервые приступить к тому, чтобы продлевать и дополнять эти характеристики своим культурно-историческим созиданием, — т. е. если бы наследование и созидание были бы разделены во времени, — то ему никогда бы так и не удалось начать такое созидание. Ибо в реальной истории приобщенность человека к беспредельной диалектике остается неудовлетворительной. Более того, само унаследование логики бытия как ставшей, как предуготованной человеку и принятой за окончательную, т. е. само постижение и практическое соприкосновение стем, что есть, предполагает попытки человека понятьнечто большее — то, чего еще нет.Только в попытках продлить логику действительности за пределы ее контуров и дополнить ее своим созиданием — попытках смелых, но совершенно негарантированных и заведомо рискованных — он может узнать и то, что застал как предуготованное. Иначе говоря, только стараясь вновь и вновь решать задачи второй ступени, человек впервые преуспевает в решении задач первой ступени. Берясь за трудности большие, он впервые начинает справляться с трудностями меньшими — такова диалектика! Поэтому, конечно же, велик отрицательный опыт исторически сменяющих друг друга дерзких проб, «применявшихся» к восполнению мироздания. Они могут казаться жалкими, но в них всегда дышала светлая догадка о высоком будущем призвании человека — быть со-творцом, кладущим таже и свой камень в фундамент Вселенной.

Ступень третья: задачи для иного субъекта, т. е. недоступные и запредельные по своей трудности из-за кардинального несовершенства наличного субъекта. Эта третья ступень относится к предыдущей почти так же, или во всяком случае — аналогично тому, как та относилась к ступени первой. Задачи для иного субъекта обнаруживаются тогда, когда человечество начинает осознавать принципиальную неразрешимость некоторых трудностей на путях даже продления объективной логики бытия. Ибо никакой смелости не хватает перед лицом таких проблем и загадок, которые требуют от субъекта обратить эту самую смелость на самого себя. И побеждать самого себя ограниченного и несовершенного. До такой победы, одерживаемой вновь и вновь, «мировые загадки» остаются неприступными.

Важно и трудно искусство всегда оставаться собою,

Но уйти от себя — это трудней во сто крат[715].

При столкновении с такого рода задачами в людях выявляется упорнейшая сила инерции, сила косной привычки: «…Они желают остаться тем, что они есть, требуя в то же время от общества (а если брать шире, — от всего мира вокруг себя. —Г. Б.) изменения, которое может возникнуть лишь из ихсобственногоизменения»[716]. Вот в этих-то словах и схватывается наилучшим образом специфическая суть задач третьей ступени: чтобы дойти до истинной их постановки, осмысления и решения, мало верности объективной логике действительности, какова онаесть, мало верности этой же логике, дополненной до такой, какова онаможет быть, —кроме всего этоготребуется еще и кардинальноесамоизменение субъекта, решающего эти задачи, требуется превращение его виного, сущностно инакового субъекта. Достаточное условие осмыслимости и разрешимости этих задач поистине может возникнуть лишь изсобственногопреобразования и преображения субъекта. Но это достаточное условие находится на своем надлежащем месте лишь тогда, когда оно надстраивается над недостаточными необходимыми условиями и продлевает их, усиливает их, дает им новую жизнь и полноту смысла. Если бы не было такого надстраивания, то мы имели бы лишь скверную карикатуру на третью ступень.

Здесь опять-таки существенна преемственная связь между всеми ступенями задач. До более высокой, а при излагаемом сейчас расчленении — до высшей ступени невозможно подняться, минуя или игнорируя, обходя стороной и перескакивая предыдущие — их надо, напротив, тщательнейшим образом проработать и удержать опыт решения свойственных им задач. Тогда и только тогда открывается та истина, что в задачах третьей ступени ничего не теряется, но все сохраняется — все, что обретено на прежних ступенях. Задачи для иного субъекта, конечно, суть задачи, требующиесубъективного{717}самоизменения, но это последнее здесь выступает не как происходящее в дурной, или пустой, выхолощенной илисубъективисткипонятной сфере «внутреннего мира», но как пронизывающее собою и захватывающее собою всю конкретность действительного бытия человека, весь его многомерный предметный мир культуры (где — «предметный» означает вовсе не «набитый» объектами-вещами). Это — такие задачи, которые в наибольшей степени составляют смысловое наполнение исторического процесса, взятого в его историософском подытожении — как «полное вырабатывание внутреннего человека»[718].

Лучше всего становится понятным, что такое задачи третьей ступени, тогда, когда они не решаются и даже вовсе не принимаются. Прежде всего тогда человек, поскольку он не растит в себе кардинальноиныеспособности, нежели те, которые он застал в себе, т. е., как говорится,иныеуши, дабы слышать, ииныеглаза, дабы видеть, лишает ссбя возможности даже соприкоснуться с некоторыми достойнейшими смысловыми потоками или процессами, которые, быть может, «стучатся в его душу», а он этого не замечает. «Целые неисчерпаемые области прекрасной и ужасной реальности, не учитываются нами… …Мы принимаем решения и действуем на основании того, как представляем действительное положение вещей, но действительное положение вещей представляется нами в прямой зависимости от того, как мы действуем! […]Бесценные вещи и бесценные области реального бытия проходят мимо наших ушей и наших глаз, если не подготовлены уши, чтобы слышать, и не подготовлены глаза, чтобы видеть, т. е, если наша деятельность и поведение направлены сейчас в другие стороны»[719]. Именно так и происходит при сохранении однажды сложившегося направления практического действования и образа жизни с его привычными стереотипами — происходит далеко не только в границах некоторого «сейчас», а нередко и всю жизнь… На протяжении всей жизни человек, или целая социальная группа, защищается от «неприемлемых» задач посредством ихневидения и неслышания, т. е. механизмов психологической блокировки и невосприятия. Такая защита охраняет инерцию — то ли рутинную, то ли бунтовщическую — от действительного, творчески-раскрытого богатства возможностей бытия.

Но есть еще и активная защита, предупредительно агрессивная. Таковаборьба против задач, направленная на то, чтобысломать, исказить или подменить, выхолостить и сделать чем-то безжизненным, отвлеченньм и ничтожнымсаму действительную логику этих задач в т[ом] ч[исле] под видом формального их приятия, под маской псевдоприятия. Такое псевдоприятие бывает хуже всякого неприятия и игнорирования. В свое время Георг Лихтенберг заметил: «Мы, правда, уже не бьем стол, о который стукнулись, но для других подобных же ударов мы изобрели слово «судьба», которую виним во всем»[720]. Так вместо признания своей вменяемости, своейответственностии, следовательно, нравственнойвины —как за явные, так и за неявные поступки[721], индивид перекладывает ее на внешние объективные обстоятельства, на тот «стол», об который он сам ударился, и на ту судьбу, которую на самом деле сам себе насудил своими делами или бегством от дел своих — искусством «отделываться» от них, — на судьбу, проникнутую логикой бумеранга. Созданные человеком и приведенные им в угрожающее движение судьбические бумеранги предстают ему как углы того самого враждебного ему «стола», против которого он ощущает себя призванным восстать и повести войну за свое от него избавление. Эта борьба, направленная на «освобождение» от задач и исполненная решимостью подвергнуть их любой форме активного отрицания, может принимать весьма различные формы, подчас достаточно изощренные и «хитрые».

Оставим здесь вне поля нашего специального внимания наиболее грубые из упомянутых форм — те, которые можно было бы назвать дикими и нецивилизованными (если бы цивилизация как таковая не заключала бы в себе стольковозможностей, к тому же умножаемых усердно, именно для технического и т. п. вооружения человека и человечествапротивадекватного, несвоемерного приятия наиболее сложных и тонких объективных задач). Сейчас гораздо важнее для нашего рассмотрения те псевдодуховные, но проникающие в сферу, принадлежащую по праву культуре, или во всяком случае нарастающие на культурных содержанияхспособы и приемыразрушительно-нигилистическойзащитыот задач и проблем, загадок и тайн. Они-то и становятся средствами неприятия задач третьей ступени, т. е. средствами неприятия многомернойполнотыи конкретности задач вообще.

Во-первых, это способы всяческогоснижения, т. е. подмены действительных проблем их карикатурными подобиями, лишенными существенности, обессмысленными и обезжизненными, превращенными в достойные пренебрежения суетные пустяки, в нечто скучно унифицированное, статистически привычное и уже успевшее всем надоесть. В таком карикатурном облачении и в атмосфере сниженности до чего-то ничтожного задачи кажутся уже вовсе не тем, что они суть на самом деле, и от них ничего не стоит отмахнуться, а может быть, даже и не заметить их. Эти способы снижения чрезвычайно агрессивны и повсюду навязываются сознанию и воле, вниманию и памяти, — они пропитывают собой самый язык человеческой речи. Поэтому одного только называния какого-то предметасловомоказывается достаточно для того, чтобы спустить его в мир заурядностей и поставитьнижеобычно непереходимогопорога серьезности. Не случайно, как говорится издревле, о самом важном и ценимом страшно вымолвить. Мысль изреченная, если еще и не обратилась в ложь, то во всяком случае утратила в атмосфере снижения всякий шанс на присутствие в форме ее изложения смыслов абсолютно значимых, высоко ценностных, уникальных и святых для говорящего. Особенно это касается пафоса: он обречен звучать фальшиво. Фильтр языковой восприимчивости не пропускает сколько-нибудь насыщенных и глубоко символичных обращений, и они вызывают лишь глухоту к себе, если не раздражение. Чтобы какой-то смысл мог быть донесен в этой атмосфере до слушателей, его надо разбавлять «сермяжной» речью до гомеопатических дозировок… Преодолеть эту атмосферу и ее активную навязчивость бывает очень трудно.

Но особенно сильно работает на снижение априори любых могущих встретиться содержаний и на обезвреживание их «озадачивающего» характера массовая псевдокультура комизации. Последняя дает сознанию установку на то, чтобы окрасить в тонироническогонеприятия что бы то ни было слишком большое, выходящее за пределы привычного, парадигмального кругозора и превышающее пороговую силу значительности. Пагубный обман и самообман здесь состоит в том, что приемы осмеяния и деструктивного снижения выступают замаскированными под «чувство юмора», без которого и на самом деле невозможна никакая смысловая иерархия (без него великое ставится рядом с ничтожным, и утрачивает соизмеримость…). К сожалению, нередко именно снижающие способы комизации культивируют «душевное» искусство, хотя в большей степени это присуще его потребительским формам (кич-«культуре»).

Своеобразную форму снижения ради активной защиты от нежданных и нежелательных задач представляет собой доктринально исключительный способконцептуализации(обладающий прерогативой). Стоит только на богатые содержанием и, возможно, совершенно новые задачи наложить категориальные «сети», наделенные достаточной жесткостью, как от их неисчерпаемого богатства остается только нечто, наперед предусмотренное и подчиненное уже известным и устоявшимся парадигмальным нормам и рамкам. Все же остальное — испаряется вместе с воцарением и именно в силу концептуальной истолкованности. В этом смысле истолковать — значит блокировать проблемы или даже вовсе депроблематизировать: «Бесконечная смысловая перспектива символа закрывается при таком подходе тем или иным «окончательным» истолкованием, приписывающим определенному слою реальности… исключительное право быть смыслом всех смыслов и ничего не означать самому»[722]. В конечном счете такая десимволизация служит лишь охранению от самокритики некой инерции и, главное, того ущербного «образа» своего собственного я, который однажды сложился и стал выражением безрефлексной позиции индивида — позиции объектной активности.

Однако самый коварный способ умерщвления задач заключается не в их явном снижении, а в их своего рода превознесении. Под видом высочайшего уважения и едва ли не поклонения перед задачей ее удаляют в почетную ссылку — подальше от процесса практически-действительной жизни, от реальных прямых поступков и решений. Всякую «серьезную» задачу изолируют и помещают в некое замкнутое, искусственно вынесенное за пределы настоящего и безусловно человеческого бытия пространство — пространство архивно-условной выключенности и небытия. И там — но и только! — подвергают «признанию» в их самом широчайшем значении. Только в таком парализованном виде, только в такой отвлеченной и мертвящей форме их делают предметомценительства. «От чрезмерного уважения к идеям… их не осуществляют… делают их предметом культа, но не культивируют их»[723]. Такое ценительство в свою очередь многолико. То оно прибегает к научно-теоретическим средствам, «возвеличивая» и обобщая исходную задачу до такой степени, что та утрачивает последние остатки жизненной остроты и конкретно-действенной напряженности. То оно выращивает из задачи прохладно-игровой и ни к чему непосредственно не обязывающий, дистантно-эстетический идеал, на высоте которого она уже не требует решать ее применительно к здешним и теперешним условиям. То оно изготовляет из задачи материал для отвлеченного доктриального морализирования — вполне нарциссистского занятия. Во всех случаях такое «признание» задачи парализует ее гораздо надежнее, нежели отвержение.

Из того, какую именно «технологию» приемов вызывает к существованию неприятие задач третьей ступени, видно, что борьба противэтихзадач по своей глубинной сути не может не быть противлением всепронизывающей диалектической противоречивости и непрестанно «озадачивающей» человека диалектически-творческой раскрытости мира. Это — в конечном счете есть бунт против диалектики вообще. И против всяких задач, как зовущих к участливому и ответственному приобщению к диалектике в ее беспредельности и неисчерпаемости.

Подобно тому как способность решать задачи первой ступени предполагала устремление субъекта возвести их на ступень вторую, так и работа на второй ступени предполагает в свою очередь еще гораздо более трудную работу на ступени третьей. Эту последнюю невозможно отложить на потом — до времени, когда человечество сначала достаточно преуспеет в задачах низших ступеней. Продлевать всеобщую логику миравнесебя научается на самом деле только такой человек, который научается самогосебя превращать в достойного продлевателя —поистиневнутрь и вглубьсебя! — наследуемой им логики действительности. Если сам человек не в состоянии быть внутри себя адекватным всей беспредельной объективной диалектике и именновнутренне отвечатьее гармонии, т. е. если он не может самого себя явить в качестве сгармонизированного с нею, тотакже и вне себя он не сможетположить в строительство мироздания адекватного ему и гармонически отвечающего ему «камня». Или, говоря еще иначе: если субъект сам не вписывается в объективную логику универсума, то он не способен вписать в нее также и своих дел и произведений. С точки зрения объектно-вещной активности вообще не допускается подобного вопроса: отвечает ли человек миру, достоин ли он мира? Но покидая позицию объектно-вещной активности и соответствующего ей антропоцентризма, мы переходим к рассмотрению отношения человека и универсума как отношений не односторонних, а двусторонних, взаимных. И тогда со всей остротой и насущностью возникает перед нами необходимость быть, или, вернее, становиться достойными присутствовать в мире. Это значит, что мы уже не подразумеваем своего права просто-напросто оставаться такими, каковы мы стихийно были и есть, и больше не позволяем себе навязываться космосу или даже вламываться в него непрошенно и нежданно со своим собственнымМерилом Всем Вещам, но, напротив, к самим себе прилагаемМерило беспредельной диалектикии стремимся стать верными ему.

Вот здесь-то и делается понятным то, насколько не гарантировано и никакой готовой шпаргалкой не подсказано умение субъекта быть объективным в процессе самоизменения и в то же время насколько ему важно все-таки быть таковым. Ведь человек не может быть достоин своего универсального со-творческого предназначения просто по своему устройству, как вещь, — стихийно будучи таким, каким себя застал и осознал. Человек призван непрестанноделатьсебя достойным, вырабатывать себя иустремлятьпроцесс своего самоизменения, ориентируясь на объективно понятые и принятые ориентиры диалектики… Но в том-то и дело, что эта работа, продлевающая логику мира внутрь субъектной сущности и дополняющая ее внутренним самосозиданием, еще менее вынуждена извне навязывающимся давлением фактов и естественных законов. Ибо она нисколько не есть функция от объектно-вещного обстояния дел, от натуралистических факторов окружающего бытия. Это значит, что человек не может в объектно-вещном бытии, особенно — в натуральном, найти для себя достаточный первообразец, повторяя и копируя или модифицируя и транспонируя который он осуществил бы процесс своего субъектного устремленного самоизменения. Логика субъектного самоизменения не содержится и не предзаложена в объектно-вещном бытии, она не может быть извлечена или получена из натуралистического уровня логики действительности — того уровня, который обладает принудительной силой влияния внутри своих границ. Если же субъект тем не менее вздумал бы образовать и построить свое собственное бытие по образу и подобию натурального, т. е. стал бы ориентировать свое самоизменение движением по логике, или, как говорил Спиноза, «по контурам» объектов-вещей, то из этой затеи вышло бы лишь снижение его до уровня объектов-вещей, своего рода десубъективизация и овещнение его. Субъектное самоизменение не может быть копией или подобием логики объектов-вещей.

Отсюда видно, что продлевать внутрь и вглубь себя логику действительности субъект призван вовсе не идя на поводу у достоверности объектно-вещного уровня, т. е. вовсе не посредством экстраполяцииэтогоуровня внутрь себя, но исключительно и только обращаясь к иным уровням, которые как раз и не обладают принудительной, «упрямой» достоверностью факта и естественного закона. Отсюда, кстати сказать, и вырастают все многоразличные ложные представления о сфере субъектного самоизменения как о такой, где нетникакойобъективной логики иникакойуниверсальной обязательности, но имеется некое пространство для своецентричной и своемерной воли — для произвола («субъект изменяет себя так, как ему заблагорассудится или как придет в голову — безотносительно к чему бы то ни было»). Но каковы же этииныеуровни беспредельной объективной диалектики? Коротко говоря, они суть объективно-аксиологические, или ценностные характеристики, или «измерения» универсума. Эти «измерения» открываются человеком не иначе, как через культуру в ее высших, духовных слоях — таких, которые живут лишь в процессе самого интенсивного, глубинного общения. Устремление к общительству — предпосылка не только приобщения, до даже и прикосновения к этим ценностным «измерениям».

Продлевание субъектом внутрь самого себятаких«измерений» беспредельной объективной диалектики уже не только не уподобляет его объектам-вещам, но как раз и совпадает с его собственным наиболее полным и раскрытым, творческим самосовершенствованием, с его эволюционным восхождением и, в самом глубоком смысле понятом, культурно-историческим прогрессированием. Задачи третьей ступени суть не что иное, как то самое неиссякаемое{724}содержание, которое питает собой восхождение и прогрессирование человека, не замкнутое внутри антропоцентристского горизонта, но посвященное совершенствованию и улучшениювсеговселенского бытия в целом, взятого в противоречиво-гармонической взаимности каждой его части с каждой другой.

Однако умение ставить и решать задачи третьего уровня ниоткуда не может прийти к человеку в готовом виде. Только в ходе многократных попыток сделать себя способным и достойным превозмогать их трудность, только через собирание ценного отрицательного опыта — только на пути исканий научается он справляться с ними. А по мере такого умения выходить к новым горизонтам через самоизменение ставятся и решаются также все задачи низших ступеней. Без него человек депроблематизировал бы самого себя и прекратил бы свое восхождение.