Особый литургический статус царя находит выражение прежде всего в характере приобщения св. Тайнам, который фиксируется в ритуале поставления на царство. Это выражается, в частности, во времени причащения царя (т. е. в том, когда — в какой момент литургии — он получал причастие) и в месте его причащения (т. е. в том, где — в какой части храма — он причащался). При этом царь явно уподобляется священнослужителям, и на определенном этапе это уподобление становится все более и более заметным. Поскольку причащению царя в ритуале возведения на престол непосредственно предшествует помазание на царство, особый характер его причащения естественно связывается именно со статусом помазанника.

Начиная, по-видимому, с поставления Федора Ивановича (1584 г.), который, как мы уже знаем, впервые был помазан на царство, царь причащается в то время, когда принято причащать священнослужителей (но не тогда, когда причащаются миряне!). Именно такой порядок устанавливается в статье «Чин или устав о еже како подобает помазати царя и великаго князя великим миром на венчание царскаго их венца на божественей литургии», которая входит в состав Формулярной редакции чина венчания на царство Ивана IV; как мы уже отмечали, данная редакция была составлена после того, как Иван IV стал царем, и определила порядок возведения на престол Федора Ивановича и последующих царей (см. Экскур I, с. 111сл.). Здесь читаем: «Внегда речет диакон «Вонмем», святитель же «Святая святым», причастився святитель божественым таинам телу и крови Господа нашего Исуса Христа и повелевает отврьсти царския Двери. И постилают ковер чист нов пред царскими дверми, и на него възлагают покров нов от бархата червьчата, и от него постилают бархаты и камки и до самаго царя. И потом святитель посылает архидиакона и протодиакона призвати царя на помазание святаго и великаго мира, и к причастию святых и животворящих Христовых таин»; после этого царь «во всем своем царском сану» идет по приготовленному для него пути к царским дверям, где святитель совершает помазание и затем причащает царя (см.: Барсов, 1883, с. 61-62, 86; Идея Рима…, с. 91; Доп. АИ, I, №39, с. 51; ДРВ, VII, с. 29-31)[220]. Итак, согласно данному чинопоследованию помазание и причащение царя происходит сразу же после того, как причастится «святитель», т. е. митрополит или патриарх, совершающий обряд венчания на царство. Эта же статья фигурирует затем в чинах венчания на царство Федора Ивановича 31 мая 1584 г. (Идея Рима…, с. 117-118; СГГД, II, №51, с. 83; Шпаков, 1912, прилож., II, с. 120-122; ср.: ПСРЛ, XXXIV, 1978, с. 230-232), Михаила Федоровича 11 июля 1613 г. (СГГД, III, № 16, с. 84-85), а также в одной из редакций чина венчания Алексея Михайловича 28 сентября 1645 г. (Леонид, 1882, с. 31-33). Тот же порядок фиксируется и в чине венчания Бориса Годунова 1 сентября 1598 г. (Доп. АИ, I, № 145, с. 247-248)[221].

Более подробное описание мы находим в другой редакции чина венчания на царство Алексея Михайловича — в статье под названием «Чин и устав, како помазася Богом венчанный великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа Росии самодержец, святым великим многоценным миром, како причастися святых и животворящих таин тела и крови Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа святейшим Иосифом патриархом Московским и всеа Росии». Здесь читаем: «На той же святей божественной литоргии егда диаки певчие начата пети кенаник, и святейший Иосиф патриарх причастися святым божественным таинам телу и крови Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и повеле отверсти царския двери»; далее описывается приготовление «царского пути» от «царского места», где пребывает царь, к «царским дверям», где должно произойти помазание и причащение, после чего патриарх посылает «протодиакона Григорья да большого диакона призвати государя, царя и великого князя к помазанию… и ко причастию»; царь идет по уготованному пути «во всем своем царском чину» и останавливается «близь царских дверей», здесь патриарх совершает помазание и затем причащает царя из «потира со святым причастием тела и крови Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа», иначе говоря, со лжицы — так, как принято причащать мирян. После этого царь возвращается на «царское место», а патриарх возвращается в алтарь и причащает там всех священнослужителей, сослуживших ему на литургии, ср.: «А святейший Иосиф патриарх возвратися во святый олтарь, и двери царские затвори, причащая святых божественных тайн митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимандритов, и игуменов, и весь священнический и дияконский чин, которые с ним служили святую литоргию» (см.: ДРВ, VII, с. 287-293). Как видим, царь причащается после патриарха, но перед всеми остальными священнослужителями (в том числе перед митрополитами и другими архиереями!). При этом он причащается как мирянин: причастие дается ему у царских дверей, а не в алтаре, и он получает тело и кровь Христову вместе (со лжицы), а не отдельно, как принято при причащении священнослужителей.

Итак, царь причащается как мирянин, однако его причащение (как и помазание) происходит не после причащения духовенства (когда принято вообще причащать мирян), но между причащением патриарха и причащением остальных священнослужителей: оно как бы вклинивается в причащение духовенства.

*

В дальнейшем причащение царей перестает отличаться от причащения священнослужителей: со второй половины XVII в. цари начинают причащаться в алтаре — куда они вводятся царскими дверями — по чину священнослужителей (т. е. отдельно телу и крови Христовой), как это делали в свое время и византийские императоры[222]. Такой порядок фиксируется в чине поставления Федора Алексеевича (18 июня 1676 г.), и это отвечает общей тенденции к византинизации, характерной для второй половины XVII в. (см.: Живов и Успенский, 1987, с. 63 [= Успенский, I, с. 223-224]; Успенский, 1987, § 16.2, с. 277-279; ср. также: Попов, 1896, с. 191; Савва, 1901, с. 147; Смолим, I, с. 124). Так, в чине венчания на царство Федора Алексеевича читаем: «И егда диаки певчие начали петь кеноник, и святейший Иоаким патриарх причастися святых божественных таин тела и крови Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, таже причащал митрополитов, и архиепископов, и епископа, архимандритов и игуменов, протопопа и священниц, и по том повеле отверсти царские двери»; затем описывается помазание царя, которое происходит перед царскими дверями, после чего царя под руки вводят царскими дверями в алтарь, и ставят там, «не доступая святаго престола». Далее при закрытых царских дверях патриарх причащает его как священнослужителя, т. е. отдельно телу Христову с дискоса (когда причастие дается прямо в руки) и отдельно крови Христовой из потира: «И царския двери затвориша, и святейший патриарх, взем часть святаго тела и положи на дискос… такожде положи и крови Христовы в потирий… И взем даде от дискоса часть животворящаго тела в руки, и благочестивый государь причастися телу Христову, такожде подаде от потира и крови Христовы». После того как царь покидает алтарь, «святейший патриарх повеле двери царские затворити, и двум митрополитом повеле причастити диаконов, которые с ним служили божественную литургию» (см.: ДРВ, VII, с. 356-361; ПСЗ, II, № 648, с. 62-64; также формулярную редакцию чина: РНБ, Дух. акад. 27, л. 60об.-65; ср.: ДРВ, XI, с. 191; Барсов, 1883, с. 105)[223]. Ср. затем аналогичный ритуал в чине венчания на царство Ивана и Петра Алексеевичей 25 июня 1682 г. (ДРВ, VII, с. 461-466; ПСЗ, II, № 931, с. 433-435).

Указание, что царь причащается «не доступая святаго престола», по всей видимости, означает, что царь, в отличие от священника, не может сам себя причащать — подобно тому, как не может себя причащать и дьякон, перед которым причащается царь. Это отвечает литургическому статусу византийского императора, который, как известно, приравнивался к дьякону[224]. Вместе с тем в отличие от дьякона царя причащает патриарх, и в этом смысле он получает преимущество перед дьяконом[225]. Именно поэтому, надо полагать, царь причащался перед дьяконами.

Показательно, что царь причащается при закрытых царских дверях, как это принято при причащении священнослужителей.

Чин поставления на царство Федора Алексеевича был, по всей видимости, составлен при Алексее Михайловиче — подобно тому, как чин поставления на царство Федора Ивановича был в свое время составлен при Иване IV (см. с. 14 наст. изд.; Экскурс I, с. 111-112); именно при Алексее Михайловиче наблюдается вообще та тенденция к византинизации, о которой мы упоминали выше.

Во всяком случае уже Алексей Михайлович начинает причащаться в алтаре по чину священнослужителей, явно уподобляясь при этом византийскому императору. Ср. сообщение А. Мейерберга, относящееся к 1661-1662 гг.: «Если царь изволит приобщаться, то, сняв с себя венец, подходит к жертвеннику (престолу), чего не дозволяется никому из прочих. Они [все прочие] подходят только к порогу средних дверей [т. е. к царским дверям], где встречает их священник и приобщает» (Мейерберг, 1874, с. 95); хотя Мейерберг и не отмечает, что Алексей Михайлович приобщался по чину священнослужителей, по-видимому, это уже имело место.

Подробное описание того, как именно причащался Алексей Михайлович, мы находим в описании патриарших выходов за 1667 г.: «Апреля в 4 день, в великий четверток, божественную литургию в соборной церкви служили все три патриарха [Паисий Александрийский, Макарий Антиохийский и Иоасаф Московский]; в то время великий государь причащался пречистаго тела и пречистыя крове Христа Бога нашего во олтаре, по прежнему обычаю, у престола от рук вселенских патриархов: пречистое тело подал ему святейший Паисий папа и патриарх Александрейский, пречистую кровь Христа Бога нашего подал Макарий патриарх Антиохийский, дору святейший Иоасаф патриарх Московский. И потом великий государь из олтаря вышел и стал на месте, а в олтаре причащалися по обычаю архиереи и архимандриты, и игумены, и протопопы, и священницы, и диаконы, отверзеном бывшим дверем» (Доп. АИ, V, № 26, с. 105). Как видим, Алексей Михайлович причащается отдельно телу и крови Христовой — подобно тому, как это делают священники и дьяконы.

В целом порядок причащения Алексея Михайловича соответствует византийской практике причащения императора (василевса), как она описана, например, у Псевдо-Кодина (1966, с. 267-268), а отчасти и у других авторов: согласно этим описаниям, византийский император также причащался в алтаре по чину священнослужителей. Нет никакого сомнения в том, что Алексей Михайлович непосредственно ориентировался в данном случае на византийский ритуал; прямое указание на этот счет содержится в цитированном описании причащения царя в Великий четверг 4 апреля 1667 г.: «в то время великий государь причащался пречистаго тела и пречистыя крове Христа Бога нашего во олтаре, по прежнему обычаю» — под «прежним обычаем» имеется в виду не что иное, как византийская традиция[226].

Скорее всего, Алексей Михайлович (или те русские духовные лица, которые были ответственны за составление соответствующего чина) узнал о том, что византийский император причащался по чину священнослужителей, от бывших в Москве греков, т. е. реконструкция византийской традиции основывалась, надо думать, главным образом на устной информации; менее вероятно использование каких-либо документальных источников. Новый порядок причащения царя, несомненно, определился после разрыва с Никоном, когда последний оставил патриарший престол, — следовательно, не ранее 1658 г. Вместе с тем, судя по сообщению Мейерберга, это случилось очень скоро после падения Никона — еще до собора 1666 г., когда в Москву стали съезжаться представители греческого духовенства. Это дает возможность определить источник сведений русского царя о византийском ритуале.

Мы едва ли ошибемся, предположив, что Алексей Михайлович основывался на информации, полученной от Паисия Лигарида, который имел вообще очень большое влияние на царя[227]; Паисий появился в Москве в 1662 г. — как раз в то время, которое описывает Мейерберг[228]. Показательно в этой связи, что вопрос о причащении царя в алтаре является предметом полемики Никона с Паисием Лигаридом в 1664 г.; так, возражая Паисию, Никон писал: «А еже ты глаголеш, для того царь ходил во олтарь что помазан от Бога, и то ты солгал. Помазан есть чрез архиереа на царство…» (Никон, 1982, с. 621-622; К-в, 1880, с. 243, примеч. 2)[229].

В этой ситуации трудно ожидать, чтобы причащение русского царя совпадало с причащением византийского императора во всех деталях; оно совпадало, однако, в главном — оба монарха причащались в алтаре по чину священнослужителей. И напротив, совпадение в деталях не обязательно объясняется в данном случае знакомством с византийской традицией.

Так, Алексей Михайлович причащается в данном случае после патриархов, но до архиереев — подобно тому, как это происходило и ранее, до того как царь начал причащаться в алтаре (и как это зафиксировано в чинопоследовании его венчания на царство); между тем в чине венчания Федора Алексеевича, как мы упоминали, причащение царя следует после причащения архиереев, архимандритов, игуменов и священников, но предшествует причащению дьяконов. Причащение Алексея Михайловича происходит уже в алтаре, однако сохраняется еще старая последовательность причащающихся лиц. Эта последовательность отвечает византийской традиции, описанной у Псевдо-Кодина (1966, с. 267-268), но, вообще говоря, она может объясняться и безотносительно к этой традиции — уже установившейся практикой причащения Алексея Михайловича.

Таким образом, рассматриваемый сейчас обряд — порядок приобщения св. Тайнам Алексея Михайловича после его возведения на престол — оказывается промежуточным между соответствующими обрядами более раннего и более позднего времени; он может рассматриваться как своеобразная контаминация обряда причащения священнослужителей и обряда царского причащения, принятого до середины XVII в.

Что касается изменения в последовательности причащения, отразившегося в чине венчания Федора Алексеевича, то оно, как кажется, объясняется внутренней логикой обряда. Пока царь причащался как мирянин, он в принципе не мог приравниваться к священнослужителям. Между тем, после того как царь начинает причащаться как священнослужитель, встает вопрос о его иерархическом месте среди священнослужителей; при этом в соответствии с византийской традицией царь оказывается уподобленным дьякону.

В описании причащения Алексея Михайловича в Великий четверг 1667 г. обращает на себя внимание еще одна деталь: причащение священнослужителей, следующее за причащением царя, происходит в данном случае при открытых царских дверях (причащение патриархов, предшествующее причащению царя, происходило, надо полагать, при закрытых царских дверях); по всей вероятности, двери были открыты и при причащении царя, хотя это прямо и не сказано. Алексей Михайлович, по-видимому, приглашался к причастию после причащения патриархов (как это происходило и во время его венчания на царство): при этом открывались царские двери. Царь входил в алтарь, причем царские двери не закрывались и после его причащения; в результате оставшиеся священнослужители, вопреки обычной литургической практике, должны были причащаться при открытых дверях.

В чинопоследовании венчания на царство Алексея Михайловича причащение всех священнослужителей происходит при закрытых царских дверях, однако двери открываются после причащения патриарха и перед причащением остальных священнослужителей, когда происходит помазание и причащение царя. В чинопоследовании венчания на царство Федора Алексеевича царские двери закрываются как при причащении священнослужителей, так и при причащении царя; при этом двери открываются после причащения всех священнослужителей, кроме дьяконов, и до причащения царя, когда происходит помазание царя (после чего царь вводится в алтарь для причащения).

Итак, уже Алексей Михайлович причащается в алтаре по чину священнослужителей. Тем не менее, именно с поставления Федора Алексеевича причащение царя в алтаре эксплицитно связывается с его помазанием на царство: будучи фиксировано в чине поставления на царство, причащение царя начинает восприниматься в связи с особым статусом царя как помазанника[230].

*

Вопрос о причащении монарха был подвергнут специальному обсуждению в связи с коронацией Петра II (которая имела место 25 февраля 1728 г.). При подготовке к коронации была составлена справка о том, каким образом возводились на трон предшествующие монархи, начиная с Алексея Михайловича: «Краткая опись: что и каковым порядком деялось от духовнаго чина в последовании венчания Российских Государей. Выписана из пространных описей венчания, блаженныя и вечнодостойныя памяти, Государей Царей: Их Величества, Алексиа Михайловича, и по Нем Феодора, и по Нем Иоанна и Петра Алексеевичев» (Полн. собр. пост, и распоряж., VII, прилож., с. 1-4; ср.: Георгиевский, 1895-1896, XXXVIII, с. 277, ср. с. 279, 281). Необходимость такой справки была, по всей видимости, обусловлена тем обстоятельством, что это была первая в России коронация императора как правящего монарха.

Действительно, Петр I был коронован как царь и лишь позднее (22 октября 1721 г.) принял императорский титул. Принятие императорского титула было культурным, а не религиозным актом (см.: Успенский, 1976, с. 287; Лотман и Успенский, 1982, с. 237 [= Успенский, I, с. 74, 125]), и поэтому оно не было ознаменовано специальной религиозной церемонией; оно означало не расширение власти, а культурную переориентацию, и Петр не нуждался в новой коронации. Итак, Петр не был коронован как император.

Затем (7 мая 1724 г.) последовала коронация Екатерины I. Екатерина была коронована как императрица, однако не в качестве правящего монарха, а в качестве супруги императора; соответственно, короновал ее не архиерей, а сам император, т. е. Петр I (который возложил на главу Екатерины вместо так называемой шапки Мономаха императорскую корону). Коронация Екатерины I явилась прямым следствием принятия Петром императорского титула: и то, и другое отвечает культурной ориентации на Западную Европу. Впервые в России монарх короновал свою супругу, подобно тому как это было принято на Западе[231]. Культурное значение коронации Екатерины I подчеркивалось тем обстоятельством, что описание коронации было опубликовано гражданской печатью — типографией Сената в Санкт-Петербурге в 1724 г., — т. е. как светская книга (см.: Описание коронации 1724 г.). Впервые при этом коронация описывалась не только как церковное, но и как светское событие: описание церковного ритуала представало в общем контексте описания коронационных торжеств[232].

Особый статус Екатерины определил, между прочим, специфические особенности ее помазания на царство[233]. В отличие от помазания правящего монарха, которое сопровождалось словами «Печать дара Духа Святаго», при помазании Екатерины произносились слова «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (см.: Описание коронации 1724 г., с. 14); иначе говоря, в данном случае не имело места повторение миропомазания, которое выделяет вообще русского монарха (царя или императора) и которое мы рассматриваем в нашей работе[234].

Вместе с тем после смерти Петра I (28 января 1725 г.) коронация Екатерины в 1724 г. получает принципиально иной смысл. Эта коронация явилась основанием для ее возведения на престол; таким образом, задним числом ее коронация была переосмыслена как коронация правящего монарха. Такого рода переосмысление находит семиотическое выражение в переиздании описания коронации 1724 г.: уже 30 января 1725 г. это описание выходит вторым изданием, причем на этот раз оно публикуется типографией Синода в Москве (при этом также гражданской печатью).

В любом случае коронация Екатерины I была первой императорской коронацией. Важно отметить, что Екатерина во время своей коронации, как женщина, причащалась не в алтаре, а у царских врат (поскольку женщины в алтарь не допускаются); естественно при этом, что она причащалась со лжицы — так, как причащаются миряне, но не так, как причащаются священнослужители[235].

Тем самым при возведении на престол Петра II являлись две возможности: следовать чину императорской коронации Екатерины I (в этом случае Петр II должен был бы причащаться у царских врат) или же следовать чину возведения на престол предшествующих царей (в этом случае причащение императора должно было состояться в алтаре). С этой целью в 1728 г. и была составлена справка о чинах венчания на царство Алексея Михайловича и Федора, Петра и Ивана Алексеевичей; справка эта была представлена в Верховный тайный совет на рассмотрение, с тем, чтобы Совет дал свое заключение: «быть ли по сему, или отменится нечто? А наипаче, — каковым образом причащать Его Величество?» (Полн. собр. пост. и распоряж., VII, прилож., с. 3). Как видим, вопрос о месте причащения императора оказывается ключевым вопросом при определении церемониала его поставления.

Первоначально в справке значилось: «Прочая, яже о миропомазании и причастии, тем же чином действовано, который был и недавно при коронации Государыни Императрицы, кроме того единаго, что помазуемый Государь не на коленах, но прост стоял». Вместо этого, рукой Феофана Прокоповича было написано следующее: «Миропомазуется Государь у царских дверей: на челе, на руках, на ноздрях, на ланитах, на устех, и на плечи. А по том входит Государь во святый ол гарь и, стоя пред престолом (затворенным сущим тогда царским дверем), причащается от патриарха образом причащения священскаго, толко не на самом престоле, но не доходя до престола. — И тако причащены Их Величество, Государи Цари: Феодор, и по Нем Иоанн и Петр Алексиевичи; а Его Величество Царь Алексий Михайлович причащался у царских дверей по чину причащения общаго» (Полн. собр. пост. и распоряж., VII, прилож., с. 3).

Именно так и причащался Петр II: в «Записи о совершении священноцарскаго миропомазания и о принятии Святых Таин Государем Императором Петром II-м, при короновании Его Императорскаго Величества, в 25-й день Февраля 1728 года» читаем: «По том Его Императорское Величество два архиерея ввели царскими дверми во олтарь… И из первых архиепископ новгородской Его Величество причастил Святых Тайн во святом олтаре пред престолом, по чину святаго причащения священнослужителей» (Полн. собр. пост. и распоряж., VII, прилож., с. 5; ср. также: Барсов, 1883, с. 110)[236].

Церемониал возведения на престол Петра II в основных чертах определил порядок причащения всех последующих русских императоров[237]— за исключением, видимо, Ивана VI (Ивана Антоновича) и Петра III, поскольку последние не были коронованы[238]. Он отразился, между прочим, в «Чине причащения святых тайн благочестивейшая, Богом венчанная и помазаннаго Государя Императора», составленном митрополитом Филаретом (Дроздовым) в связи с коронацией Александра II, которая имела место 26 августа 1856 г. (Филарет, IV, с. 122-123); этот чин, в свою очередь, лег в основу ритуала причащения двух последних императоров — Александра III и Николая II. Разумеется, каждый раз — при каждой новой коронации — в чин причащения императора могли вноситься те или иные изменения, однако они, как правило, касались деталей[239]. Одним из основных вопросов, который мог решаться по-разному, был вопрос о том, должен ли император причащаться при закрытых или же при открытых царских дверях; о том, как решался этот вопрос, будет сказано ниже.

*

Итак, первым из русских государей начинает причащаться в алтаре и по чину священнослужителей Алексей Михайлович, после чего — начиная с его сына, Федора Алексеевича, — такого рода причащение вводится в коронационный обряд. При этом, судя по указаниям позднейших источников, монарх причащается таким образом только при коронации[240]. Эго отличается от того, как причащался Алексей Михайлович — последний, как мы видели, вообще причащался таким образом[241]. Мы не знаем, когда произошло это изменение, однако есть основания думать, что это могло случиться в конце XVII в.

Как кажется, интересующее нас изменение было обусловлено знакомством с трактатом Симеона Солунского «О святом храме». Действительно, Симеон, в отличие от других византийских авторов, эксплицитно ограничивает причащение императора в алтаре именно коронационным обрядом: по его словам, император «причащается внутри алтаря только во время помазания и торжественного венчания своего…» (Минь, PG, CLV, гл. 143, стлб. 351-352; Писания…, II, гл. 111, с. 196; Беляев, II, с. 176, примеч.).

Показания других византийских авторов не вполне ясны в этом отношении. Правда все известные нам авторы, упоминающие о причащении императора в алтаре, говорят об этом в связи с описанием коронации[242]; из этого не следует, однако, что император не мог причащаться таким образом в других случаях — в частности, тогда, когда он прислуживал при литургии[243]. При этом Псевдо-Кодин (1966, с. 267) и Иоанн Кантакузин (I, с. 202) предусматривают возможность того, что император при коронации вообще не приобщается св. Тайнам. Таким образом, согласно этим авторам причащение императора не входило в коронационный обряд (по крайней мере в качестве обязательного элемента). Между гем Симеон Солунский описывает причащение императора в алтаре именно как часть коронационного ритуала[244].

В целом вопрос о том, когда именно византийский император причащался в алтаре — только ли при коронации или также и в некоторых других случах, — остается нерешенным. В зависимости от того или другого ответа на этот вопрос можно по-разному объяснять причащение Алексея Михайловича. Если бы оказалось, что причащение византийского императора в алтаре не было ограничено коронационным обрядом, это означало бы, что поведение Алексея Михайловича ближайшим образом соответствует византийской модели. Мы можем предположить, вместе с тем, что византийский император причащался в алтаре только при коронации (как об этом и говорит Симеон Солунский), но при Алексее Михайловиче было усвоена главная особенность причащения императора, определяющая его особый статус, — то, что монарх может причащаться в алтаре[245]; лишь позднее было обращено внимание на то, что это происходило только при коронации. В любом случае очень вероятно, что именно перевод сочинения Симеона Солунского способствовал пересмотру существующей практики.

Следует при этом подчеркнуть, что вопрос о том, как причащался византийский император, имеет лишь косвенное отношение к нашей теме: нас интересует вообще не столько то, как обстояло дело в Византии, сколько то, как византийская традиция была воспринята в России.

Итак, знакомство с трактатом Симеона Солунского могло оказать влияние на практику причащения царя. Трактат этот был впервые переведен на церковнославянский язык в 1686-1688 гг. иноком Чудова монастыря Евфимием — известным книжником и переводчиком, — по благословению патриарха Иоакима (см.: Соболевский, 1903, с. 315-318; Горский и Невоструев, II/2, №№ 179-181, с. 486сл.; Писания…, II, с. 7-9). Появление данного перевода было непосредственно связано с предшествующей публикацией греческого текста сочинения Симеона Солунского: в 1683 г. Досифей, патриарх иерусалимский, издал трактат Симеона в Яссах (по-гречески) и прислал эту книгу московскому патриарху Иоакиму; по поручению Иоакима Евфимий и перевел эту книгу, причем, как сообщает он в своем предисловии, он сверялся также с принадлежащей братьям Лихудам рукописью, написанной в Солуни в 1433 г. (т. е. вскоре после смерти Симеона, который скончался в 1429 г.). При патриархе Адриане (в 1693 г.), книгу эту предполагалось издать (см.: Горский и Невоструев, II/2, № 179, с. 486-489, ср. № 181, с. 497), однако издание осуществлено не было — возможно, потому, что переводческая деятельность Евфимия в 1690 г. была подвергнута критике (см. в этой связи: Успенский, 1987, § 17.3.7, с. 311). Перевод Евфимия был пересмотрен и исправлен по оригиналу митрополитом сочавским Досифеем, проживавшим в Москве, а в 1697 г. данная книга была заново переведена Николаем Спафарием, переводчиком московского Посольского приказа (см.: Соболевский, 1903, с. 319-321; Горский и Невоструев, II/2, № 184, с. 500сл.). Как видим, в конце XVII в. трактат Симеона Солунского получает в Москве достаточно широкую известность[246].

Важно отметить, что трактат Симеона был переведен Евфимием во время регентства Софьи Алексеевны (1682-1689). Политическая ситуация в это время способствовала внесению изменений в практику причащения: власть царей (Ивана и Петра Алексеевичей) была лишь номинальной, и, вместе с тем, соответствующее изменение в принципе отвечало интересам регентши. Действительно, Софья, вообще говоря, могла быть заинтересована в том, чтобы цари Иван и Петр Алексеевичи, которые, как мы уже знаем, во время коронации причащались как священнослужители, в дальнейшем причащались как миряне, — причащение в алтаре по чину священнослужителей демонстрировало особый статус царей, что Софье было, конечно, не на руку. При этом Софья сама намеревалась венчаться на царство (см.: Соловьев, VII, с. 450-452)[247], однако даже и в этом случае она не могла рассчитывать на то, что ее будут причащать в алтаре: как женщина, она должна была причащаться у царских врат.

Как будет видно из нижеследующего, это не единственный случай, когда можно предполагать влияние Симеона Солунского на русский коронационный обряд — или, говоря точнее, на процедуру причащения монарха при коронации.

*

В императорский период причащение в алтаре распространяется и на императриц — несмотря на общепринятые правила, запрещающие женщинам входить в алтарь[248]. Как мы уже упоминали, Екатрина I, которая была коронована в качестве супруги императора (7 мая 1724 г.), после миропомазания причащалась еще у царских врат — так, как причащаются миряне. Между тем Анна после венчания и помазания на царство (28 апреля 1730 г.) была введена в алтарь и приобщалась там по чину священнослужителей[249]; так же затем причащалась Елизавета во время своей коронации 26 апреля 1742 г.[250]и, наконец, Екатерина II во время коронации 22 сентября 1762 г. (см.: Георгиевский, 1895-1896, XXXVII, с. 333, 344, XXXVIII, с. 291, 697, 704; Жмакин, 1883, с. 505, 517, 522; Карнович, 1990, с. 54, 56; Попов, 1896, с. 193-194)[251]. Характерно, что для коронации Екатерины II были составлены специальные справки о том, как были помазаны и причащались предшествующие императрицы: Екатерина I, Анна и Елизавета (см.: Описание коронации 1762 г., дополн., №№ VIII-IX, с. 194-200). На основании этих справок была создана «Всеподданейшая записка относительно порядка, предположенного при совершении Высочайшаго Коронования», где определялось, что причащение императрицы должно происходить именно в алтаре (там же, дополн., № X, с. 205-206).

Необходимо подчеркнуть, что русские императрицы причащались в алтаре только в том случае, если они возводились на престол в качестве самодержавных правительниц. Этого не происходило тогда, когда они короновались как супруги императора: в этом случае причащение происходило у царских врат. Это относится, как мы видели, уже к коронации Екатерины I; начиная с Павла I, имеет место одновременная коронация императора и его супруги, причем император причащается в алтаре, а императрица — у царских врат: так причащались Павел I и Мария Федоровна 5 апреля 1797 г., затем Александр I и Елизавета Алексеевна 15 сентября 1801 г., Николай I и Александра Федоровна 22 августа 1826 г., Александр II и Мария Александровна 26 августа 1856 г., Александр III и Мария Федоровна 15 мая 1883 г. и, наконец, Николай II и Александра Федоровна 14 мая 1896 г. (см.: Церемониал коронации 1797 г., л. 14об.; Описание коронации 1797 г., л. 14об.-15; Церемониал коронации 1801 г., л. 14об.; Макаров, 1871, с. 69; Снегирев, 1856, II, с. 9[252]; Описание коронации 1826 г., с. 56-57; Граф, 1828, с. 6; Ист. описание, 1827, с. 207-208; Дмитриев, 1989, с. 82; Описание коронации 1856 г., с. 31-32; Описание иллюстрир. коронации 1856 г., с. 59-60; Восп. корон. 1856 г., с. 20-21; Описание коронации 1883 г., с. 24 и иллюстрация между с. 22 и 23; Церемониал коронации 1896 г., с. 45-46; Кривенко, I, с. 266 и иллюстрация между с. 268 и 269; Альбом коронации 1896 г., с. 52-53; Георгиевский, 1895-1896, XXXVIII, с. 709, 717, XXXIX, с. 188-189, 208; Шпаковский, 1896, с. 16). В то время, как императоры в алтаре причащались по чину священнослужителей, их супруги причащались как миряне, т. е. со лжицы (см.: Мальцев, 1896, с. 181, примем.)[253].

*

Итак, царь причащается вместе со священнослужителями, и это может выражаться как во времени, так и в месте его причащения. Любопытно отметить, что, после того как царь вводится в алтарь для причащения, время его причащения постепенно отодвигается к концу: таким образом локальные и временные условия царского причащения как бы уравновешивают друг друга. Так, если вначале царь причащался после митрополита или патриарха, венчающего его на царство, и до архиереев (так причащается еще Алексей Михайлович, хотя после своего возведения на престол он уже начинает причащаться в алтаре), то Федор Алексеевич, как мы видели, причащается после священников — перед дьяконами. Так же, по всей вероятности, причащались Иван и Петр Алексеевичи; правда, в описании поставления на царство Ивана и Петра Алексеевичей не упоминается о причащении дьяконов, но чин их поставления очень близок вообще к чину поставления Федора Алексеевича.

Между тем в описании коронации Анны говорится, что миропомазание и причащение императрицы происходит после причащения «священнослужащих Архиереов, Архимандритов и прочих» (см.: Описание коронации 1730 г., с. 23-24). Более или менее аналогичную формулировку мы встречаем и в описаниях последующих коронаций (см., например: Церемониал коронации 1742 г., л. 9; Описание коронации 1742 г., с. 68; Церемониал коронации 1762 г., л. 9; Описание коронации 1762 г., с. 97; Церемониал коронации 1797 г., л. 13об.; Описание коронации 1797 г.,л.13об.; Церемониал коронации 1801 г., л. 13об.; Описание коронации 1826 г., с. 52; Описание коронации 1856 г., с. 30; Церемониал коронации 1896 г., с. 41; Кривенко, I, с. 265). На основании такого рода формулировок кажется возможным предположить что с определенного времени монархи причащались после всего духовенства — следовательно, не перед дьяконами, а после них.

По всей вероятности, это изменение также обусловлено знакомством с трактатом Симеона Солунского: согласно Симеону, византийский император при коронации причащался именно после дьяконов (Минь, PG, CLV, гл. 143, стлб. 351-352; Писания…, II, гл. 111, с. 196)[254]. Если наше предположение верно, соответствующее изменение — изменение в относительной последовательности причащения — следует οтносить к концу XVII в., когда сочинение Симеона Солунского cтaлo известным на Руси (см. выше).

*

Так или иначе — вне зависимости от времени причащения в рамках церковной службы (т. е. относительной последовательности причащения монарха по отношению к священнослужителям) — причащение царя в алтаре оказывается чрезвычайно значимым. Исключительное значение имеет, в частности, то обстоятельство, что царь входит в алтарь царскими дверями, называемыми так (согласно русской традиции) потому, что на литургии чрез них исходит Царь славы, т. е. Христос (см. подробнее: Экскурс IV, с. 144-147); как известно, в царские двери могут входить вообще лишь священнослужители и только в определенные моменты богослужения. Итак, царь, уподобившийся через помазание Христу, подобно Христу проходит царскими дверями[255].

Все сказанное определяет особый статус монарха в русской церкви[256].

Осознание этого статуса проявилось, по-видимому, при коронации на престол Елизаветы Петровны (26 апреля 1742 г.), которая впервые в России сама возложила на себя корону: до этого корона или же соответствующий по функции головной убор — в свое время эту функцию выполняла так называемая шапка Мономаха — возлагалась на коронуемого монарха патриархом, митрополитом или первенствующим архиереем[257]. В дальнейшем Павел вместе с короной сам возлагает на себя далматик и порфиру[258].

Особенно наглядно такого рода восприятие проявилось именно при коронации Павла I (5 апреля 1797 г.). После возведения на престол император Павел, стоя, во всеуслышание прочитал в храме акт о престолонаследии, в котором российские государи объявлялись главой церкви (ср.: ПСЗ, XXIV, № 17910, с. 588); по прочтении акта император царскими вратами вошел в алтарь и положил его на престол (см.: Шильдер, 1901, с. 343)[259]. Соответственно, Павел может, по-видимому, воспринимать себя как священнослужителя[260]. Кажется, что представления Павла о прерогативах царской власти были в какой-то мере обусловлены ритуалом возведения на престол[261].

Знаменательным образом при этом коронация Павла была совершена на Пасху, т. е., в Светлое воскресенье, тогда как ei о торжественное вшествие в Москву было приурочено к Вербному воскресенью, 29 марта 1797 г. (см.: Журналы камер-фурьерские на 1797 г., с. 547-548; Георгиевский, 1895-1896, XXXVIII, с. 706)[262].

Необходимо отметить, что после коронации Павла распространились слухи о том, что при возведении на престол он сам себя причастил, а не принял причастие из рук священнослужителя. Так, в записках Е. Ф. Комаровского читаем: «Коронация происходила обыкновенным порядком: император короновал императрицу Марию Феодоровну, но было достойно примечания, что император, во время причастия, вошел в алтарь, взял сосуд и, как глава церкви, сам причастился св. тайн» (Комаровский, 1914, с. 62)[263]. Комаровский не был свидетелем происходящего, и его рассказ не соответствует тому, что мы знаем о причащении Павла во время коронации (см.: Церемониал коронации 1797 г., л. 14об.; Описание коронации 1797 г., л. Моб.-15). Надо полагать, таким образом, что это не более, чем слухи (ср.: Шумигорский, 1907, с. 121-122; Карнович, 1990, с. 39), однако слухи эти достаточно показательны: как видим, они явным образом связаны с тем, что Павел объявил себя главой церкви. На чем именно основаны такого рода слухи, станет ясно из нижеследующего изложения.

Нечто подобное говорили затем и о коронации Александра I. По словам М. И. Богдановича, «когда Александр подошел к митрополиту [Платону] для принятия Святых Даров, святитель вручил ему чашу, чтобы он, по уставу церкви [sic!], причастился сам, как помазанник Божий, в день венчания на царство. Но Государь смиренно возвратил ему чашу, пожелав принять тело и кровь Христовы наравне со всеми верующими» (Богданович, I, с. 63). Богданович не ссылается на источник своих сведений, и мы могли бы предположить, опять-таки, что и он основывается на каких-то слухах (ср.: Шильдер, II, с. 275, примеч. 113; Белозерская, 1896. с. 67, примеч. 1; Воздвиженский, 1896, с. 61)[264]. Не исключено, однако, что подобный эпизод и в самом деле имел место (см. ниже): во всяком случае, как будет видно из дальнейшего, такого рода сведения имеют под собой определенные основания — даже если они и не соответствуют действительности, они не являются вовсе беспочвенными.

Как бы то ни было, цитированные сообщения красноречиво говорят об особом статусе монарха в русской церкви; характерно, что самостоятельное причащение императора вполне однозначно связывается в них с тем, что он является «главой церкви» и «помазанником Божиим».

*

Претензии Павла на особое положение в церкви нашли отражение и в том, как он причащался после возведения на престол (т. е. уже в качестве коронованного и помазанного монарха и главы церкви): если причащение Павла при коронации в принципе не отличалось от того, как причащались в этом случае другие императоры, — то в дальнейшем он причащается особым образом, отличающимся как от причащения мирян, так и от причащения священнослужителей: он причащается из чаши, т. е. приобщается телу и крови Христовой вместе, и в этом смысле его причащение соответствует тому, как причащаются миряне[265]; вместе с тем он причащает себя сам, что соответствует тому, как причащается священнослужитель, — причем эго происходит в алтаре, куда император входит через царские двери. Вслед за причащением император в алтаре же принимал антидор и теплоту и выходил из алтаря. По окончании литургии священнослужители целовали руку императора. Знаменательным образом при этом перед причащением Павел снимал с себя орденские ленты и шпагу и облачался в далматик, — который, как мы видели, фигурировал при венчании на царство[266]. До нас дошло несколько описаний этого обряда, более или менее однотипных; процитируем одно из них, наиболее полное.

Вот как причащался Павел 14 августа 1798 г.: «…по поставлении Святых даров на престол, Его Императорское Величество, изволив Себя к тому приуготовить, шествовал в Святыя Царския двери к престолу Божию, с котораго потом приняв с причастием чашу изволил из оной сам приобщаться Святых Христовых Таин, после чего приуготовленною Духовником пеленою обтер уста и потом, не выходя из алтаря, изволил принимать от священника той церкви Антидор, а теплоту взял от Обер-Шенка Загряжского, умывальницу с водою, поставленную вместе с полотенцем, подавал Гофмаршал Нарышкин» (Журналы камер-фурьерские на 1798 г., с. 1005-1006)[267].

Можно сказать, что причащение Павла объединяет элементы причащения священнослужителя и мирянина: в самом деле, император сам себя причащает подобно тому, как это делает священнослужитель; при этом, как это ни парадоксально, причащает он как священнослужитель, но причащается — как мирянин!

Обыкновенно литургию служил священник придворной церкви — духовник императора и императрицы[268], — но тот же порядок причащения имел место и при архиерейском служении. Ср. описание причащения Павла 19 ноября 1799 г.: «…и по возложении оных [Святых Даров] паки на Престол Божий, Его Императорское Величество изволил к оному взойти и Сам Высочайшею Своею особою приобщился Святых Христовых Таин, а после сего, обтерев приуготовленною Преосвященным Амвросием [архиепископом Санкт-Петербургским, Выборгским и Эстляндским] пеленою уста и не выходя из алтаря изволил принимать антидор от Преосвященнаго Иринея Архиепископа Псковскаго, а теплоту от Преосвященнаго Павла Архиепископа Тверскаго, умывальницу же с водою золоченую на золоченом же блюде и положенное на оном полотенцо подавал духовник Их Императорских Величеств» (Журналы камер-фурьерские на 1799 г., с. 1797-1798). Самостоятельное причащение в этом случае особенно отчетливо демонстрирует иерархический статус монарха как главы церкви. Действительно, сам себя причастить может только священник, когда нет епископа, или же епископ, если нет митрополита, и т. п.; при наличии нескольких сослужащих священнослужителей, сам себя причащает лишь первенствующий по рангу иерарх[269]. То, что Павел сам себя причащает в присутствии архиереев, означает, по-видимому, претензию на высший иерархический статус, что и отвечает положению главы церкви.

По всей вероятности, рассматриваемый обряд причащения императора и явился основанием упоминавшихся выше слухов о том, что Павел сам себя причастил во время возведения на престол. Что же касается слухов о том, что митрополит Платон предложил Александру самому причаститься в день коронации (о которых мы также говорили выше), то они, вообще говоря, могли соответствовать действительности: митрополит действительно мог предложить Александру причаститься самому, ввиду того, что таким образом причащался Павел.

Так причащался Павел в 1797, 1798 и 1799 гг. Достойно внимания, что он причащался несколько раз в году (что было необычно для того времени), и при этом день причащения в ряде случаев совпадал с церковными праздниками. Так, после своей коронации, которая происходила в Пасхальное воскресенье 5 апреля 1797 г., он причащался 24 июня (Рождество Иоанна Предтечи), 15 августа (Успение Богородицы) и 25 декабря (Рождество Христово) 1797 г., 25 марта (Благовещение), 26 июня, 14 августа и 19 декабря 1798 г., 5 марта и 19 ноября 1799 г. — каждый раз по описанному выше чину (см.: Журналы камер-фурьерские на 1797 г., с. 458, 725, 1404-1405; Журналы камер-фурьерские на 1798 г., с. 353-354, 755-756, 1005, 1615-1616, и прилож., с. 45; Журналы камер-фурьерские на 1799 г., с. 353-354, 1797-1798)[270].

Следует указать, вместе с тем, что в рамках описанного обряда может быть усмотрена определенная эволюция. Так, первоначально император причащается только по церковным праздникам, в дальнейшем же этого не происходит; постепенно он причащается все реже и реже; наконец, меняется и порядок выхода из алтаря после причащения: если первоначально император выходит через царские двери, то в дальнейшем он выходит через северные двери[271]. Можно констатировать, таким образом, что причащение императора со временем становится относительно менее торжественным. Не исключено, что Павел постепенно стал осознавать неуместность своего поведения. Во всяком случае после 1799 г. — т. е. в 1800 и 1801 гг. — он причащается обычным образом, причем делает это один раз в год (как это и было обычно для мирян) — в субботу на первой неделе Великого поста; отметим, что в этом случае он не снимает с себя ордена и не облачается в далматик.

Вот описание того, как причащался Павел 25 февраля 1800 г.: «А по вынесении из алтаря Святых Таин, сошед все с стоявшаго Высочайшими Их Особами места изволили за духовником произносить причастную молитву, после которой Его Императорское Величество, быв в Ордене Святаго Андрея Первозванна, но без далматика и не входя в алтарь, а в самых онаго Царских дверях изволил от духовника Своего приобщаться Святых Христовых Таин, что также потом уподобились сего и Ея Императорское Величество, а за Ея Высочайшею Особою и все Их Императорские Высочества. И как после причащения Государь Император, так и Высочайшая Его Фамилия изволили принимать Антидор от придворнаго по старшинству духовенства, теплоту от господина Обер-Гофмаршала Нарышкина, а умывальницу с водою и лежащее на одном блюде полотенцо от дежу рнаго Камергера Васильчикова» (Журналы камер-фурьерские на 1800 г., с. 188). Таким же образом он причащался и в следующем, 1801-м г. — за месяц до своей насильственной смерти[272].

Как видим, причащение Павла перестает отличаться от причащения всех остальных мирян. Так же, по-видимому, причащаются в дальнейшем и другие императоры — вне коронационного обряда.

*

Остается отметить, что в императорский период причащение монарха в алтаре могло происходить как при закрытых царских дверях — как причащаются священнослужители и как причащались цари, начиная во всяком случае с Федора Алексеевича, — так и при открытых царских дверях.

Как мы уже видели, Петр II — первый монарх, коронованный в качестве правящего императора, — причащался при закрытых царских дверях (так же, как причащались Федор Алексеевич в 1676 г. и затем Иван и Петр Алексеевичи в 1682 г.): согласно инструкции Феофана Прокоповича, которую мы цитировали выше, император должен был причащаться «стоя пред престолом (затворенным сущим тогда царским дверем)» (Полн. собр. пост. и распоряж., VII, прилож., с. 3).

Тем не менее, Екатерина II причащалась в алтаре при открытых царских дверях, как об этом можно судить по дошедшему до нас изображению, предназначавшемуся, видимо, для коронационного альбома (см.: Кривенко, I, с. 91; Казинец и Бортман, 1992, с. 89). Так же причащался и Александр III (см.: Описание коронации 1883 г., иллюстрация между с. 22 и 23). К сожалению, мы не располагаем сведениями, о том, как причащались монархи между 1762 и 1883 гг. (т. е. в промежуток времени между коронацией Екатерины II и Александра III), но можно предположить, что они причащались таким же образом, т. е. именно при открытых царских дверях.

Между тем Николай II, судя по иллюстрации в коронационном альбоме, причащался при закрытых царских дверях, что в большей степени уподобляло его священнослужителю (см.: Кривенко, I, иллюстрация между с. 268 и 269). Это изменение в порядке причащения находит косвенное подтверждение в известном описании устава русской церкви Константина Никольского; книга эта многократно переиздавалась при жизни автора, причем каждый раз в нее вносились исправления и дополнения, и таким образом она может отражать эволюцию интересующего нас обряда. Начиная с шестого издания своей книги (1900 г.), вышедшего при Николае II, Никольский указывает: «Митрополит вводит Государя Императора чрез царския двери в алтарь и царския двери закрываются» (Никольский, 1900, с. 692; см. также: Никольский, 1907, с. 691); такое указание отсутствует, однако, в предшествующих изданиях, появившихся при Александре II и Александре III, что, надо полагать, не случайно: по всей видимости, причащение императора при закрытых царских дверях было нововведением для XIX в.

Такого рода флюктуации в общем и целом отражают колебания представлений о характере императорской власти.