Учреждение патриаршества в Москве, при котором московский патриарх оказался в числе пяти первопрестольных архиереев, призванных согласно концепции пентархии управлять Вселенской Церковью (см. с. 88-95 наст. изд., а также Экскурс XVI, с. 468сл.), имело беспрецедентный характер и, соответственно, нуждалось в обосновании; то или иное обоснование могло определять при этом восприятие как главы русской церкви (патриарха), так — косвенным образом — и главы русского государства (царя).

При рассмотрении нового статуса главы русской церкви необходимо специально отметить два обстоятельства.

Первое обстоятельство заключается в том, что, входя в пятерку первопрестольных архиереев — равночестных и сопрестольных друг другу, — московский патриарх оказывается определенным образом соотнесенным с папой римским: его вхождение в эту группу становится возможным ввиду того, что папа римский, как отступник от православия, из нее выбыл. Эта соотнесенность находит выражение, в частности, в представлениях о белом клобуке как символе духовной власти (см. Экскурс XIV, с. 429-439).

Второе обстоятельство заключается в том, что Москва получает патриарха как Царствующий Град, т. е. именно наличие в Москве царя (который воспринимается как преемник византийского императора) определяет необходимость учреждения в ней патриаршего престола.

Оба эти обстоятельства играют принципиально важную роль при восприятии главы русской церкви. В первом случае может подчеркиваться аналогия Москвы с Римом, во втором случае — с Константинополем, причем имеются в виду как прежний Рим (который еще не отпал от православной веры), так и прежний Константинополь (который был столицей православного царства и вместе с тем всего христианского мира). В первом случае возникает вопрос о месте московского патриарха в ряду первопрестольных архиереев (патриархов), во втором случае — вопрос о соотношении царской и патриаршей власти.

*

Представление о том, что московский патриарх занял вакантное место в пентархии, освободившееся ввиду отпадения οт православия папы римского, нашло отражение в речи патриарха Иова, произнесенной в январе 1592 г. и обращенной к тырновскому митрополиту Дионисию (который доставил в Москву решение константинопольского собора 1590 г., утвердившего поставление московского патриарха): по словам Иова, с отпадением папы римского его место занял константинопольский патриарх, что и дало возможность поставить московского патриарха, введя его в число пяти иерархов, возглавляющих Церковь. Ср.: «…государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии самодержец… советовал с отцом своим и богомольцем, святейшим патриархом Иеремеем вселенским, и с митрополиты, и с архиепискупы, и епискупы, и с архимариты, и игумены, и со всем освященным собором Греческого государства и Росийского царствия, чтобы в его государстве, в Росийском царстве, в богоспасаемом царствующем граде Москве в дому Пречистые Богородицы честнаго и славного ея Успенья и на престоле великих чудотворцев киевских и московских и всеа Русии Петра, и Алексея, и Ионы учинити патриарха, понеже греха ради хрестьянского римская церковь падеся богомерскими латыни и с православною истинною верою крестьянскою греческою ни в чем не согласует. И в папино бы место быти старейшим отцом святейшему великому господину Иеремею, архиепископу Константинополя — Нового Рима, потом четырем патриархом: александрийскому, и антиохейскому, и ерусалимскому, и царьствующаго града Москвы Росийскаго царьствия»; здесь же сообщается и о соответствующем решении константинопольского собора 1590 г.: «приговорили быти в Росийском царствии пятому патриарху, и именоваться в первых старейшим отцом великому господину святейшему патриарху Иеремею вселенскому, тому в папино место быти, по сем: александрейскому патриарху Мелентью, и антиохейскому патриарху Иоакиму и ерусалимьскому патриарху Софронию, и Росийского царьствия патриарху Иеву» (Посольская книга…, с. 92-93). Ср. также в послании патриарха Иова константинопольскому патриарху Иеремии 1592 г.: «…сподобил Бог такому великому и преславному делу совершитися, якож и преже бысть во всем мире пять патриарх. Римский папа, старейший начальник, и отпаде от благочестия, возлюбих тьму паче света и ко отпадшему чину приложися. Ныне же… имеем против римского папы первопрестольника и старейшего брага тебя, святейшаго Иеремея…» (там же, с. 131).

Об этом же говорится и в инструкции послам, отправленным в Польшу в апреле 1591 г. с сообщением об учреждении московскою патриаршества: «из давних лет на семи соборах уложено быть в Риме папе греческой веры, а в Греческом государстве четырем патриархам»; когда папы римские «от греческой веры отстали» (в инструкции это связывается с деятельностью папы Евгения IV и созывом Флорентийского собора), возникла необходимость поставить нового патриарха, для чего и было избрано Московское государство, где «истинная и благочестивая вера хрестьянская цветет и пребывает неколебимо» и во главе которого находится православный царь: «если бы по сие время в Греческом государстве были благочестивые цари христианские, то патриархи поставили бы папу в Греческом государстве, и теперь они все четыре [греческих] патриарха советовали со всем вселенским собором Греческих государств, дабы вместо папы римского поставить вселенского патриарха константинопольского, а на его место поставить четвертого патриарха в Московском государстве» (см.: Соловьев, IV, с. 307-308; Флоря, 1991, с. 146). Как видим, в данном случае подчеркивается соотнесенность московского патриарха как с папой римским, так и с константинопольским патриархом, причем соотнесенность московского патриарха с папой римским имеет опосредствованный характер, а с соотнесенность его с константинопольским патриархом — непосредственный характер: он ставится на место константинопольского патриарха и через него соотносится с папой римским.

В этой связи становится актуальным вопрос о месте московского патриарха в пентархии (формально это проявляется в порядке поминания патриархов за богослужением). В грамоте константинопольского собора 1590 г., присланной в Москву с митрополитом Дионисием, московскому патриарху полагается последнее, т. е. пятое место. Ср.: «Егда… царь… попросил у нас, да поставим архиепископа московского и наречем его патриархом, яко и иные нареченные именуютца. Первый — константинополский и вселенский патриарх, а потом — александрейский, антиохейский и ерусалимский… И патриарха поставили на Москве господина Иева именем… да он архиепископ московский господин Иев властвует пятый патриарх и будет иметь патриаршеское достоинство и честь именоватися и почитатися с ыными патриархи во веки всегда… И изволили собором: да поставленный московский наперед сево господин Иев патриарх именуетца патриархом и почитаетца с ыными патриархи, и будет чин на нем, и в молитвах после патриарха ерусалимского должно нам поминати…» (Посольская книга…, с. 69-71; ср.: Кормчая, 1653, л. 21об.-22об. первой фолиации; Регель, 1891, с. 86-87). Соответственно, обращаясь к Иову, восточные патриархи (участники собора 1590 г.) писали: «…имеем тебя себе всегда братом и сослужебником своим пятым патриархом под иерусалимским», «…и будешь почитатись под ерусалимским патриархом» (Посольская книга…, с. 76, 78; ДРВ, XII, с. 359, 345); ср. еще послание патриархов Борису Годунову (Посольская книга…, с. 82; ДРВ, XII, с. 347), а также заявления митрополита Дионисия (Посольская книга…, с. 61, 80; ДРВ, XII, с. 344). Итак, патриарх московский был признан «пятым патриархом», т. е. пятым членом пентархии.

То же, как мы видели, говорит и патриарх Иов в речи, произнесенной в январе 1592 г.: цитируя решения константинопольского собора 1590 г., Иов признает, что московскому патриарху полагается именно пятое место (после патриарха иерусалимского).

Вместе с тем в том же 1592 г. русские начинают настаивать на третьем месте в пятерке патриархов (после константинопольского и александрийского). Вскоре после отбытия из Москвы митрополита Дионисия (он уехал 18 февраля 1592 г.), а именно 9 марта 1592 г., вдогонку за ним был послан гонец, который должен был перехватить Дионисия по дороге и вручить ему грамоты царя Федора Ивановича, патриарха Иова и Бориса Годунова, адресованные Иеремии и другим восточным патриархам; грамоты сопровождались ценными подарками. В грамоте к патриарху Иеремии царь утверждал, что Иов был поставлен третьим, а не пятым патриархом: «А имяноватися ваше архиерейство соборне уложиша: в начале в папино место быти тебе, Иеремею, Божиею милостию архиепископу Константинополя — Нового Рима и вселенскому патриарху, потом — александрейскому патриарху, потом — нашего великого государства, царствующаго града Москвы, потом — антиохейскому патриарху, потом — иерусалимскому патриарху. А грамоту утверженую ваше чеснейшее архиерейство соборне написав о патриаршеском поставление, и руки свои к той грамоте приписали»; и далее в том же послании говорится: «А мы, великий государь царь… с… святейшим Иевом патриархом… и со всем освященным собором нашего великого Росийского царьствия советовав, уложили есмя и утвердили навеки: в велицей соборней церкве царьствующаго града Москвы и по всем великим государствам Росийскаго царьствия в молитвах и в божественней службе поминати святейших благочестивых вселенских патриарх: в первых — костянтинопольского — Нового Рима вселенского патриарха, потом — александрейского вселенского патриарха, потом — нашего Росийского царствия царьствующаго града Москвы и всеа Русии патриарха, потом — антиохейского патриарха, потом — иерусалимского париарха. И которые святейшие патриархи на тех престолех вперед по них будут, по тому же утвердили есмя их поминати… А в божественней бы службе вам, святейшиим вселенским патриархом, по тому ж поминати по всем градом и местом всего Греческого царствия всех четырех патриархов: нашего царьствующаго града Москвы Иева патриарха с вами, с великими вселенскими патриархи, равночестна. А… Иеву патриарху… со всеми с вами, святейшими вселенскими патриархи, иметь един совет и согласие о избрание святых великих патриарх» (Посольская книга…, с. 110, 114-115; ДРВ, XII, с. 365, 371; Шпаков, 1912, с. 394-399).

Равным образом и патриарх Иов писал патриарху Иеремии: «по соборному уложению всего Росийскаго царьствия и Греческаго имеем против римского папы первопрестольника и старейшего брата тебя, святейшаго Иеремея, Божьею милостию архиепископа Костянтинаграда в вселенского патриарха»; далее сообщается, что в Российском царстве «уложено и утверждено на веки» поминать пять патриархов в следующем порядке: константинопольского, александрийского, московского, антиохийского, иерусалимского; что же касается «Греческого царства», то Иов предлагает поминать имя московского патриарха наряду с именами других патриархов, но не определяет, в каком порядке это должно производиться: «А в божественней службе вам всем, вселенским патриархом, по всем градом и местом всего Греческого царьства всем четырем патриархом поминати меня, государева богомольца Иева патриарха, или хто по нас иные патриарси в царьствующем граде Москве будут, с вами, со вселенскими патриархи, равночестна» (Посольская книга…, с. 132-133; ДРВ, XII, с. 395-397).

Константинопольский собор 1593 г., однако, подтвердил решение собора 1590 г. и определил московскому патриарху пятое место (см.: Николаевский, 1880, с. 150-151; Шпаков, 1912, с. 381; Подскальский, 1989, с. 431-433; Цирпанлис, 1988, с. 81; ср. деяния собора: Фонкич, 1987, с. 21; славянский перевод деяний, принадлежащий Епифанию Славинецкому: Деяния 1654 г., л. 10-10об.; Скрижаль, 1655, ч. II, с. 30; русский перевод Порфирия Успенского: Порфирий, 1865, с. 243). Соответственно, в «Повести о житии царя Федора Ивановича» Иов говорит, что московский патриарх был поставлен в качестве «четвертого патриарха» — четвертого, если не считать патриарха константинопольского, который, заняв место папы римского, находится вне этого счета, ср.: «Патриарх же [Иеремия] слышав совет благочестиваго царя [об учреждении патриаршества на Руси]… нача помышляти в себе, како устроити на престоле Руския митрополиа патриархи, поминая заповеди святых Апостол и заповеди святых Отец, яко четырем токмо быти патриархом: в Велицей Антиохии и во Иерусалиме и в Константинополе и в Александреи, пятому быти папе в Риме. Известно бо веды, яко римский папа многими леты благочестия отлучися и христианския веры отпаде… поставляет в Велице Росие патриарха на Рускую митрополию бывшаго тогда митрополита Иова в лето 7097-го, нарицая его быти четвертому патриарху; в место же папино Констянтинополский патриарх оттуду начат нарицатися» (ПСРЛ, XIV/1, 1910, с. 5)[773].

Между тем в «Известии о начале патриаршества в России», служащем предисловием к описанию возведения Филарета на патриарший престол в 1619 г.[774], подчеркивается, что восточные патриархи определили главе русской церкви такое место еще до учреждения патриаршества, т. е. после установления русской автокефалии (которая, как здесь утверждается, была установлена с согласия восточных патриархов, ср. Экскурс VII, с. 258), и таким образом московские митрополиты фактически уже тогда входили в пентархию; тем самым умаляется значение константинопольских соборов 1590 и 1593 гг. Ср.: «Належащия ради нужа Греческим властем от нечестивых варвар не возмогоша Рустии митрополита в Костянтин град поставления ради святителского шествия гворити, ниже послания свободна имети; и тако одиною посланием с четырми патриархи согласившися, и по согласию прияша и сии Рустии митрополити власть от Греческих патриарх, паче же от Костянтинополского, еже не к тому поставления ради приходити Руским митрополитом в Костянтин град, но своими епископи избрания митрополия творити, и поставлятися, и власть имети и других поставляти, яко же и прочим четырем патриархом. Святительскою же честию судиша патриарси Росийскому митрополиту предпочитатися паче всех митрополит, и егда случитца всея вселенныя собор, и председание имети превышшее по Иеросалимском патриарсе» (Доп. АИ, II, № 76, с. 189)[775]; то же — с дословными совпадениями — говорится и в никоновской Кормчей (Кормчая, 1653, л. 10 первой фолиации); слова «председание… превышшее по Иеросалимском патриарсе» означают в данном контексте: первое место после Иерусалимского патриарха, т. е. фактически пятое место в пентархии[776]. И далее в «Известии…» говорится об учреждении патриаршества на Руси: «Святительское же председание устроиша сему святому престолу, яко и преже по Иеросалимском патриарсе, не Росинского ради патриаршеского престола умаления, яко новопоставлену, но почесть воздающе Еросалимскому патриарху, спасеных ради страстей Христа Бога нашего, яже в том святом граде Иеросалиме содеяшася» (Доп. АИ, II, №76, с. 192)[777].

Наконец, и патриарх Никон в предисловии к Служебнику 1655 г. вполне определенно говорит о пятом месте московского патриарха, который представляет в соответствии с пониманием пентархии «пятое чювство вселенския восточныя церкви» (Служебник, 1655, с. 5-7 первой пагинации). В своем трактате «Возражение или разорение…» 1664 г. Никон цитирует решения константинопольских соборов 1590 и 1593 гг., определившие патриарху московскому пятое место — после патриарха иерусалимского: «Праведно убо сужду, — заяляет здесь Никон, — и святый сей и великий собор [речь идет о соборе 1590 г.] судити, моля престолу благочестивейшаго и первославнаго града Москвы быти же и нарицатися патриархиею, за еже царства сподобитися от Бога [речь идет о том, что Москва получает патриарха как Царствующий Град; см. ниже], стране той, всей же России и северной стране повиноватися патриаршескому престолу Московскому, и всеа Росии, и северных стран, имети место по святейшем Иерусалимском патриарсе» (Никон, 1982, с. 134)[778]. Тем не менее, Паисий Лигарид в записке о Никоне, составленной для восточных патриархов, обвинял Никона в том, что тот старался усвоить своей патриархии третье место (см.: Воробьев, 1893, с. 25; Зызыкин, II, с. 159).

Как бы то ни было, еще в XVII в. мы встречаем специальное обоснование третьего места московского патриарха, которое исходит при этом именно из его соотнесенности с папой римским. Так, в хронографах этого времени читаем: «Восточные патриархи грамотами своими укрепиша и вси согласно утвердиша, да будет московский патриарх вместо ветхоримскаго пятый патриарх, и да имеет достоинство и честь равную с прочими православными патриархи на вся веки. Се же по смотрению Божию бысть, да по Христе главе церкви изобразуется аки пять чувства содержимыя наипаче во главе пять патриархов, имже преображает древнейшаго языка греческаго слово, знаменающее главуκαραι[имеется в виду форма множественного числа κάραι. от слова κάρα «глава»], в немжексказует константинопольскаго,аалександрийскаго,рроссийскаго вместо римскаго,аантиохийскаго,ιиерусалимскаго патриархов» (Николаевский, 1880, с. 155, примеч. 1). Как видим, московский патриарх называется здесь — со ссылкой на определение восточных патриархов, т. е. на постановления константинопольских соборов 1590 и 1593 г. — «пятым патриархом», однако это выражение существенным образом переосмысляется: оно относится к хронологической последовательности, но не к иерархическому порядку — в соответствии с данным рассуждением московский патриарх является пятым по счету (по времени поставления), но третьим по иерархическому достоинству[779].

Данное рассуждение восходит, по-видимому, к аналогичному рассуждению Вальсамона о месте константинопольского и римского патриархов: исходя из того, что верховные власти церкви, патриархи, называются словом κάραι, где Константинополь соответствует первой букве, а Рим третьей, Вальсамон в свое время заключал, что Рим уступил иерархическое первенство Константинополю, заняв при этом третье место в иерархической лестнице (см.: Минь, PG, CXIX, стлб. 1163-1164; Раллис и Потлис, IV, с. 543-544, 547; ср. в этой связи: Габауэр, 1993, с. 225-226, 236, 240, 421; Пихлер, I, с. 269; Лебедев, 1902а, с. 23). Вальсамон, в свою очередь, повторяет то, что говорил до него Никита Сид (Σβίδης), автор антилатинского трактата 1112 г. (см.: Габауэр, 1975, с. 74сл., 221-222; Габауэр, 1993, с. 191, 226, 236, 421), однако сочинения Сида едва ли были известны на Руси[780].

Не исключено, что русских познакомил с этим аргументом Паисий Лигарид, который и применил его к патриарху московскому. Так, в сочинении, посвященном суду над патриархом Никоном (1667 г.), Паисий Лигарид говорит: «Поелику… римский отделился от прочих патриархов, надлежало иному кому-либо заменить eго, дабы исполнилось полное число пяти глав, почему и введен был прилично патриарх российский, сохраняющий совершенно таким же образом букву р» (Каптерев, 1914, с. 54, примеч. I)[781]. Более вероятно, однако, что русские были знакомы с данным рассуждением и раньше, и что именно на этом основании они настаивают на третьем месте.

*

Как объяснить вообще изменение позиции русских в отношении места московского патриарха в пентархии? Как мы видели, патриарх Иов в январе 1592 г. соглашается с постановлением константинопольского собора 1590 г., определившем ему пятое место, но уже в марте 1592 г. русские настаивают на третьем месте, ссылаясь при этом на решение патриарха Иеремии и, насколько можно понять, на Уложенную грамоту об учреждении патриаршества (мая 1589 г.), ср. формулировки в цитированном выше послании царя Федора Ивановича к патриарху Иеремии от марта 1592 г.: «А имяноватися ваше архиерейство соборне уложиша… А грамоту утверженую ваше чеснейшее архиерейство соборне написав о патриаршеском поставление, и руки свои к той грамоте приписали» (Посольская книга…, с. 110; ДРВ, XII, с. 365; Шпаков, 1912, с. 394). При этом в тексте Уложенной грамоты о месте московского патриарха ничего не говорится (см.: Идея Рима…, с. 185-193; Шпаков, 1912, прилож., II, с. 37-48; Кормчая, 1653, л. 13-18об. первой фолиации).

Можно ли думать, что во время пребывания в Москве патриарх Иеремия обещал московскому патриарху третье место, но константинопольский собор 1590 г. не утвердил этого порядка и переменил третье место на пятое (ср.: Шпаков, 1912, с. 376-377)? Едва ли дело обстояло таким образом. Следует иметь в виду, что в акте константинопольского собора многие подписи членов собора не являются подлинными (см.: Фонкич, 1974, с. 251-257). Надо полагать, что Иеремия, выехавший из Москвы в мае 1589 г., вернувшись в Константинополь весной 1590 г., поторопился созвать собор и, несмотря на отсутствие большинства его членов, утвердил соборной грамотой поставление Иова; при этом чиновниками патриаршей канцелярии были воспроизведены подписи всех отсутствующих членов собора (см.: Фонкич, 1974, с. 257; ср.: Малышевский, I, с. 337). В этих условиях трудно допустить, чтобы патриарх Иеремия отклонился от первоначального решения и вопреки данному ранее обещанию произвольно изменил место московского патриарха в пятерке патриархов[782].

Можно предположить, напротив, что первоначально было решено определить московскому патриарху пятое место, но затем русские по тем или иным соображениям попытались изменить это решение. Вполне возможно, наконец, что во время пребывания Иеремии в Москве по этому поводу вообще не было принято сколько-нибудь определенного решения. В любом случае возникает вопрос: почему русские настаивают именно на третьем месте? Если считать, что эти претензии основываются на приведенном выше рассуждении Вальсамона, естественно предположить, что с этим рассуждением — как и вообще с мыслью о том, что московский патриарх замещает в пентархии папу римского, — познакомил русских кто-то из греческих иерархов, прибывших в Москву в 1588 г. В частности, на этот аргумент мог указать Арсений, архиепископ Элассонский, который прибыл в Москву вместе с патриархом Иеремией и здесь остался; в 1596 г. архиепископ Арсений был определен к кремлевскому Архангельскому собору с титулом «архиепископ Архангельский», но и до этого (с мая 1589 г.) он находился в Москве, пользуясь покровительством царя и патриарха; 12 января 1592 г. он участвовал в приеме Дионисия, митрополита Тырновского, а 6 марта 1592 г. — в архиерейском соборе, иначе говоря, в интересующий нас период — когда было принято решение настаивать на третьем месте московского патриарха в пентархии — он был в центре московской церковной жизни, будучи при этом особенно заинтересован в упрочении своего положения (см.: Дмитриевский, 1899, с. 31-32). Вполне возможно, таким образом, что именно Арсений и обратил внимание русских властей на текст, позволяющий московскому патриарху претендовать на третье место в пентархии. Существенно, что в основе этих претензий лежит соотнесение московского патриарха и папы римского[783].

Мы видим, что определение московскому патриарху пятого места в пентархии основывается на последовательном передвижении по иерархической лестнице: с отпадением папы римского на его месте оказывается патриарх константинопольский и, соответственно, александрийский патриарх оказывается на втором месте, антиохийский на третьем, иерусалимский на четвертом; соответственно, освобождается последнее, пятое место, которое ранее занимал патриарх иерусалимский и которое заполняется теперь патриархом московским.

Между тем претензии московского патриарха на третье место основываются на непосредственном соотнесении его с папой римским: московский патриарх занимает то место, которое, в соответствии с толкованием Вальсамона, занимал папа римский после того, как Рим уступил иерархическое первенство Константинополю.

Наконец, в контексте осмысления Москвы как Нового Константинополя и Третьего Рима это непосредственное соотнесение московского патриарха и папы римского приводит именно к претензии на первое место в пентархии. В середине XVII в. русские могут утверждать, что московский патриарх, заменив папу римского в пятерке первопрестольных иерархов, возглавил эту пятерку, т. е. занял в ней первое место, принадлежавшее некогда римскому епископу. Так, Арсений Суханов, говоря о преимуществе московского патриарха над константинопольским, заявлял: «…у нас ныне на Москве патриарх вместо костянтинополского, не токмо якож вторыи по римском величаться, но якож и первый епископ римскии, сииречь якож древнии и папа благочестивыи…» (Белокуров, II, с. 94, ср. с. 168-169; ср. Экскурс XIV, с. 453-454). По его словам, московский патриарх так же, как некогда папа римский, возглавляет Вселенскую Церковь, тогда как греческие патриархи оказываются по отношению к нему в подчиненном положении, т. е. на положении митрополитов: «Егда в Цареграде был царь благочестивый един под солнцем, он учинил четырех патриархов да папу в первых; и те патриархи были в одном царстве да пятой папа под единым царем и на соборех собиралися патриархи по его царскому изволению. А ныне вместо того царя на Москве государь царь благочестивой во всей подсолнечной един, и царство его христианское у нас ныне Бог прославил государство московское, якоже и древле у вас [в Византии]; вместо папы устроил государь царь в царствующем граде Москве патриарха, а вместо четырех патриарх на государьственных местех четырех митрополитов» (Белокуров, II, с. 164, ср. с. 87). Соответственно, согласно Арсению Суханову, московский патриарх «украшает… церковь Христову, якоже древний благочестивый папа в Риме» (там же, с. 169, ср. с. 66-67, 160).

Любопытно, что представители Юго-Западной Руси в своих рассуждениях о русской церковной истории также исходят из модели пентархии и так или иначе связывают ее с отпадением папы римского от православия; при этом, однако, делаются другие выводы. Так, Захария Копыстенский говорит в «Палинодии» (1621-1622 гг.), что место отпавшего римского престола заняла русская церковь; он отмечает, в частности, что именно после отпадения Рима в русской церкви появляются святые (см.: РИБ, IV, стлб. 569-570, 773-774; Захария Копыстенский, 1987, с. 230-231, 357). Неизвестный нам читатель Захарии Копыстенского полемизирует с ним, заявляя, что отпадение папы римского не дает канонического основания для создания новых патриарших кафедр. Здесь отмечается, что в древности, если святитель оказывался еретиком, его анафематствовали и вместо него ставили православного святителя; следовательно, отлучение пап-схизматиков в принципе не означает отпадения самого римского престола; что же касается России, то она, по мнению этого читателя, должна быть не под московским патриархом, а под киевским митрополитом (см.: РИБ, IV, стлб. 570, примеч.)[784].

Уместно отметить в этой связи, что реакцией Юго-Западной Руси на поставление московского патриарха явилась Брестская уния (1596 г.): епископы Киевской митрополии обратились к Риму, опасаясь оказаться под властью Москвы; после того как константинопольский патриарх, в юрисдикции которого они находились, учредил в Москве патриаршество, эта угроза представлялась вполне реальной. Мы видели, что Флорентийская уния 1439 г. в свое время обусловила появление русской автокефальной церкви, во главе которой и оказался теперь патриарх московский (см. Экскурс VII, с. 236); в свою очередь, учреждение в Москве патриаршества обусловило — в той или иной степени — заключение Брестской унии. Таким образом, Флорентийская уния 1439 г. и Брестская уния 1596 г. в конечном счете оказываются между собою связанными; однако они связаны не непосредственно, а опосредствованно — Флоренция и Брест оказываются связанными между собою через Москву.

*

Итак, московские идеологи, говоря об учреждении патриаршества в Москве, подчеркивают соотнесенность московского патриарха с папой римским (что естественным образом вписывается в понимание Москвы как Третьего Рима). Отпадение Рима от православия может противопоставляться при этом сохранению православия в Москве, и не случайно в инструкции послам, отправленным в Польшу в апреле 1591 г. с сообщением об учреждении московского патриаршества, о которой мы упоминали выше, это отпадение связывается не с расколом 1054 г., а с деятельностью папы Евгения IV и созывом Флорентийского собора («когда Евгений папа римский составил суемысленный осьмой собор, то с этого времени папы римские от греческой веры отстали» — Соловьев, IV, с. 307; ср.: Флоря, 1991, с. 146); соответственно определяется роль Москвы, не признавшей решения этого собора и оказавшейся оплотом православия, — таким образом, учреждение патриаршества имплицитно связывается здесь с основанием русской автокефальной церкви (см. Экскурс VII, с. 258).

Отпадение папы римского от православия, обусловившее возможность поставления на его место московского патриарха, является вообще — с точки зрения московских идеологов — главным основанием учреждения патриаршества в Москве. Необходимо отметить при этом, что в греческих документах, посвященных этому событию, данный аргумент не фигурирует[785]. Основанием для учреждения патриаршества для греков является наличие в Москве царя.

Москва получает патриарха как Царствующий Град, т. е. на том же основании, которое определило в свое время согласно 28-му правилу Халкидонского (IV Вселенского) собора 451 г. (Правила всел. соборов, I, с. 243-250) особое иерархическое место константинопольского патриарха (см.: Подскальский, 1989, с. 432)[786]; характерно в этом смысле, что начиная с Бориса Годунова Москва называется Царьградом[787]. В грамоте константинопольского собора 1590 г. об учреждении патриаршества в Москве говорилось: «яко един сей есть ныне на земли царь великий православный, да недостойно было учинити воли его» (Посольская книга…, с. 69; ср.: Кормчая, 1653, л. 22 первой фолиации; Регель, 1891, с. 86)[788]. Сходные формулировки фигурируют затем в посланиях александрийского патриарха Мелетия Пигаса к патриарху Иову и к царю Федору Ивановичу от 1593 г. (Регель, 1891, с. 97, 100; Малышевский, II, с. 6, 9) и деяния константинопольского собора 1593 г. (Фонкич, 1987, с. 20; ср. славянский перевод деяний: Деяния 1654 г., л. 10; Скрижаль, 1655, ч. II, с. 30; русский перевод: Порфирий, 1865, с. 243); деяния эти были практически написаны Мелетием Пигасом (см. об этом в его посланиях к Иову и к Федору Ивановичу: Регель, 1891, с. 97, 100; Малышевский, II, с. 6, 9)[789]. Совершенно так же впоследствии в настольной грамоте, данной Филарету Никитичу при его поставлении в «патриархи царствующаго града Москвы» (в 1619 г.), иерусалимский патриарх Феофан говорит о царе Михаиле Федоровиче «яко един ест он ныне на земли царь великий и благочестивый и инаго ныне такова истиннаго во всей вселенней под небесем и под солнцем на земли не обретаю» (Фонкич, 1989-1990, с. 54, ср. с. 50-51; ср.: Доп. АИ, II, №76, с. 203, 208; Кормчая, 1653, л. 26-27, 34 об. первой фолиации).

Характерна в этом смысле реакция константинопольского патриарха Иеремии II, которому в 1589 г. было предложено переселиться в Россию и при этом жить во Владимире как историческом седалище русской церкви; Иеремия, который в принципе склонен был переселиться в Россию (ср. свидетельства Дорофея Монемвасийского и Арсения Элассонского: Лебедева, 1968, с. 93; Дмитриевский, 1899, с. 83, 89) — до этого обсуждались планы перенесения патриаршей резиденции в Киев или другие города Речи Посполитой (см.: Яковенко, 1991, с. 207сл.; Яковенко, 1995, с. 320), — настаивал на том, что патриарх должен находится там же, где находится царь, т. е. в Москве: «занеже патриархе бывают при государе всегда. А то что за патриаршество что жити не при государе, тому статся никак не возможно» (Посольская книга…, с. 37; Шпаков, 1912, прилож., I, с. 120; Шпаков, 1912, прилож., II, с. 141; Николаевский, 1879, с. 404)[790].

Не вполне ясно, какой титул носил бы Иеремия, если бы он переселился в Россию: по свидетельству Арсения Элассонского, он должен был бы именоваться «патриархом Московским и всея России»; в другом месте, однако, Арсений говорит, что Иеремии было предложено «быть патриархом Владимира, Москвы и всей России и называться великим и всей вселенной» (см.: Дмитриевский, 1899, с. 83, 90; Арсений, 1968, с. 260-261); в документах об учреждении патриаршества говорится, что Иеремии было предложено возглавить «патриаршество владимерское и всеа Русии» или «владимерское и московьское» (Посольская книга…, с. 37-39; ср.: Шпаков, 1912, прилож., II, с. 140-144). Как бы то ни было, речь не шла об отказе Иеремии от константинопольской кафедры, т. е., переселившись в Россию, Иеремия оставался бы константинопольским патриархом[791], таким образом, заявляя о своем желании жить в Москве, он фактически исходит из признания Москвы Новым Константинополем, т. е. Третьим Римом. Характерно в этой связи мнение Флетчера, который находился в Москве во время приезда Иеремии и учреждения патриаршества: он полагал, что Иеремия отказался не от московского, а от константинопольского престола и передал свои полномочия митрополиту московскому, который и был возведен в патриархи; таким образом, по мнению Флетчера, константинопольский престол был перенесен в Москву и московский патриарх получил власть и юрисдикцию, принадлежавшую ранее патриарху константинопольскому (см.: Флетчер, 1966, с. 111; Флетчер, 1905, с. 92).

Не менее показателен эпизод, который согласно русским статейным спискам имел место на следующий день после поставления Иова (27 января 1589 г.). Встретившись с Иовом, Иеремия просил у него благословения, на что Иов сказал: «Тако ты мне великий господин и старейший отец, от тебя аз восприял благословение и поставление патриаршеское на великий престол… и ныне тебеж подобает нас благословити». В ответ Иеремия заявляет: «Во всей подсолнечной один благочестивый царь, а впред, что Бог изволит; з д е подобает быть вселенскому патриарху: и в старом Цареграде за наше согрешение вера христьанская от неверных турков изгоняется» (Шпаков, 1912, прилож., II, с. 27; Николаевский, 1879, с. 574-575).

Следует иметь в виду, что уже в 1585 г. среди греков ходили слухи о том, что русский царь собирается провозгласить себя императором в Константинополе (см.: Мальтезу, 1988, с. 70). Такого рода восприятие как русского царя, так и русского патриарха наблюдается у греков и в дальнейшем; так, в 1653 г. в Москву приезжает Афанасий Пателар, бывший константинопольский патриарх, и вручает царю Алексею Михайловичу тетрадь «Слово понуждаемое к русскому царю»: здесь говорится о том, что русский царь должен занять престол Константина Великого, а московский патриарх (Никон) — престол константинопольского патриарха (см.: Фонкич, 1994, с. 29; Соболевский, 1903, с. 368).

*

Отношения между царской и патриаршей властью в Московской Руси в значительной степени определяются тем обстоятельством, что венчание на царство не требовало наличия патриарха. Так, Иван IV в 1547 г., Федор Иванович в 1584 г., Василий Шуйский в 1606 г., Михаил Федорович в 1613 г. были венчаны на царство митрополитами (Иван IV и Федор Иванович потому, что в это время еще не было патриарха, Василий Шуйский и Михаил Федорович потому, что это был период междупатриаршества). Напротив, поставление патриарха предполагало в качестве необходимого условия наличие царя. Лишь в одном случае поставление патриарха предшествовало коронации царя, но это был патриарх Игнатий, признанный затем незаконным: поставление патриарха Игнатия (30 июня 1605 г.) предшествовало коронации Лжедмитрия (21 июля 1605 г.), и было с ней ближайшим образом связано. Характерным образом в дальнейшем патриарх Игнатий признается лже-патриархом на том основании, что он был поставлен «от неправедного царя» («Известие о начале патриаршества в России и о возведении на патриаршеский престол Ростовского митрополита Филарета Никитича и чин поставления его» — Доп. АИ, II, № 76, с. 195).

Весьма показательно в этой связи описание поставления Василия Шуйского в исторических повествованиях о смутном времени. Так, в так называемой «Рукописи Филарета» (см. об этом сочинении: Платонов, 1913, с. 281-291; Черепнин, 1945, с. 101-102) описывается, как после смерти Лжедмитрия и низложения патриарха Игнатия народ, собравшийся на Лобном месте, решает вопрос, кто должен быть сначала поставлен: царь или патриарх; решают, что сначала следует избрать царя, который, в свою очередь, должен избрать патриарха. Ср.: «В четвертый же день по убиению отступника от православия (нового Лютаря) еретика многосквернаго Гриши Отрепьева маия 19 день приидоша на крайнево месте), глаголемое лобное, весь синклит царьскаго величества, митрополити и архиепискупы и епискупы и архимориты и игумены и всяких чинов люди Московского государства, и собрашася весь народ от мала ж и даже и до велика и нача глаголати о том, дабы разослаша грамоты во все окрестныя грады Московскаго государьствия, чтобы изо всех градов съезжалися в царьствующий град Москву вси народи для ради царьсково обирания и да быша избрали в соборную апостольскую церковь патриарха, кого Бог благоволит о патриаршеском избрании. Народи же отвещаху: Наперед же патриарха да изберетца царь на царство, и потом патриаршеское избрание произвольно будет им великим государем». Последняя фраза зачеркнута и заменена следующим текстом: «Яко напреди да изберется самодержавный царь… И сего, аще Господь царя открыет нам, якож древле Саула Израилю, и той убо да изведет патриарха пастыря Богом снабдимой церкви» (Муханов, 1837, с. 1-2; ср. еще: РИБ, XIII, стлб. 582; Попов, 1869, с. 294)[792].

Иначе обстояло дело, между тем, в Византии (в актуальную для русской истории эпоху). Так, например, Никита Хониат («История Мануила Комнина», I, 2), рассказывая о восшествии на престол императора Мануила I Комнина в 1143 г., говорит о наличии патриарха как необходимом условии венчания на царство: патриаршая кафедра в это время пустовала, и необходимо было избрать и поставить патриарха, который, в свою очередь, мог бы короновать императора; так был поставлен патриарх Михаил II, который, по словам Хониата, немедленно «помазует того, кто сам его помазал» (Προβληθείς· ουν δ Μιχαήλ πατριάρχης· έξ αυτής· τον χρίσαντα χρίει) (Хониат, 1835, с. 70; Хониат, 1862, I, с. 67)[793]. Сходным образом Феодор I Ласкарь, провозглашенный императором весной 1205 г., смог венчаться на царство лишь после того, как был избран и поставлен патриарх Михаил IV Авториан; Михаил был поставлен 20 марта 1208 г., и почти сразу же после этого (на Пасху 1208 г.) он помазал и короновал Феодора Ласкаря (см.: Карпозилос, 1973, с. 16-22; ср. Экскурс X, с. 365, примеч. 31). По сообщению Никифора Григоры («Византийская история», III, 1), после смерти императора Иоанна III Ватаца (в 1254 г.) вскоре скончался патриарх; Феодор II Ласкарь, провозглашенный императором, поручил епископам немедленно избрать нового патриарха с тем, чтобы тот его венчал на царство (Григора, I, с. 54-55; Григора, 1862, с. 52-53); Григора при этом путает события (он говорит, что скончался патриарх Герман, который умер в 1240 г.), но он явно исходит из того, что венчание на царство невозможно без патриарха.

Соответственно, когда Дмитрий Хоматин (Хоматиан) в 1227 г. в качестве автокефального архиепископа Охридского помазал и короновал как императора ромеев эпирского деспота Федора Комнина Дуку (который ранее, в 1216-1217 гг., сделал его архиепископом), это вызвало полемику: право охридского архиепископа помазать и короновать императора было оспорено патриархом Германом II (пребывающим в Никее) (см.: Питра, VI, № 113, стлб. 484-485; Принцинг, 1983, с. 34-35, 37-38, ср. с. 41-43; Макридес, 1992, с. 188; ср. Экскурс X, с. 364, примеч. 31)[794].

Таким образом, в Византии не наличие царя определяет наличие патриарха, а наоборот — наличие патриарха определяет наличие царя. Византийские идеи о соотношении священства и царства пытался укоренить в России Максим Грек, который писал в «Сказании ко отрицающимся на поставление»: «…да учится преподобие твое, яко святительство и царя мажет и венчает и утверждает, а не царство святителех [sic!], и сего ради руки их с желанием и благовеинством целуют, аки освященных Богу вышнему, и главу свою приклонь… Убо болыпи есть священство царства земскаго…» (Максим Грек, III, с. 154). То же говорит затем и патриарх Никон в «Возражении или разорении…», цитируя чин венчания на царство: «,,Поставляему царю преклоншу главу и патриарх возложит вверх главы его руку, и глаголет молитву во услышание всем». Зри,… кто кому привилеи дает. Се не царь на патриаршу главу руце возлаг ает, но патриарх на царскую главу» (Никон, 1982, с. 304сл.). Венчание на царство оказывается в такого рода рассуждениях важным моментом, определяющим соотношение патриаршей и царской власти.

То обстоятельство, что на Руси наличие царя определяет поставление патриарха, а не наоборот, соотносит Московское царство с начальным периодом Византийской империи, когда, в соответствии с решением Халкидонского (IV Вселенского) собора 451 г., в Константинополе наряду с императором (царем) появляется и патриарх. Это отвечает пониманию Москвы как Нового Константинополя и московского государя — как Нового Константина (ср.: Успенский, 1996, с. 467, 472 и с. 480, 486-487, примеч. 7, 37 [= Успенский, I, с. 87, 94 и с. 106, 117, примеч. 7, 34]). Соответственно, Московское царство может пониматься — в контексте восприятия Москвы как Третьего Рима и Нового Константинополя — не столько как продолжение, сколько как обновление византийской истории[795].

*

Рассмотренный характер соотношения царя и патриарха отчетливо проявляется при упразднении патриаршества в России в 1721 г. Не случайно упразднению патриаршества сопутствует изменение титула монарха: царь становится императором. Формально ликвидация патриаршества (25 января 1721 г.) предшествовала официальному принятию императорского титула (20 октября 1721 г.), но необходимо иметь в виду, что фактически Петр назывался императором и раньше — по крайней мере с 1708 г. (см.: Успенский, 1982а, с. 224-225 [= Успенский, I, с. 176-177]); итак, если царь учреждав! патриаршество, то император его упраздняет. Вместе с тем восстановление патриаршества в России в 1917 г. разрушает традиционную для России корреляцию, при которой наличие царя определяет наличие патриарха. В этом специальном смысле — как это ни парадоксально — упразднение патриаршества в 1721 г. оказывается в большем соответствии с традицией, чем его восстановление в 1917 г.