В основе обряда поставления на царство как Бориса Годунова (1 сентября 1598 г.), так и Лжедмитрия (21 июля 1605 г.)[197]лежит чин поставления на царство предшествующих царей — Ивана IV и Федора Ивановича, который, в свою очередь, восходит к чину поставления на великое княжение Дмитрия Ивановича, внука Ивана III, в 1498 г. (см. Экскурс I, с. 109сл.). Вместе с тем как чин поставления Бориса Годунова, так и чин поставления Лжедмитрия отчасти выпадает из традиции, отличаясь как от предшествующих, так и от последующих русских чинов[198]. До нас дошел лишь чин поставления на царство Бориса Годунова (см.: Доп. АИ, I, № 145, с. 239-249; ср. фрагмент [речь Бориса Годунова, обращенная к патриарху]: ААЭ, II, № 8, с. 54-56); чин поставления Лжедмитрия не сохранился, однако мы можем судить о нем по описанию Арсения Элассонского (см.: Дмитриевский, 1899, с. 103-105).

Так, при поставлении на царство Бориса Годунова после миропомазания и причащения патриарх вторично возложил венец — в этом качестве выступала так называмая шапка Мономаха — на главу царя с возглашением άξιος· (Доп. АИ, I, № 145, с. 248)[199]. Несомненно, здесь имело место стремление определенным образом сочетать русский и византийский обряды: действительно, провозглашение άξιος при возложении царского венца (коронации) вслед за помазанием было принято в византийском обряде поставления на царство (см., в частности: Барсов, 1883, с. 8; ср.: Маджеска, 1997, с. 3-4).

Именно сочетание русского и византийского обрядов поставления на царство, по всей вероятности, и обусловило необходимость вторичного возложения венца (шапки) после миропомазания и причащения. Если в византийском обряде помазание на царство предшествует возложению царского венца, то в русском обряде, напротив, оно совершается после возложения венца. При поставлении Бориса Годунова на царство в соответствии с русской традицией, на него был сначала возложен венец и после этого совершено миропомазание; затем, однако, царский венец вновь был возложен на главу уже помазанного на царство царя, что соответствовало тому порядку, который был принят в Византии[200].

Перед помазанием на царство византийского императора константинопольский патриарх читал особую молитву, в которой упоминалось о помазании царя Давида. Эта молитва (в славянском переводе она начинается словами: «Господи, Боже наш! Царю царствующим и Господь господствующим…») вошла и в московский чин поставления на престол, однако здесь она предваряла самый обряд поставления, т. е. читалась перед возложением царских регалий, и таким образом не была непосредственно связана с помазанием[201].

Вместе с тем при поставлении Бориса Годунова в 1598 г. сразу же после помазания и причащения царя патриарх читал другую молитву, сходную как по содержанию, так и по форме: «Бог Богом и Господь Господем…»; и здесь, опять-таки, упоминалось о помазании ветхозаветных царей — Саула, Давида и Соломона (Доп. АИ, I, № 145, с. 248). В других чинах поставления на царство данная молитва не упоминается; если принять, что эта молитва восходит к той же греческой молитве, можно, опять-таки, усмотреть своеобразное объединение русского и византийского ритуала. Вторичное упоминание темы помазания в молитвословии отвечает при этом вторичному возложению царского венца.

Таким образом, чин поставления на царство Бориса Годунова обнаруживает некоторые особенности, которые отличают его от предшествующих русских чинов венчания на царство и, напротив, приближают к соответствующим чинам византийским. Можно предположить, что при его составлении было использовано описание поставления византийских императоров («Чин и устав о венчании и о поставлении царском»), которое в 1561 г. привез в Москву Иоасаф, митрополит эврипский (см. Экскурс I, с. 110, примеч. 1); видимо, не случайно в сборнике, где содержится перевод этой книги (РГАДА, ф. 187, № 30), представлены чины венчания на царство Федора Ивановича и Бориса Годунова (см.: Тихонюк, в печати). Тем более важно отметить, что и в данном случае был совершен обряд миропомазания, полностью тождественный тому, который совершается после крещения и отличающийся, тем самым, от помазания византийских императоров. По-видимому, миропомазание, совершенное над Федором Ивановичем при его поставлении на царство, определило традицию, от которой уже невозможно было в дальнейшем отклониться.

Надо полагать, что ориентация на византийскую традицию при поставлении Бориса Годунова была обусловлена тем обстоятельством, что Борис был выборным царем: впервые в русской истории право на престол определялось не династическим принципом, а избранием[202]. В «Соборном определении об избрании царя Бориса Федоровича Годунова» специально обосновывалась законность выборного царя со ссылками на примеры Византии (ААЭ, II, № 6, с. 15-16; ср.: Белякова, 1991, с. 90)[203].

Вместе с тем Борис Годунов был первым русским царем, который был венчан на царство патриархом, подобно тому, как это в свое время было принято в Византии; предшествующие цари — Иван IV и Федор Иванович — венчаны были митрополитами.

Знаменательно, что Борис Годунов выбрал для своей коронации день 1 сентября, т. е. праздник Нового года: это было началом нового года и новой эры. Это было, по-видимому, очень значимо: не случайно Борис, который был избран на царство 21 февраля 1598 г., отложил венчание на царство на целых полгода. Заслуживает внимания в этой связи сообщение Жака-Огюста де Ту о том, что Лжедмитрий тоже хотел короноваться 1 сентября и лишь под давлением обстоятельств должен был перенести коронацию на более ранний срок (см.: Устрялов, I, с. 339).

Вторичное возложение венца имело место и при поставлении на царство Лжедмитрия, однако на этот раз оно объясняется не византийским, а западным влиянием (причем речь идет в данном случае о двух разных венцах, а не об одном и том же, как это имеет место при поставлении Бориса Годунова).

Действительно, при своем поставлении на царство (30 июля 1605 г.) Лжедмитрий был коронован дважды: сначала в Успенском соборе патриарх Игнатий возложил на него корону, присланную Ивану IV австрийским императором, после чего в Архангельском соборе архиепископ Арсений Элассонский возложил на него так называемую шапку Мономаха, т. е. царский венец (см.: Дмитриевский, 1899, с. 104-105, ср. с. 92). Итак, Лжедмитрий венчается в первую очередь императорской короной и уже затем, дополнительно, — царским венцом.

Венчание шапкой Мономаха и именно в Архангельском соборе — у гробниц предков — призвано подчеркнуть наследственные права поставляемого монарха (это произошло в приделе св. Иоанна Лествичника у гробниц Ивана IV и Федора Ивановича)[204]; между тем венчание императорской короной обнаруживает претензии Лжедмитрия на императорский титул и свидетельствует вообще о его западной культурной и политической ориентации. Лжедмитрий назывался «цесарем» и «императором»[205]; при этом выражения «цесарь» и «император» выступают как синонимичные наименования.

Посещение гробниц предков в Архангельском соборе входило вообще в процедуру русского возведения на престол (начиная с поставления Дмитрия-внука в 1498 г., см.: РФА, III, прилож., №№ 16-18, с. 613, 619, 624-625), однако в других случаях это происходило уже после литургии и, следовательно, после миропомазания и причащения, причем цари уже не снимали здесь с себя венца; вслед за тем цари посещали Благовещенскую церковь и уже оттуда направлялись в царские палаты (см.: Барсов, 1883, с. 65, 89, 97, 106; Идея Рима…, с. 93, 120; СГГД, II, № 51, с. 84-85; СГГД, III, № 16, с. 86; ДРВ, VII, с. 33-34, 297-299, 365-368, 470-473; ПСЗ, II, №№ 648, 931, с. 66-67, 437-438; Леонид, 1882, с. 34-35; Шпаков, 1912, прилож., II, с. 124). Между тем Лжедмитрий отправился в Архангельский собор непосредственно после венчания императорской короной и другими царскими регалиями в Успенском соборе, но до литургии: вслед за коронацией в Архангельском соборе он, по свидетельству Арсения Элассонского, пошел в «великий храм пречистой Богородицы», и там началась литургия (см.: Дмитриевский, 1899, с. 107); надо полагать, что он вернулся в Успенский собор, где и произошло помазание на царство[206]. Итак, в соответствии с русской традицией венчания на царство Лжедмитрий короновался перед миропомазанием, но обряд коронации был при этом дублирован.

Показательно, что именно после коронации Лжедмитрий начинает называть себя «цесарем» или «императором»; до этого он именовал себя «царем» (см.: СГГД, II, №№ 87-92, 94, с. 197, 199, 200-207, 210-211); вместе с тем титул «царь» и после коронации может фигурировать в грамотах, предназначенных для внутреннего употребления (см.: АИ, II, №№ 56-62, 64, с. 70-73, 76-77, 79). Ср. в этой связи послание Лжедмитрия королю Сигизмунду III от 5 сентября 1605 г., извещающее о том, что он короновался и помазался «не только как император обширной державы Московской, но и как король всех королевств татарских» («non modo in Imperatorem longe lateque patentium Dominiorum nostrorum, verum etiam in Regem universorum Tartariae Regnorum, quae multo abhinc tempore Monarchiae nostrae parent, coronati et Sanctiss. Chrismate inuncti sumus» (Чампи, 1827, c. 65, № VI; РИБ, I, стлб. 41); ср. также сходное послание Юрию Мнишку от 16 августа 1605 г. (СГГД, II, № 95, с. 212).

Первоначально Лжедмитрий называет себя «цесарем», причем слово «Caesar» фигурирует и в его латинском титуле (см.: СГГД, II, №№ 95, 99, 102, 104, с. 212, 220, 224, 227, ср. № 93, с. 207); такое наименование впервые встречается в послании Юрию Мнишку от 16 августа 1605 г., сообщающем о коронации и миропомазании «по древнему обычаю нашему» (СГГД, II, № 95, с. 212). Вместе с тем, начиная с послания папе Павлу V от 30 ноября 1605 г., в латинском титуле Лжедмитрия встречается последовательно наименование «Imperator» (СГГД, II, №№ 107, 108, 109, 110, 114, 116, 118, 123, 127, 128, 129, 130, 131, 132, 136, 137, с. 233, 234, 236, 237, 250, 251, 254, 265, 275, 277, 278, 279, 281, 282, 287, 288); сохранился русский документ с собственноручной подписью Лжедмитрия: «In Perator» (СГГД, II, № 105, с. 229; Устрялов, I, прилож.)[207]. В то же время по-русски Лжедмитрий продолжает именоваться «цесарем» (см., например, его грамоту клиру львовской Успенской церкви от февраля 1606 г.: СГГД, II, № 130, с. 279; ср. еще: СГГД, II, № 100, с. 221; Тургенев, II, № 77, с. 96; Устрялов, II, С. 206), хотя в грамотах, предназначенных для внутреннего употребления, может употребляться и форма «царь» (см.: АИ, II, №№ 56-62, 64, с. 70-73, 76-77, 79).

По-видимому, форма «цесарь» воспринималась как славянский эквивалент иноязычного титула «император» Необходимо иметь в виду, что в польском языке, на который ориентировался Лжедмитрий, слово cesarz (casarz) было в это время обычным наименованием для императора: слово imperator было мало употребительным (см.: Сл. польск. яз. XVI в., III, с. 164-169; ср. там же, VIII, с. 520). Форму «цесарь» можно найти в древнейших русских церковнославянских текстах, особенно певческих: она восходит к форме «цьсарь», сохранявшейся до падения редуцированных, и отражает книжное произношение буквыъкак [е] (см.: Успенский, 1987, § 7. 5. 3, с. 92-102; Успенский, 1988 [= Успенский, III, с. 143 сл.); однако во времена Лжедмитрия эта форма была прочно забыта и, несомненно, воспринималась как полонизм. Ср. в этой связи слова Лжедмитрия в показаниях его секретарей Яна и Станислава Бучинских: говоря о том, что после коронации и миропомазания Марину поминали как «благоверную цесареву», Лжедмитрий, будто бы, заметил: «а сами де они то знают, что посяместа опричь римской веры в греческой вере цесаря не бывало» (ААЭ, II, №48, с. 109; ср.: РИБ, XIII, стлб. 80-81); таким образом, слово «цесарь», по-видимому, соотносится в это время со словом «император» и противопоставляется слову «царь»[208].

Итак, при венчании на царство как Бориса Годунова, так и Лжедмитрия имело место вторичное возложение венца, однако в одном случае оно объясняется византийской ориентацией, в другом — ориентацией западной. В обоих случаях при этом чин поставления на царство в целом основывался на русской традиции, в рамках которой и были осуществлены соответствующие модификации.